Единственные

Когда Игорь находит Николу на берегу реки, солнце уже заходит за горизонт, погрузив землю в алеющие сумерки. Обнаружив, что омеги нет дома, он, преисполненный глубинной злостью, прорастающей корнями в тревогу, хватился не сразу. Но шли часы, вечерело, а мужа не было. — А где Никола? — потрескавшимися губами шепчет Милуш, когда он протягивает ему кружку воды, помогая напиться. — Придет скоро, — ласково, успокаивающе отзывается Игорь, поглаживая спутанные пшеничные пряди и кося взгляд за окно, за которым уже темнеет. Убедившись, что опоенный травами Милуш вновь уснул, он выходит из избы, проходясь по двору. Но Николы нигде нет — ни в служилых избах, ни в хлеве, ни в коровнике, нигде. Зато Игорю с охотой рассказывают, как его муж, выйдя из дома с черными глазами, в которых цвета почти и не было видно, бросился с кулаками на Федора безо всякого на то повода, и бросился так, что трое насилу оттащили. На то Игорь лишь молча, сдержанно кивает, не подкидывая поводов для сплетен о своей семье, что и так была у всего двора на устах, больше чем обычно. Поняв, что нигде на дворе и в городище омеги не найти, Игорь выходит к полю, уходя все дальше и дальше, и наконец обнаруживает Николу на крутом берегу реки, сидящим земле у березы. «Вид у него безумный!» — мелькает в голове альфы, и это отдается давящей по плечам тяжестью. — Никола, — присев на корточки рядом, он окликает мужа, что даже взгляда на него не переводит, так и продолжает смотреть куда-то вперед и никуда одновременно, обнимая руками колени, — Никола? Ответа нет — омега и плечом не ведет, будто не видит и не слышит. — Пойдем домой, — в конце концов произносит Игорь, ощущая, как по крови растекается тяжелая, наливающаяся металлом усталость. — Зачем? — разомкнув слипшиеся губы, едва слышно отвечает Никола, переводя на альфу размытый, расфокусированный взгляд. — Пойдем, — вторит Игорь. — Мне некуда идти, — безлико отзывает омега, и уголки бледных губ расходятся в пугающем подобии улыбки. — В смысле, некуда? — Игорь протягивает к нему руки, и Никола, резко вздрогнув, отмирает, оскалившись и почти зашипев, пытается отползти назад, ударяясь затылком о березу. Начинается борьба, куда более яростная, чем можно было бы ожидать. Озверев, Никола отбивается так, словно альфа пытается его убить, а не поднять с земли — перекатывается по земле, стремится расцарапать лицо, оттолкнуть ногами и руками, будто бы от этого зависит его жизнь. Но в конце концов, глухо зарычав, Игорь прижимает его лицом к земле, придавив всем телом. Еще несколько минут Никола дергается в бесплодных попытках сбросить с себя альфу, а затем замирает так же резко, как несколько десятков минут назад начал бесноваться. Убедившись, что омега больше не стремится ударить и сбежать, а лишь тяжело и часто дышит, Игорь плавно отстраняется. Никола на то не реагирует, даже не пытается перевернуться на спину, и в итоге, поднявшись, альфа подхватывает на руки и его. — Хватит, — шепчет Игорь, касаясь губами испачканного землей и испариной виска, — просто пойдем домой. Никола резко обмякает в держащих его руках, опуская голову и отворачиваясь. Пока альфа несет его обратно к дому, он ничего не говорит, лишь скользит невидящим взглядом по земле. «Один омега едва дитя не потерял, другой с ума сошел», — тем временем думает Игорь, ощущая, как губы расходятся в горькой усмешкой, — «Вот тебе и любимец Богов…». Он проносит Николу на руках до самого двора, но идет не к крыльцу избы, а к бане, отворив которую, наконец опускает омегу. — Ты холодный весь, — качает головой Игорь, стоически выдерживая мрачный взгляд и опасаясь новой вспышки гнева. Но ее не случается — забравшись в угол предбанника на лавку и уперевшись в стену взглядом, Никола не мешает ему растапливать баню. Затем не мешает подхватить себя за руку, утянуть в парную, в которой он стягивает с него мятый и порванный сарафан, усаживая на полку. «Я…я не должен был говорить с ним так резко», — с горечью думает Игорь, всматриваясь в сгорбленный ряд топорщащихся из кожи позвонков, — «Как я мог вообще подумать, что он Милушу зла пожелает…». И тут же отяжелевшее сердце укалывает ядовитым сомнением, тревогой — тоже ли самое для Николы Милуш и его, точнее их, нерожденное дитя? Отринув это чувство, Игорь набирает таз воды, промывая волосы омеги, натирая щёлоком, мягко касаясь тонкой кожи. «Худой такой…», — думает он, выжимая тонкие пряди и на мгновение утыкаясь носом в длинную шею, — «Столько лет прошло, а ведь он совсем такой как тогда…». За все время в бане Никола не отзывается мужу ни словом, ни жестом, после покорно позволяя укутать себя в чистую простынь и донести до избы. — Я на лавке лягу, — только лишь произносит он, когда они наконец переступают порог дома. Игорь переводит взгляд на лежанку, затем на лицо Николы, и тяжело вздохнув, подходит к сундуку, доставая несколько зимних одеял, призванных смягчить ложе. «Нет сил с ним спорить», — думает он, укутывая отвернувшегося к стене Николу, — «И так насилу увел…». «Забрал меня…помыл даже, в бане прогрел… Лучше бы бросил…», — а тот сжимается, ощущая, как мужская рука гладит еще не высохшие волосы, и от этой ласки в груди растекается яд, — «Так было бы легче, даже…правильнее… Лучше сразу…». Никола сворачивается калачиком, стремясь сжаться, занять как можно меньше пространства, сожалея о том, что не