Единственные

Зима сменилась весной, та — летом, мелькал сезон за сезоном, и жизнь единственной на царском дворе семьи из двух омег и одного альфы текла свои чередом. Игорь, следуя обещанию, купил корову, а за ней и вторую,а выводок Милушевых цыплят давно превратился в большой и шумный курятник. Бывали и трудные дни — на вторую зиму своей жизни Микола простужается, ввергая всех своих родителей в тревожное волнение. Но проходит стужа, а вместе с ней отходит и болезнь, за время которой Милуш успевает осунуться до такой степени, что и юбки уже спадают. В первенце семья души не чает, и, как не странно, именно отцу-омеге порой приходится брать на себя необходимую в воспитании строгость, что, конечно же, дается Милушу непросто. — Забалуем мы его, — с тревогой произносит он, когда Микола пихает в рот уже второго петушка на палочке, что без труда выпросил на ярмарке. С появлением ребенка в нем все чаще стал звучать голос собственных старших, который он подавлял с разной степенью успеха — казалось, что слишком шумный Микола, слишком непоседливый, и стоит поскорее научить его быть тише да покладистей. — Да нет, — отмахивался Никола, которому ничего не было жалко для омеги, что лицом был точно один возлюбленный, а смотрел на него глазами второго. И кажется, что все так и будет идти своим чередом, пока в один день, обнимая Николу поутру, Игорь не замечает перемену в знакомом аромате крыжовника. «Запах…», — он невольно втягивает воздух глубже, — «Какой-то другой стал у него, неужели молочный?». А Никола, за долгие годы пустых течек, твердо уверился в собственной бесплодности, и от того все перемены в состоянии списывает на недомогания, или вовсе не замечает. Тошноту он сбрасывает на прохудившийся не пойми с чего живот, тянущее чувство ниже пупка относит к нему же. Да и нет у него времени на такие мелочи — вновь отстроенный в три этажа терем требует надежного пригляда. «Да и живот, он же…», — подмечает Игорь в тот же день, пристально всматриваясь в одевающегося омегу, — «На нем сразу видно, он, появился бугор небольшой над пахом…». — Не кажется тебе, что Никола наш понес? — оставшись наедине с Милушем, вопрошает он. — Да… — омега едва заметно хмурится, — только я его сколько не спрашивал, отнекивается… Но я тоже вижу! «А я уж думал, кажется мне, но раз и Игорь заметил, то точно! Будет второй малыш у нас!», — с замиранием сердца думает он, — «Хорошо, как раз пора, Миколка уже подрос!». — А чего нам не говорит, как думаешь? — протягивает альфа, касаясь поцелуем пшеничного темени. — К лекарю он вроде не ходил… — отзывается Милуш, — думаю, скажет со дня на день! Но проходит и день, и второй, и третий, а затем и седмица, а Никола совсем не торопится делиться с близкими ничем особенным, продолжая вести привычный образ жизни. — Не хочешь нам ничего сказать? — не выдержав, наконец с улыбкой вопрошает Игорь за обеденной трапезой. — Чего? — искренне недоумевает Никола, полнимая глаза от тарелки. — Чего-то важного, — отзывается Милуш, скользя взглядом по лицу омеги к шее, на которой бусы и вправду стали сидеть плотнее. От этих реплик Никола лишь хмурится, и одновременно все в нем странно холодеет. «Чего они…смотрят так?!», — думает он, переводя взгляд с одно лица на другое, — «Вроде бы…вроде бы не делал ничего такого, не утаивал… Чего выпытать пытаются?» — Ты же беременный, — наконец произносит Милуш, одаривая омегу радостной улыбкой, от которой Николе странным образом радостно не становится. «Я?.. Беременный?..», — растерянно думает он, смыкая пальцы на столе, — «Да с чего бы…». — Это вы шутить вздумали? — хмурится он, вскидывая бровь. — Да о таком разве шутят, — поднявшись с места, Игорь подходит к нему со спины, целуя в