может исчезнуть вовсе. Еще какое-то время Игорь сидит рядом с ним, едва ощутимо поглаживая, а затем с подавленным, тихим вздохом поднимается, отходя к лежанке, на которой спит Милуш. Убедившись, что сон омеги крепок, он касается бледного лба поцелуем, поправляет лежащие рядом подушки, стягивает рубаху, укладывая ее рядом, окутывая запахом. «Как разорваться теперь меж ними…», — устало думает он, растирая гудящие виски, — «Обоим нужен, обоих чуть не проглядел…», — обернувшись через плечо, он бросает взгляд на свернувшегося клубком Николу, — «Самонадеянный олух, думал, смогу каждому дать то, что нужно, а вон как вышло…». Вид бледного, потерявшегося в подушках и одеялах Милуша колет грудь, и это чувство усиливается, когда, заворочавшись, омега прижимает к себе рубаху ближе, трогательно сморщив аккуратный нос. «Маленький мой, цыпленочек…», — наклонившись, Игорь целует искусанные губы, проходится устами по всему лицу, — «Натерпелся сегодня…без вины виноватый, спутался с нами…». Убедившись, что лицо омеги разгладилось, а дыхание выровнялось, он возвращается к лавке. Она слишком узка, чтобы лечь рядом, поэтому, стянув покрывало с соседней, Игорь садится прямо на пол, кося взгляд на Николу. Тот лежит с закрытыми глазами, но что-то подсказывает альфе, что едва ли спит. «Мало ли…вздумает снова убежать», — погладив узкую спину, Игорь растягивается на полу, прикрывая глаза, — «Так точно услышу, проснусь…». Утро встречает их тяжестью, расплывающейся и придавливающей неловкостью, которую можно почти что кончиками пальцев ловить. Проснувшийся достаточно рано, едва сомкнувший глаза за ночь Никола вставать не торопится — так же лежит, свернувшись калачиком, пока до его плеч не дотрагивается мягкая ладонь. — Проснулся? — робко вопрошает Милуш, и звук родного голоса проходится по онемевшему телу омеги плетью. — Да, — резко сев, Никола кивает. «Надо…надо воды принести?», — рассеяно думает он, оглядывая дом так, будто бы впервые находится в нем, — «У нас вообще есть…еда?». Но голода он не чувствует, и, переведя взгляд на Милуша, молча поднимается с лавки, переходя за стол, едва ли понимая зачем. И, прежде чем второй омега успевает сказать еще что-то, отворяется дверь — то Игорь вносит ведра воды и ставит на стол хлеб, испеченный кем-то из соседей. — Поговорить нам троим надобно, — произносит он, растирая гудящие виски пальцами. — Нечего здесь обсуждать, — безлико отзывается Никола, поднимая наконец опустевшие, усталые глаза, — Я все и так понимаю. Я виноват. Перед вами обоими. Минувший день заставил пережить слишком глубокое эмоциональное потрясение, и вместо пылающего пожара гнева, прожигающей кости ярости, внутри осталось ровное и серое пепелище. Но и покоя в том не было — хотя сейчас Милуш уже выглядел если не вполне здорово, то точно лучше, чем вчера, перед глазами Николы замерло его бледное, болезненное лицо, обескровленные губы, лик, что ощущался как приговор, что отменить было невозможно. Повисает вязкая, тягучая тишина, равномучительная для всех троих. Игорь, что все утро стремился подобрать слова, разом теряет их — выраженное Николой сожаление упрочняет собственное чувство вины, и вместе с тем, другая его часть, слишком хорошо помнящая вес ослабшего, кровавящего мужа, требует сделать что-то, что точно обезопасит омегу. Первый не выдерживает Милуш — сглотнув поднимающийся по горло комок, он пересаживается к Николе, обхватывая окоченевшую спину и утыкаясь лицом в плечо. Ощутив запах липы, тот прикусывает губу, чувствуя, как челюсть немеет. — Нет, — вздрогнув, Никола осознает, что Милуш дышит слишком коротко, рвано, словно боится выпустить лишний воздух из груди, — Не надо, только не плачь!.. Отмерев, он поворачивается к омеге, обхватывая его плечи. — Я так переживал, — шепчет тот, — что ты ушел, не возвращался!.. Сглотнув поднимающийся и по его груди ком, Никола закрывает глаза, ощущая, как вопреки горячим рукам, что крепко обнимают его, скованность только множится. Спустя несколько мгновений к ним подходит и Игорь, становясь рядом и смыкая объятие на обоих. Серчать на Николу сил не было никаких, особенно такого — с потухшим взглядом, осунувшимся лицом, едва выдавливающим из себя полслова. — Это я виноват, — глухо произносит Игорь, касаясь устами темени омеги, — не заметил вовремя злость твою, обиду! Прости меня! — Это вы простите… — едва шевеля губами неслышно отзывается Никола. Игорь крепче смыкает объятье меж ними, и они стоят в нем долго, силясь прожить навалившуюся пудовым камнем горечь. Тихие всхлипы Милуша мешаются с глубоким дыханием альфы, а Никола чувствует себя ни живым, ни мертвым — будто ни здесь, ни в этой избе, ни на этой лавке, а где-то далеко-далеко, и весь мир ощущается будто сквозь пленку склизкой тины. — Я знаю, что зол ты на меня, что взревновал, — опустившись на колени перед омегой, Игорь подхватывает ледяные руки, — От того и… — Пожалуйста, не надо об этом всем… — отзывается Никола, едва смотря на мужа, — все былое, забудем и будем дальше жить… Игорь, крепче сжав его руки, переводит взгляд на растерянного Милуша. «Он меня боится теперь…ненавидит, точно, почти что ненавидит…», — с глухим отчаянием думает Никола, когда после неловкой своей тяжестью трапезы альфа оставляет их одних, — «А если…если бы это все-таки случилось, как бы я в глаза ему смотрел?». — У тебя лицо совсем обгорело, — протягивает Милуш, коснувшись бледной щеки, — и обветрилось… От мимолетного ощущения пальцев на коже Никола вздрагивает, будто его углем обжигают. А Милуш, поднявшись с лавки, отходит к полкам, и, порывшись на них, достает из угла маленький горшочек. Намочив прямо в кувшине чистое полотенце, он возвращается к Николе, садясь рядом и мягко протирая шелушащееся лицо, после нанося терпко пахнущую мазь. «Вот…ходил так где-то по полям, обгорел», — сетует Милуш, ощущая как сердце, что зашлось в волнении с самого пробуждения, продолжает учащенно биться, отдаваясь болью за ребрами, — «Потом на лавке спать лег…и Игорь на полу, что меж ними там случилось?». — Ты меня ненавидишь? — не выдержав, наконец вопрошает Никола, подхватывая в свои руки осунувшееся запястье. — Нет, — слабо улыбнувшись, Милуш откладывает горшочек с мазью в сторону, накрывая руку рукой, — вовсе нет. — Почему? — искренне вопрошает Никола, ощущая, как в опустевшей груди что-то проваливается еще глубже и дальше. — Я знаю, что ты не со зла, — тихо произносит Милуш, прислонив холодную руку к своей щеке, — и что на самом деле ты меня любишь. «В этом-то все и дело…так люблю, что все ломаю, вот и вся моя любовь», — Николовы губы надламываются в усмешке, — «Какой человек, такая и любовь…». Тело наливается тяжестью, и боль перемешивается с тихой, едва ощутимой нежностью — ему ужасно необходимо ощущать прикосновения омеги, и одновременно невыносимо находится рядом с ним. «Не сказал», -думает Никола, — «Не сказал, что сам меня любит… Не заслуживаю больше…», — и эти мысли теперь причиняют не жгучую, пронзающую до костей боль, а порождают глубокое и тихое отчаяние, — «Да и сам виноват… сам все разломал между нами… Мне надо было принять…смириться, что я буду третьим для него теперь… Сначала Игорь, потом ребенок, и опосля я только… А теперь мне даже и третьим не быть…». И пока каждая его мысль травит пуще предыдущей, Милуш, подавшись вперед, упирается лбом в лоб, уложив ладонь на шею. — Жизнь пройти — не поле перейти, — тихо произносит он, — все будет нормально, все наладится… Я ведь и правда был неправ, не надо было мне тебе указывать, как говорить с Игорем! «Разозлил его, а ведь видел, что ему и так тяжко…вот и получилось, что получилось», — думает он, ощущая, как глубинная грусть оплетает сердце, прорастая колкими цветами, — «Быть может, со временем, сладится обратно…». Прикрыв глаза, он чуть отстраняется, но только лишь чтобы вновь податься вперед, едва ощутимо коснувшись дрожащими губами замерших уст. Поцелуй, медленный и робкий, будто бы первый, приносит горящую в костях горечь, но они один из омег не торопится его разомкнуть. — Все будет хорошо, — наконец вторит Милуш, улыбаясь вопреки повлажневшим глазам, — все наладится! Никола отвечает ему кривой улыбкой, на что он вновь прислоняется ближе, смыкая объятие. — Что тебе лекарь сказал? — сглотнув в пересохшем горле, вопрошает Никола, опуская глаза к животу. Он бы хотел прикоснуться к Милушу сам, но даже при тени мысли об этом кончики пальцев начинает болезненно покалывать. — Что лучше несколько дней больше лежать, не носить ничего, — отвечает тот, поглаживая живот, — все в порядке, Нурсул справится без меня, там много других слуг… — Значит, дома сегодня будешь? — сам не зная зачем, уточняет Никола. — Да, — кивает Милуш — Может…ты тоже останешься? — Да нет, надо… — Никола слабо качает головой: «Надо проверить, что там на дворе…два дня считай толком ничего не делал, в дрязгах варился, упущу все, плохо будет, они только и ждут… Свято место пусто не бывает, оступлюсь, нажалуются Святославу…». — Останься, — с большей уверенностью произносит Милуш, сжимая его ладонь, — да на тебе самом лица нет! Спал на лавке, разве выспишься?! — Тебе ведь надо свои травы пить — но на восклицания Никола предпочитает не отвечать, — А от них в сон клонит, да? Поднявшись с места, он добивается того, чтобы омега принимает все принесенные лекарем снадобья. Милуш покладисто пьет отвары, мажет на живот мазь, но Николу не отпускает — утягивает за руку на постель, обнимая и прижимая к себе. Тот не сопротивляется, но только лишь дыхание омеги становится глубоким и ровным, тихо поднимается. «Пусть отдыхает…», — Никола целует щеку Милуша, ощущая, как темная бездна внутри обнимает сердце черными, холодными руками. И спустя несколько часов тот просыпается, не находя возлюбленного рядом. «Вот…ушел…», — вздохнув, он сворачивается калачиком, прижимая одеяло, пахнущее смешением запахов ближе, — «Опять ушел…». — Запрети лекарю давать Николе подавляющее травы! — едва завидев на пороге пришедшего проведать его альфу, произносит Милуш, — и ему скажи, без твоего наказа он не перестанет… — Тебе же снова плохо станет, разве нет? — хмурится Игорь, подходя к постели и садясь рядом. — Не хуже, чем ему, — качает головой Милуш, прислоняясь к груди альфы щекой, — Они дурно на него влияют… Ему плохо от них. И вон, дождался, как я усну и убежал… «И то верно», — думает Игорь, кивая и касаясь губами темени Милуша. — Болит живот? — вопрошает он. — Нет, — омега качает головой, — завтра уже выйду во двор… Ты злишься на него? Вы поругались ведь из-за меня, верно? — Не знаю, — вздыхает Игорь, — я за тебя так перепугался тогда, да, отчитал его… Но я не думал, что он сам так тяжело это воспримет, хотя, дурак… Надо было и его успокаивать, а я накричал… — и в