щеку, утыкаясь носом в шею, что выдает запахом особенное положение. «Беременный…ох… Да ведь…а я думал, от чего обоняние обострилось и кусок в горло не лезет… Но!», — по спине Николы скатывается гряда холодных мурашек. — Этого не может быть, — жестко произносит он, взбрыкивая плечами, — не может! — Но… — пытается либо возразить Игорь. — Нет! — оскалившись, Никола резко поднимается из-за стола, — Не могу я быть беременным!!! Повисает тяжелая, красноречивая тишина, в течение которой он переводит раздраженный взгляд с одного обескураженного лица на другое. — Не говорите глупостей, — порывисто произносит он, — просто съел что-то не то, вот и мутит меня! — Седмицу не то ешь? — приподняв бровь, резонно возражает Игорь, нарываясь на то, что Никола шумно, гневливо выдыхает и резко развернувшись, почти что выскакивает из избы. Альфа следует за ним, почти получая дверь по носу. — Я думал, он хочет детей… В Миколе души не чает… И до того хотел ведь… — растерянно протягивает Игорь, замирая на крыльце, — Думал, он счастлив будет, а… — Наверное, он боится родов, — обхватив руку альфы, Милуш, прислоняется щекой к его плечу, с волнение вглядываясь во двор, на которым спины ушедшего Николы уже и не видать, — На моих же даже с потуг сбежал, так переживал… «Нда…ну, теперь то уже поздно…», — вздыхает Игорь, нахмуриваясь, — «Ничего, ему, наверное, надо пообвыкнуться с этой мыслью…». Никола же, что стремглав выскочил из дома, ступает по земле так, что пятки почти горят. Быстро пройдя сквозь двор, он поднимается в одну из служилых комнат, ту, что сделал почти что собственной вотчиной. Захлопнув дверь, Никола тяжело дышит, ощущая, что перед глазами темнеет. «Беременный…», — сглотнув в пересохшем горле, он касается живота, опуская ладонь ниже и с волнением находя уплотнение, что с легкостью прощупывается на его худощавом стане, — «Ох, Боги…и как так получилось то! Ничего же не предвещало, годами не выходило, и вот! Самая же обычная течка была, с чего бы!». Сердце колотится, а руки холодеют — нет, совсем не радость он испытал от осознания правды, которую так упорно предпочитал не замечать. На несколько дней в их доме повисает нагнетающееся напряжение — Никола всем своим видом показывает, что ничего не собирается обсуждать, а всякие попытки вновь заговорить о его состоянии опасно норовят перейти в ссору. «Ох…да что же он так», — внутренне сетует Милуш, ласково обнимая напряженного омегу со спины, и, следуя привычке сглаживать углы, никак не комментируя тошноту, что стабильно лишала Николу утренней трапезы, — «Хорошо хоть травы соглашается пить, что я завариваю…» Игорю же сложно скрывать свое недоумение, и от того он все чаще нарывается на раздражение мужа, которое сносит с неизменным терпением, только умножающим Николову нетерпимость. — Николушка, — ласково протягивает Игорь, подхватывая руку омеги и понукая развернуться к себе, — Ну что же ты… лучших повивальных тебе найдем, попрошу царя тех, что у Нурсула роды принимали! — Ты не понимаешь, что я не смогу родить? — почти что шипит Никола, взрываясь тем, что теперь мучало его денно и нощно, — у меня бедра узкие до сих пор, как у мальчишки! А ты кабан в плечах два аршина! Он убьет меня, этот ребенок, просто порвет, я истеку и все! — и в конце его голос предательски срывается. «А я…я даже не увижу, как вырастет Микола, не смогу замуж его выдать!», — он запрокидывает голову, — «И что толку было Милушу меня в нави вымаливать, чтобы все кончилось так!». Нахмурившись, Игорь прижимает его к себе: «Да, прав Милуш, родов боится…». — Не трогай меня!!! — яростно произносит Никола, вырываясь из рук альфы, который совсем не торопится его отпускать, — Не трогай! Это из-за тебя все! Твое семя