голосе альфы сквозит неприкрытое сожаление, — а теперь он как сам не свой! «Да…», — Милуш утыкается в его бок, — «Сам не свой, вот именно!» Оставшиеся отвары Николы он выливает сам, тратя чуть появившиеся силы на то, чтобы освежить избу — хорошенько проветрить, сменить постель. — Ты не видел кувшин с отваром моим? — хмурится Никола, не находя вечером нужного. — Я его вылил, — признается Милуш, подхватывая руки омеги и готовясь мужественно принять волну гнева и раздражения за свое самоуправство, — не надо их пить тебе! — За меня решил, значит? — но теперь он лишь устало усмехается. — Да, — кивает омега, и уголки его губ едва заметно дергаются, — Если ты это только ради меня делал — значит, и я решить могу! «Думает, в травах только дело… Что я от них такой… А я ведь по сути своей такой…», — Никола скользит взглядом по серьезному, сосредоточенному лицу, — «Что ж, пусть так…пусть так». — Я…я так много злого тебе сказал, — наконец произносит он, через силу выдавливая царапающие слова из горла, едва ли ощущая их правдой для самого себя, — Я не думаю так на самом деле. «Да…и я знаю, что ты жалеешь, что сказал их, но хочешь ли ты от них отказаться? Он ведь теперь пуще прежнего думает, что я лишь терплю его с собой…», — с глубокой тоской думает Милуш, — «Ревнует…». — Разве ты не гневаешься на меня? — добавляет Никола. — Нет, — улыбается Милуш, подхватывая его руку. «Действительно, когда он гневался вообще…», — с усмешкой думает Никола, — «Разве что тогда, из-за сплетен… Малое дело, сейчас он имеет право злиться на меня куда сильнее… И лучше бы он злился! Злился, кричал…», — он прикусывает губу, ощущая, как молочная сладость липы душит, — «А так…так простил меня легко, словно…словно я и не значу ничего для него…». — Я… знаю, что теперь не все ладно между нами, — протягивает Милуш, — но… я не хочу и никогда не хотел, чтобы мы стали просто двумя мужьями одного альфы, — он прислоняется к Николе, укладывая голову на плечо, — я… я люблю тебя. «Может…может, нам просто нужно больше времени», — думает он, прикрывая глаза, — «Понять, как мы…как мы можем все вместе быть». А Николе тем хуже от того, что Милуш не отстраняется, не наказывает его молчанием, не проклинает почем зря. Вина, рожденная на пепелище гнева, воистину бездонна — кажется, сколько не положи в нее теплых слов и ласковых прикосновений, не исчерпается. Ночью он оказывается в центре постели, между двух обнимающих рук, но холод в теле множится, а сон едва ли приходит хоть бы на час. — Я…я лучше немного в бане поживу, — произносит Никола спустя два дня, в течение которых в их доме выстраивается донельзя хрупкий, иллюзорный мир, во многом держащийся на том, что они, будто опасаясь, что другой сделан из хрупкого весеннего наста и надломится на всяком лишнем вздохе и слове, едва ли позволяли себе говорить о главном. — Нет, — поджав губы и резко подняв голову произносит Игорь, — Никуда ты не пойдешь! — Я не могу уснуть тут, — просто произносит Никола, — не сплю вторую ночь уже. «Я…дед всегда говорил, что от омеги зависит, будет в доме лад или нет», — с горечью думает Милуш, смыкая пальцы на переднике и чувствуя, как сердце замирает, сжимаясь, — «А я выходит…совсем плохо справляюсь!». — Так будет лучше, — добавляет Никола, — я немного там побуду и вернусь, — и произносится это исключительно, чтобы успокоить тревожный взгляд карих глаз. — Давай лучше я с Нурсулом побуду пару ночей, — качает головой Милуш. — Ни один из вас никуда не пойдет, — твердо произносит Игорь: «Итак на ладан дышит, еще разбрестись нам не хватало! Нельзя его пускать никуда, да и Милуша тоже!», — возьми трав для сна, с ними будет лучше. Кончается все тем, что Николу никуда не пускают, но, дождавшись глубокой ночи, он тихо поднимается с лежанки, уходя из избы сам, и поутру Игорь и Милуш просыпаются одни. — Ты что, тут спал? — придя в баню, тихо вопрошает Милуш, сжимая костлявую руку. — Да, — кивает Никола, собирая с лавки скупую лежанку из тонкого одеяла да первой попавшейся в руки подушки, — не переживай, нормально все. — Возвращайся, — вздыхает Милуш, упираясь лбом в его плечо, — почто тебе тут? И неудобно ведь… — Все хорошо, — ровным тоном отзывает Никола, разводя губы в бледной улыбке, — так лучше будет. Высыпаюсь лучше тут, да и… — Никола, — прерывает его Милуш, смыкая руки на предплечьях и получая в ответ молчание, — Если ты думаешь, что все повторится, что я снова…слишком сильно расстроюсь, хватит уже! — он разворачивает омегу к себе, заглядывая в ровное, отстраненное лицо, — Не грызи себя! «Да и им вдвоем лучше», — думает Никола, ощущая теплое прикосновение к своим устам, — «Со мной словно на бесконечной тризне…». «Плохо его тут оставлять, плохо!», — с отчаянием думает Милуш, осознавая, что Никола едва ли отвечает на его поцелуй, — «Но…но заставлять в избу идти силой…правильно ли? Все твердит, что все хорошо, да ничего не хорошо!». Такие же размышления терзали их альфу. Денно телом находящийся с дружиной, переносящий бревна для терема, тренирующий молодняк, мыслями он бесконечно прокручивает всякое слово, сказанное мужу — сказанное, и будто не услышанное, и от того слабое, впустую существующее. Оставшись к вечеру один в гриднице, Игорь ощущает тяжесть этих мыслей особенно сильно. Опустившись на лавку, он скользит по помещению невидящим взглядом, пока не натыкается на чарку браги, оставленной кем-то из альф. «Нет, это не выход», — нахмурившись, Игорь с досадой мотает головой, останавливая проснувшийся в теле импульс, — «Тем более сейчас, у меня два омеги ослабших…». Вздохнув, он растирает виски ладонями, — «Был бы папа рядом, он бы сказал что-то мудрое», — лицо его искажается в тоске, — «Хотя, едва ли бы он одобрил то, что я со своей семьей сделал… Олухом Никола меня называет, да разве не прав?...». Просидев еще какое-то время наедине со своими мыслями, он выходит из гридницы, и, ненадолго зайдя в избу, отправляется к бане, в которой Никола уже вновь готовиться ко сну. — Я с тобой ночь проведу, — отвечает он на повисший воздухе вопрос, — Не в том смысле, — Игорь едва заметно морщится, поймав тонкую гримасу отторжения в лице напротив, — Просто хочу побыть вместе. «Да что со мной быть…», — внутренне хмыкает Никола, тем не менее не выражая сопротивления, — «Для вида разве… Он нужнее Милушу… Он беременный, ему запах нужен…». «Тяжко…тяжко, а что делать не знаю», — думает Игорь, ощущая от повисшего меж ними молчания почти что физическую боль, — «Говорить с ним — да что не скажу, все словно как вода в песок уходит… Сделать что? Подарки костью в горле встанут, ох, не дай Боги еще отправят куда с дружиной… Хотя, может им без меня и легче сладить будет, да только вернусь, и все то же самое…». — И что, даже отчитывать не станешь, что не слушаюсь тебя, мужа своего? — хмыкает наконец Никола. — А что, большой смысл будет? — вздыхает в ответ Игорь. — И то верно… — Я не думал, что все так будет, — в конце концов произносит альфа с обезоруживающим самого себя бессилием. — Я тоже, — спустя долгую паузу отзывается Никола, и голос его вздрагивает. — Если бы…если бы можно было время вспять вернуть, если бы ты мог не соглашаться на сватовство Милуша, остановить все, ты бы… — Игорь делает паузу, сглатывая, — отказался? — Не знаю, — блекло отзывается Никола, прикрывая глаза и едва ли впервые за последние дни отвечая честно, — А ты? Зная, как все будет? — Не знаю, — со слабой улыбкой отвечает Игорь, ощущая, что ложь не станет утешением, — Твои муки мне пуще всего страшны, и сейчас сердце болит, — он делает паузу, — Но ведь… ты его любишь, и тогда иного не желал. Так что знал бы наперед — скорее тебя бы больше берег, не позволил бы…усомниться во всем. — Ты ведь тоже полюбил его, — добавляет Никола, проскальзывая пальцем по сбитой на плече рубахе альфы, — и он тебя… — Да, — вздыхает Игорь, ощущая, как эта правда повисает в воздухе вязкой тяжестью. Повернувшись на бок, он оказывается напротив Николы, укладывая руку на его лицо, — Но что я точно знаю — от чего-чего, так от брака с тобой я бы точно никогда не отказался! — Даже если бы ребенка своего из-за меня потерял? — слабо усмехается Никола. — Даже так, — отзывается Игорь, касаясь бледного лба губами. «Лжет», — думает Никола, устало прикрывая глаза, — «Не мне, сам себе лжет… Разве можно такого любить…». — Почему ты домой возвращаться не хочешь? — вопрошает Игорь, мягко проходясь носом по его виску, — Опротивели мы тебе? — Нет… Не знаю, — вяло шепчет Никола, — хочу побыть пока один. Да и… Милушу лучше без меня. — Это не так, — хмурится альфа, крепче прижимая его к себе, — Он переживает о тебе! И зла не держит! «Конечно, это так…», — внутренне хмыкает Никола, не ощущая в себе сил на возражения, — «Иначе быть не может… Милуш просто добрый слишком, вот и простил меня…пытается простить, да только…вдруг я снова что-то скажу, сделаю, и в этот раз не обойдется? Лучше мне подальше держаться со своим жалом ядовитым…». — Прости меня, — шепчет Игорь, — Я…проглядел, что так плохо, тяжело тебе! Неправильные слова говорил, не уделил внимания нужного… И теперь толку, как с козла молока, маюсь, от того, что ты маешься, сказать тебе что-то хочу, да едва понимаю что! «Снова извиняется передо мной…», — омега прикусывают губу, медленно вдыхая запах родной осоки, что оседает в грудь терпкой горечью, — «Нет, все он прав был, прав тогда…только тогда и прав… И если он простил бы меня за ребенка, значит Милуша не любит, а это ложь, его он любит точно… Значит, не простил бы…». — Сладить бы все это хотел меж нами, да не знаю как, — шепчет Игорь, крепко прижимая мужа к себе, — Чего хочется тебе, душа моя? Может, не сказал ты нам чего-то, что болит, что мучает твое сердце? Что сделать для тебя, как утешить? — Я сказал слишком много, — с улыбкой отзывается Никола спустя долгую паузу: «И всего этого достаточно», — Мне ничего не нужно…правда. «Надо его к лекарю отвести, а лучше к волхвам свозить», — размышляет альфа, поглаживая слабо прильнувшую к нему голову, — «Как ни в себе, ни до тела не достучаться, ни до души… Попрошу у царя разрешения, найду уж кто за дружиной поглядит…». Никола же мог сказать, что в своих ответах он едва ли лукавил — ему действительно не хотелось ничего. Мир поблек, теряя краски и вкусы, отдалившись от него так, как упавший в реку лист безвозвратно удаляется от родного дерева. Единственное, что продолжало удерживать тонкой ниткой — служба. С остатками не истлевшего где-то на дне упрямства Никола выходил во двор с непроницаемой маской на лице, доказывая не то себе, не то окружающим, что на что-то еще годен. Поэтому на следующее утро он встает засветло, и, выскользнув из мужних объятий и быстро одевшись, уходит. Проверив огород, он идет к коровнику, а затем