поганое!!! Ненавижу тебя!!! Он колотит по плечам Игоря, цедя сквозь зубы ругательство, вымещая свой страх в злости, пока в конце концов не утихает, обмякая в крепко держащих его руках. — Никто не знает, как будет, — Игорь плавно поглаживает его по спине, крепко прижимая к себе, — Будем молится Богам, жертву принесем, и дай бог разрешится все благополучно. «Ага, благополучно…» — мрачно думает Никола, злостно кусая грудь альфы через рубаху так, что к вечеру на том месте точно разольется синяк, — «Может уже собирать бревна для моего погребального костра!» — Благополучно будет, если я сброшу его, — мрачно произносит он, поднимая потемневшие глаза. Уголки губ Игоря дергаются, но он не разжимает объятия, продолжая молча поглаживать Николу, не отпуская от себя. — И что, даже не начнешь отчитывать меня, что твоего приплода не желаю? — ядовито цедит тот. — Не стану, — вздыхает Игорь, обхватывая лицо омеги руками: «Мало ли, что у голову придет в такой период… Главное, чтобы специально чего не удумал, не сделал! Ну неужели он хоть самую малую каплю не рад сам!». А Никола и сам не знал, есть ли в его тревоге хоть капля радости — то, что казалось ему затаенной мечтой всей жизни, наступив, превратилось в бесконечное тревожное ожидание. «Все же так благополучно у нас…», — с досадой думает он, ужасаясь от ни по дням, а по часам растущего живота, — «Микола как раз подрос, сейчас Милуш мог бы второй раз понести, он у нас плодовитый и дородный! Не я! У меня служба, целый двор в руках! А Юрка только и ждет, что я сойду с борозды, стоит мне в родах слечь — все к рукам приберет!» От этих мыслей он становится еще более строг и требователен со служилыми, расшивает сарафаны, стремясь до последнего скрывать от ушлых глаз и ушей правду о своем положении. Но шила в мешке не утаить — и пару наивных служилых, подошедших к Николе с поздравлениями получили в ответ взгляд столь мрачный, что в пору было под землю проваливаться. «Боги…неужели он всегда пах так сладко!», — с досадой думает Никола, теперь неизменно укладывая между собой и омегой альфу, и отворачиваясь спиной, к двери и идущей от нее сквозняку, — «Приторно до скрежета зубов!». Но просить Милуша принимать подавляющие травы ему не приходится — он делает это сам, к тому же убирая мешочек подальше от глаз его, чтобы лишний раз не расстраивался и не злился. Но тот все равно замечает эти усилия, пусть и не сразу. — Прости меня… — изнеможенно шепчет Никола почти что подползая к севшему подле Милушу, — это так погано оказывается…а я тогда тебе столько проблем принес, ревновал… — Ничего, — отзывается тот, ласково поглаживая спутанные волосы, что Никола едва ли удосужился собрать в косу, — то вообще былое, не вспоминай попусту. Сложно дитя носить! «Да, сложно…а он беременный и в навь спасать меня пошел», — Никола поджимает губы, ощущая, как в горле встает ком, — «Да что я за размазня стал!», — он болезненно щипает себя за запястье, — «Чуть что, сразу слезы пустить охота! Ненавижу!» Иной раз он совершенно не мог держать себя в руках, особенно с Миколой — то и дело накатывающие волны эмоций заставляли сердце болезненно сжиматься, он все чаще гладил пшеничную голову, прижимал ребенка к себе, с замиранием думая, что недолго ему осталось быть с сыном. — А почему папа такой грустный? — в итоге вопрошает маленький омега, дергая единокровного отца за подол сарафана. — Он дитя носит, — поколебавшись, отвечает Милуш, — Будет у тебя братик теперь или сестрица! — Да? — Да, — с улыбкой кивает омега. — Не хочу! — спустя протяженную паузу, насупившись, хмурится Микола, — Они папу обижают! Он плачет теперь! А раньше не плакал! «Ох, час от часу не легче», — вздохнув, Милуш подхватывает сына на