и в хлев, с удовлетворением убеждаясь, что нет ничего вышедшего бы из ряда вон. «Ауч!», — и уже на выходе Никола досадливо морщится, одергивая руку от перекладины, из которой торчит гвоздь. Отерев выступившие капли крови, он еще раз оглядывается: «Ладно…сносно. Позже прикажу лучше вычистить». Сделав шаг к двери, он спотыкается — то один из недавно народившихся поросят путается меж его ног. — Вот тебя еще не хватало, — вздыхает Никола, — пш! Иди к мамке! «Это…это что такое?!», — хмурится он, подмечая нечто неладное на копытце. Подхватив поросенка за молочные бока, он подносит его к себе, внимательно разглядывая. Нет, это не грязь — на ноге животного отчетливо виднеется темное, почти черное, кровящее по краям пятно. Выругавшись, Никола отпускает поросенка на землю, и тот с вполне себе бодрым хрюканьем бежит в сторону других животных. А вот Николе до радости далеко — подобные пятна на скотине были ему знакомы и ничего хорошего не сулили. Потратив в хлеве с добрый час, он методично осматривает всех свиней, находя еще у нескольких те самые темные пятна. — Васька! — выйдя из свинарника, он окликает свинопаса, — Вот эта свиноматка разродившаяся, откуда она у нас вообще? — он кивает на животное, что спало, привалившись к стене: «Верно ведь, что лишняя как будто! Может, с чьего-то домашнего двора забрела?! Не было у нас больных!» — Эта? — служилый бета чешет затылок, — и в правду… — В смысле, не знаешь? — почти шипит Никола, не стесняясь отвесить подзатыльник, — Ты свинопас или кто?! Не знаешь, кто в хлеве у тебя разродился?! Ниточка находится быстро — свинья оказывается действительно не царского хлева, а одного из служилых, что выиграл ее в соседней деревне. Да в своем дворе не удержал — пробралась ушло в хлев почище да теплее, там и разродилась, а нетрезвый хозяин успел и позабыть о приобретении. Но Николе уже не до того — одарив виновных презрительным взглядом, он торопится в большую гридницу, требуя поговорить с царем прямо сейчас. — И что ты предлагаешь? — задумчиво протягивает Святослав, выслушав его. — Всех свиней из этого хлева надо зарезать. — Всех?! — Да, — кивает он, — понимаю, это дурно, но сейчас хотя бы весна, и… — Простите…но в последнее время Никола не в лучшем состоянии духа, — елейно произносит Юрий, стоящий позади с другими омегами, — Мало ли, вдруг ему почудилось? И из-за пары пятнышек все поголовье свиней забивать… Следующей зимой будет тяжко от того! «Тварь!», — с яростью думает Никола, и корка отстранённости трескается, обнажая живо поднявшееся чувство, — «Хочет меня безумцем выставить, к службе непригодным?!» — Я эту болезнь знаю, — ровным, холодным тоном произносит он, и только лишь сжавшийся кулак, ногти, царапающие кожу, выдают поднявшуюся волну гнева, — в моей родной деревне от нее весь скот подох, а потом и часть людей, из тех, кто пожалел и не забил. Так что, если оставим в живых — потеряем больше. Рисковать не стоит. Лекарь наверняка подтвердит мои слова, — добавляет он спустя паузу, переводя взгляд на Святослава, — но близко подходить ему опасно, роды Нурсула со дня на день! — А будет толк смотреть издали? — хмурится царь. — Главное, чтобы пятна увидел, — уверенно произносит Никола, — И я уверен, сегодня уже не один поросенок с хворью, и с каждым днем будет больше! Лучше нам не медлить! Они же по всей скотине это разнесут! В итоге в свинарник отправляется куда большая, чем нужно для дела, процессия. Поймав одного из поросят, Никола демонстрирует черное пятно на розовой коже. — Да, это дурно, — кивает лекарь с отчетливо различимой тревогой, — от свиней надо избавиться. Никола же бросает торжествующий взгляд в сторону стоящих в дверях омег. «Хах, думали, что я совсем расклеился, что ум потерял?», — злорадно думает он, — «Ну уж нет! Хватит того, что за моей спиной все меня лишним в своей семье считают!». — Что ж, тогда будем резать, — высказывает свое слова Святослав, — разберитесь с этим сегодня! Опустив голову в положенном поклоне, слуги провожают царя и лекаря, замирая в некой растерянности. — А со свинарником что делать? Не сжигать же и его?.. — Да, сжигать не с руки, мало нам что ли прошлого пожара… Запрем, накажем никому не ходить, пусть зиму простоит, может, выморозится этот мор… А весной запустим кур, их не так жалко, поглядим, если не будут болеть — станем снова использовать, а так разберем, сожжем и новый построим, — деловито рассуждает Никола, ощущая, как уверенность в своих словах и понимание дела крепнет в крови теплом, — Не подходите к ним особо, старайтесь если трогать — то через ткань, — он брезгливо отряхивает руки о передник, — Но сначала всех остальных загоните в дворы, а тех выведем в овраг, там порежем и лучше бы сжечь… — Тогда надо подальше оврага, — звучит резонное возражение одного из альф, которого направили разбираться с напастью, — дым коромыслом будет, вонь! — Да, — Никола коротко поджимает губы, — придется потрудится! Заприте сначала весь другой скот и птицу, чтобы не перемешались! На дворе поднимается закономерная суета, привлекающая всеобщее внимание. — Что стряслось? — вопрошает подошедший к нему Игорь. — Да, — он досадливо отмахивается рукой, едва переводя взгляд на мужа — вечером расскажу! Сбив взбудораженное стадо в кучу, они гонят его со двора, стремясь отвести подальше и только там уже забить. «Ничего, новых свиней купим, разведем, все будут рады дать царскому двору по поросенку», — перекрестив руки на груди, думает Никола, всматриваясь в тлеющий копотью пожар, — «Только бы теперь у коров это не найти…ох, если найдем у коров, будет беда!» Суетное и грязное дело занимает целый день, и к избе Никола подходит уже затемно. «Нет…», — поколебавшись, он вновь сворачивает в сторону бани, — «Надо пропарится, согнать с себя этот дым, вонь, хворь… Нечего им нести!». Растопив жар посильнее, он долго парится и моется, доводя себя до сонного состояния, в котором и шаг сделать тяжело. «Может…может и не так плохо все», — думает Никола, вытягиваясь на лежанке и ощущая в теле приятного рода усталость, что бывает после долгого дня труда, — «И правда, чего я…чего я в этой бане затихарился. Вернусь завтра в избу, хватит всего этого, только душу изматывает нам все…». Проснувшись утром, он ощущает в себе невидимую глазу, но явственную перемену — словно, пока смотрел в тлеющий пожар, что-то и в нем самом истлело, выгорев и освободившись. Подойдя к двери избы, Никола на мгновение замирает: «Наверное они…ладно, если заняты, уйду тихо…». Какая-то его часть опасается увидеть столь естественное, но столь ранящее — объятие или поцелуй меж супругами, ласковый взгляд, тихий голос, способен ли он соприкоснуться с этим вновь? Достаточно ли окреп, не лукавит сам с собой? Отворив дверь и переступив порог, Никола с замираем сердце оглядывается. Повисает молчание, спустя мгновение которого Милуш, держащий в руках плошку с творогом, отбрасывает ее в сторону, в два шага оказываясь рядом и почти сбивая Николу своим объятием. — Чего ты? — с улыбкой отзывается он, поглаживая еще не заплетенные волосы. — Это ты чего! — сердито отвечает омега, в довесок кусая его за шею, — Вчера домой снова не пришел, ни слова, ни полслова! А во дворе только и разговоров о больной свинье, из-за которой все стадо закололи! — Я все обошел опять, а ты в бане уже спал оказывается, — отзывается Игорь, — да так крепко, что не стал будить. — Да, я уснул хорошо наконец, — кивает Никола, улыбаясь. Альфа отвечает ему такой же улыбкой, и пространство меж их взглядами наконец теплеет. Этой ночью они вновь спят втроем, и сплетение рук и ног больше не ощущается для Николы колющими путами. А утром Милуша еще засветло кликают к Нурсулу, и поэтому трапезой без особой охоты занимается Никола. Вытянув из печи хлеб, он чувствует, как локоть чешется, и, отставив в сторону ухват, задирает рукав рубахи. — Не подходи ко мне! — выпаливает он, отступая на несколько шагов назад и выставляя вперед руки, показывая темные пятна, такие же, как были на поросятах, — Мало ли, на тебя перескочит, а потом на Милуша! — Это…от тех свиней, да? — Игорь замирает. — Ага, — кивает Никола: «Но почему… почему так быстро перекинулось?! Я же даже не трогал их особо!», — У тебя нет?! Бегло оглядевшись, альфа мотает головой. — Пошли к лекарю, — только и произносит он. Завидев их на пороге и бегло бросив взгляд на руки Николы, бета отступает на шаг назад. — Плохо это, — качает головой он, — лихорадить тебя начнет скоро, — он переводит взгляд на Игоря, — уведи его, и из дому не выпускай, все что нужное и что есть я вам дам, а дальше уже только воля Богов… — Нет! Не смейте пускать ко мне Игоря и Милуша! — яростно произносит Никола, отпрыгивая в дальний угол избы, — уйди вообще отсюда! — он переводит на альфу гневный взгляд, лишь прикрывающий разверзающуюся внутри бездну паники. — А кто тогда будет за тобой ухаживать?.. — резонно возражает лекарь. «Да, своей семьей мало кто захочет рисковать», — Никола угрюмо поджимает губы, — «А так еще помру — место освободится наконец…». — Сам я разберусь, — жестко произносит он, переводят взгляд на альфу, — Если ты заболеешь — захворает Милуш, захворает он — тут и до Нурсула и царевича и новорожденного недалеко! Я и так в избе уже ночевал сегодня! — Да. Тебе к нему точно нельзя, — кивает лекарь, укладывая руку на плечи Игоря, — Царь семьей рисковать не позволит! А у Нурсула роды не сегодня-завтра начнутся! — Да мы и так в одной избе живем! — пылко возражает Игорь. — Жить — живете, но не факт, что на вас уже хворь перекинулась, — качает головой бета, — если да — то тогда втроем уже и запретесь. Милушу тоже подальше пока лучше от Нурсула быть, так, пусть на подхвате будет, больше на хозяйстве, чем с детьми, и в роды пускать не надо… — Оставляйте травы и снадобья, еду, воду, я буду забирать, пить. Лихорадка эта не будет дольше седмицы держаться, а когда закончится — пятна сойдут, — уверенно произносит Никола. «Или не закончится, и я весь ими покроюсь и издохну», — мрачно добавляет он мысленно, куда более уверенный в этом развитии событий. «Да как же он один будет!», — с нарастающей в крови тревогой думает Игорь, — «Всех поросят порезали из-за этой хвори!.. Разве это пустое дело!». Набрав полные руки снадобий, они выходят от лекаря, неся за собой смешение растерянности и тревоги и то и дело ловя внимательные взгляды издали. «Уже знают все…», — думает Никола, одергивая рукава на рубахе и ощущая, как пятно чешется, — «Ох, как бы они вообще меня куда-подальше не предложили отправить!». — Я в бане буду, — решительно произносит он, — принесу туда еще пару одеял, ты воды мне нанеси… Если к вечеру не будет лихорадить, то хорошо, просто пересижу… Тц! — он громко цыкает, ловя намерение альфы подойти ближе, — Держись