руки и целуя стремительно покрывающиеся слезами щеки, — «Силы бы все это пережить!». Терпения ему теперь требуется немалое — ощетинившийся на весь мир Никола то и дело затевает склоку с альфой, а порой и с ним, а после едва может справится со своими чувствами, упрямо отказываясь от утешения, огрызаясь на всякую ласку и скрывая расстройство. Игорь справляется с состоянием мужа в своем ключе — позволяя Николе вымещать на себе все раздражение, легко принимая и брань, и поток язвительных замечаний, отвечая неизменной лаской, с одной стороны отвращаемой, с другой — необходимой омеге. Порой Никола молча подходил к альфе, и, с раздуваемыми от гнева ноздрями усаживался на колени, глубоко вдыхая успокаивающий запах осоки. «Ненавижу…быть слабым таким, зависимым», — с обидой на самого себя думает он, сжимая зубы, пока сильные руки ласково поглаживали по спине. Милуш же протаптывает в лекарскую избу исхоженную дорожку, и такую же — в сторону изб повивальных, выспрашивая по десятому кругу, что можно сделать, чтобы унять тревоги омеги и облегчить грядущие роды. В избе тут и там появляются обереги и мешочки с травами, которые Милуш регулярно заваривает. Напоить Николу ими не так просто — тот с раздражение отмахивается ото всякой заботы о себе, и порой омеге приходиться прибегать совсем уж к крайним мерам. — Да что ты, — раздраженно цокает языком Никола, не получая ответа — только лишь стремительно увлажняющиеся в ответ на очередной отказ пить травы голубы очи, — давай сюда! — И студень съешь обязательно! — тут же утерев слезы деловито добавляет Милуш: «Полезно ему, чтобы кости крепче стали!» Но одними отварами дело не ограничивалось: — Да отстань ты от меня со своими притираниями вонючими! — шипит Никола, отползая к углу печи подальше от тянущихся к его отекшим ногам рук. — Даже если толку мало, разве не приятно? — мягко протягивал Милуш, склоняя голову на бок и одаривая тем взглядом из-под ресниц, которому Никола обычно не мог противиться. И тот, шумно выдохнув и поджав губы, позволял-таки нанести и растереть на своей промежности пахучую мазь, что была призвана облегчить грядущие родовые тяготы. Постепенно проходит и тошнота, и нетерпимость к запахам, и от резко сменяющихся эмоций остается мрачная погруженность в себя — Никола считает каждый день как последний, то наконец проявляя к семье отчаянную ласку, то резко отдаляясь, давя в себе самые дурные предчувствия. В какой-то момент он начинает гнездоваться — и вместо того, чтобы воспользоваться готовыми в любом момент обнять его руками, стаскивает на печь ворох сарафанов и рубах, складывая их вокруг себя и вдыхая родные запахи. — Можно? — аккуратно вопрошает Игорь, топчась вокруг. — Нет, — а Никола лишь жестко поджимает губы, угрюмо и неловко переваливаясь на другой бок. «Что я за боров стал, а!», — и в горле поднимается горечь, — «Свинья, еле в Милушевы юбки влезаю!». — Нет я тебе сказал! — рычит он, сбрасывая уложенную на свое плечо ладонь, — уйди! Это из-за тебя все! Видеть тебя не хочу! Если от меня избавиться хотел, так бы и сказал, зачем брюхатить было! «Больше никогда не дам ему себя повязать», — думает Никола, укладывая руку на неприлично огромный, по своему мнению, живот, — «И травы буду пить, всегда! Чтобы больше никогда! Если выживу, конечно…». Обойдя печь несколько раз, Игорь отступает, зато спустя время к нему подбирается Милуш, аккуратно и медленно прилегая подле. — Ты не спросил разрешения, — хмуро бурчит Никола, — это мое гнездо! — Твое, — покладисто отзывается Милуш, потираясь щекой о щеку: «Но это альфа не может без приглашения…», — очень славное гнездо, такое уютное… Прости, родной, не удержался… Никола не отвечает ему ничего, но и рук, уложенных