подальше! Он деловито руководит мужем — просит Игоря истопить жаркую баню, принести побольше ведер воды, чистые простыни, буханки хлеба и часть запасов из погреба. — Ты еще не ушел? — приподнимает бровь Никола, вываливаясь из парной и с досадой находя альфу в предбаннике. — А как я уйду? — отзывается Игорь, проскальзывая взглядом по рукам омеги, и с волнением подмечая те самые пятна. — Иди, — поджимает губы Никола, — вечером придешь проведать. «Как я его оставлю тут?!», — думает Игорь, ощущая как сердце болезненно щемит. И, поднявшись с лавки, он даже поддается импульсу, да только Никола, показательно рыкнув, подхватывает черпак, обливая мужа водой из ближайшего ведра. — Да что тебе говорят, а! — в сердцах восклицает он, — иди уже! Будто толк от тебя есть, все равно ничего сделать не можешь, работой лучше займись, не будь остолопом! — Ладно, — с досадой отзывается Игорь, утирая мокрое лицо руками: «Что за омега! Упрямый как скала!» — Игорь! — Никола окликает его у самого порога. — И береги Милуша, — произносит он. В повисшем, звонком молчании меж их взоров будто лопается туго натянутая нить, отзываясь глубоким чувством, ударяющим в самую грудь. Игорь медленно кивает, и губы его искажаются в болезненной, нервной улыбке. «Ладно…пока себя нормально чувствую», — думает Никола, опускаясь на лавку и прислушиваясь к внутренним ощущениям, — «Может, вообще панику зря навели…выпарился вот еще раз… Может, пройдет…». Но постепенно ему становится хуже — на тело нападет слабость, клонит в тот сон, что знаменует собой начало жара. — Никола! — однако от слабой дремы отвлекает яростный стук, — Никола! — Да чего ты, — с деланным раздражением произносит он, поднимаясь на ноги и подходя к двери, которую предусмотрительно запер изнутри, — тебе что, не рассказал Игорь? — Да рассказал! — Милуш растерянно трогает дверь, стремясь прислонится ближе, — Почему ты решил тут быть?! «И так он уже чуть не потерял из-за меня ребенка», — думает он, переводя взгляд на свою руку, — «Не страшно, меня не станет — они вдвоем справятся…а так не дай Боги все здесь передохнем, как от того мора, что семь зим назад был! Тогда стариков и детей потеряли, а сейчас мало ли кто захворает!» — Все в порядке, — твердо произносит он, — Лекарь мне все травы и мази дал. — Да как ты мазать их будешь, как пить, если в лихорадку впадешь! — восклицает Милуш, и Никола, к множащейся досаде, слышит знакомую ноту слез в звонком голосе. — Нормально буду, — не надо вам меня трогать, опасно это! Милуш…послушай, ты беременный, Нурсул родит со дня на день, куда вам за мной ухаживать! — Я могу уйти к Нурсулу в избу, или вообще к кому угодно, и Игорь будет за тобой ухаживать! — Что, хочешь круглым вдовцом остаться? — хлестко усмехается Никола, — еще и с ребенком на руках, и дружину без воеводы оставить? Послушай, не так это все опасно, просто на всякий случай! Я когда мальчишкой был, эта хворь в моей деревне скот покосила, и ничего, я же говорю с тобой! — Если это не так опасно, зачем тебе запираться! И чего тогда вдовством угрожаешь! — возражает Милуш, бессильно царапая дерево ногтями, — Никола… — Милуш, только не переживай так, пожалуйста! Ничего дурного не случилось пока, и надо лишь не дать этому случится! Не хочу я вами рисковать! «И так сдуру в избу вернулся», — с досадой думает он, — «Вдруг уже поздно!» — Это неправильно, — наконец произносит Милуш, упираясь лбом в дверь: «Надо сказать, чтобы Игорь выломал замок да принес его в дом, на печь! И не слушать его даже!» — Тебе станет лучше — мы тебя заберем! Не упрямься! «Нет, все так, только наоборот — если мне быстро станет лучше, то досижу тут, пятна сойдут, буду здоров… А вот если будет хуже, то точно им нельзя ко мне прикасаться!», — мрачно думает Никола. — Хорошо, — покладисто отвечает он вопреки мыслям, только лишь чтобы не тревожить омегу пуще прежнего, — все будет хорошо, Милуш, не разводи панику только! И не плачь! — строго добавляет он. — Д-да, — кивает Милуш, утирая повлажневшие глаза: «Да, нечего ему еще добавлять тревог своими слезами!» — Хорошо! — Вот и правильно, — ласково отзывается Никола, — иди, я хоть отдохну! Однако едва Милуш отходит на достаточное расстояние, Никола принимается подтаскивать к двери лавки, подпирая ее: «Воды много Игорь нанес, еды тоже…снадобий на несколько дней… Хватит…станет лучше — выйду, а если нет…». И, хотя он справился с задуманным вполне бодро, после на него резко накатывает усталость, разливающаяся тяжестью в крови. Он ложится на лежанку, вытягивая руки и подмечая, что за столь короткое время пятна появились и на другом предплечье: «Надо поспать…». Никола действительно погружается в дрему, которая длится долго, переходя в горячее забытье, в котором путаются мысли, а сновидения становятся тяжелыми и придавливающими, невнятными и бередящими душу. «Боже…какой я был…какой я был идиот…немощь…», — сцепив зубы, Никола переворачивается с боку на боку. Тело горит жаром, болезненно ломящим кости, выступает на лбу и висках испариной. Руки, пятна на которых умножились, хочется расчесать до крови, — «У меня все было, все!», — и горькие, горячие слезы, что сдержать омега не в силах, скатываются по щекам щиплющими дорожками, — «А я с жиру бесился…вот теперь… Боги меня и наказали… Ни у кого этих пятен не появилось, мужики же гнали, резали, жгли… Только у меня…только у меня…».