на свои плечи, не сбрасывает, поэтому, устроившись за его спиной, Милуш мягко поглаживает, зарывается носом в шею. Спустя время, приоткрыв глаза, Никола встречается взглядом с Игорем, что терпеливо ждет хотя бы намека на благосклонность. Устало цыкнув, он едва заметно пододвигается плотнее к Милушу, позволяя-таки альфе проскользнуть на печь. Аккуратно отодвинув сплетение своих штанов с ночной рубахой Милуша, Игорь опускается рядом, вторя обнимающим рукам омеги спереди. Какое-то время они лежат в молчании, и дыхание Николы постепенно выравнивается, раздражение растворяется, уступая место показавшей свое лицо горечи. «Не хочу умирать», — с отчаянием думает он, вцепляясь в рубаху альфы, — «Не хочу!!!». — Все будет ладно, — обхватив его лицо, твердо произносит Игорь, — коли подарили нам Боги ребенка — значит, знали, что делали! «Если бы…», — думает Никола, прикусывая губы, — «Летом родится…хорошо, значит к зиме подрастет, выживет…выходят его уж как-нибудь!» Роды его запаздывают — дитя, будто ощущая тревогу всех вокруг, не торопится являться на свет, и отяжелевший до предела Никола мучается от зноя, с трудом передвигаясь в развалку, но упорно продолжая нести если не всю, то большую часть своих обязанностей. Но все же, в один день ему приходится оставить все иные заботы, уединяясь в бане с Милушем и повивальными. Схватки мучают долго, кажутся бесконечными, и только на вторые сутки Никола, охрипший от криков, наконец разрешается от бремени. — Альфа! — раздается счастливый восклик повивального, когда во воздухе разливается запах новорожденного. «Альфа…», — мысленно вторит Никола. — Мартын… — бессильно выдыхает он, закрывая глаза и ощущая, как присутствие духа его покидает. «Не так уж и страшно умирать…и не больно уже…», — мелькает в его голове, и даже боль в теле постепенно затухает, размываясь в сумраке безвременья и безвестия. Но на самом деле холодные жилистые руки смерти далеки от него — ибо две пары других, горячих и теплых, упрямо и упорно не дают сорваться за границу. Его тело бережно обтирают, подхватывают на руки, прикладывают останавливающие кровь повязки, поят отварами. Более-менее в себя Никола приходит только спустя седмицу, наконец не только оклемавшись от горячки, но и наконец перестав почти все время спать. Тем не менее, вставать с постели все еще трудно — поэтому с трудном удерживая свою деятельную и активную натуру, он наблюдал за домашними с печи. — У меня тоже молоко пришло, — почти извиняющимся тоном произносит Милуш впервые поднося к нему Мартына, — он так плакал… — И хорошо, что пришло, — отмахивается руками Никола, едва заметно поморщившись, ловя себя на чем-то, похожем на малодушное облегчение: «И так все тело болит, еще кормить…». — Спасибо, — добавляет он, подхватывая руку омеги и слабо сжимая, — Без тебя я вообще бы…ничего! — Полно тебе, — качает головой Милуш, опускаясь рядом, — возьмешь на руки? — Всех остальных детей будешь рожать ты, — вздохнув, произносит Никола, пытаясь понять, расцвело ли уже в его сердце какое-то особенное чувство. Маленькие глаза, такого же неопределенно невнятно цвета как у него самого, одаривали его взглядом одновременно расфокусированным и настороженным. «Мой сын…второй…», — думает Никола, прикусывая губу и робко протягивая руки к запелёнатому кульку, — «Теперь дай бог чтобы спустя луну из дома выйду… Надо сказать Милушу, чтобы все передавал, как я скажу, а то разломать устой ничего не стоит, восстанавливай потом!..» — Хорошо, — с улыбкой отзывается Милуш, опуская голову на его плечо и протягивая к сосредоточенному Мартыну палец, чтобы погладить по щеке. «Такой серьезный…», — с нежностью думает он, — «Наверное, на него будет похож, когда подрастет…».