Единственные

Эту ночь Никола никогда не вспомнит, но то и к лучшему — жар, и без того того ломящий кости, становится еще сильнее, заставляя сжавшееся тело перекатываться с боку на бок. Некому услышать глухие стоны, стекающие сквозь сжатые до онемения челюсти, запечатлеть, как вздымается худая грудь, в которой сердце разогналось до отпущенного человеку предела. Но в один момент наступает покой — дыхание выравнивается, измученная, надломленная морщина на лбу разглаживается, и боль отпускает, утихнув, как утихает смертельная буря, оборачиваясь штилем. Утром первые лучи солнца пробираются сквозь маленькое оконце предбанника, постепенно приближаясь к лежащему на полу телу, щекоча лицо и ресницы. Нахмурившись, Никола поворачивается на другой бок, приоткрывая глаза. «Ох…», — он заторможенно моргает, оглядывая предбанник замутненным взглядом. Проморгавшись, Никола садится, растирая лицо руками. Затем, вздрогнув, он отнимает ладони, с трудом осознавая, что пятен на них больше нет — никаких черных, чешущихся и кровящих язв, только лишь ровные покраснения, будто его рой комаров или слепней покусал. На несколько мгновений Никола замирает в оцепенении, а затем резко вскакивает, стягивая с тела пропитанную испариной и кровью рубаху, отбрасывая прочь, словно ядовитую змею. Он крутится в разные стороны, силясь разглядеть спину и заднюю поверхность ног. «Неужели…неужели за ночь сошли?!», — неверующе думает Никола, растирая тут и там покрасневшую кожу, — «И жара больше нет!». Не обнаружив на себе ни одного пятна, он вновь оглядывается и, найдя ведро воды, умывается и обтирается, а после подхватывает с лавки чистую рубаху, которую захватил из избы безо всякой надежды надеть. «Так…надо…надо выйти, наверное…воды хоть набрать… Надеюсь, я уже не заразный…неужели так лекарские снадобья хорошо помогли…», — рассеяно думает он, и, для острастки, болезненно щипает себя за запястье — не сон ли это? Быть может, он мертв уже, и ошибались старейшины, когда обещали, что путь к праотцам начинается через Калинов мост? «Все такое…настоящее», — присев на лавку, Никола касается деревянного сруба, — «Так…а с дверью что?!», — он хмурится, отчетливо наблюдая сквозь разрубленное дерево родной двор, — «Не уж то до меня добраться пытались, дураки?!». Досадливо цыкнув, омега поднимается с места, осторожно выходя из бани. Нет, для смерти все слишком отчетливо и все слишком узнаваемо — вот их курятник, вот бродящие по двору подросшие из цыплят курицы, вот крыльцо родной избы. «Ох…», — на мгновение Никола замирает в нерешительности, — «А вдруг я хворой еще? А если и не хворой, но заразный?», — он нервно прикусывает растрескавшиеся, пересохшие от ночного жара губы, что тут же лопаются, разливая во рту металлический привкус, — «Но…но они же переживают! Наверное, переживают…надо хотя бы краем глаза показаться… Вдруг не ушли еще к Нурсулу и в гридницу…» Поколебавшись еще несколько тревожных мгновений, он поднимается по крыльцу, толкая дверь. «Леший его дери!», — а едва переступив порог, ощущает ударивший в нос запах перегара, отвращенный и ненавидимый. — Ах ты! — в два прыжка Никола оказывается у лавки, впиваясь в плечо бессознательного альфы ногтями, — ИГОРЬ!!! Тот отвечает бессвязным мычанием, но Никола не отступает — оглядевшись, одним махом сбрасывает со стола бутылки, подхватывает в руки полупустой кувшин с водой, выливает ее на альфу, после со всей силы прикладывая кувшин о голову. Черепки со звоном рассыпаются, царапая лицо Игоря до крови, от удара он оседает на пол точно полупустой мешок с зерном, наконец распахивая глаза и тут же получая звонкую пощёчину. — Никола… Николушка, — хриплым, заплетающимся языком Игорь едва может и слово молвить, взгляд размывается, а голова гудит медным котлом, — Ты….ты же умер! — Я умер?! — рычит Никола, отвешивая альфе еще одну пощечину, — Это я тебя сейчас убью, пьянь!!! Ты чего удумал!!! — он подхватывает несвежую рубаху, притягивая мужа за грудки к своему пылающему гневом лицу. — Да я…я думал, что ты… — отчаянно шепчет Игорь, и, не поднимаясь с колен, обхватывает Николу за талию, едва веря, что все происходит взаправду, — что ты… — Что ты думал! — сверкнув глазами, Никола укладывает ладони на его плечи, силясь оттолкнуть от себя — не стыдно тебе, а, тварь пропитая!!! А Милуш где?! «Даже сдохнуть нельзя спокойно с ним!», — с щекочущей все тело злостью думает он, — «Как он мог беременного отпустить абы куда от себя! Еще и нажрался, сука!» — Я его… отпустил… — шепчет Игорь, продолжая крепко сжимать костлявый омежий стан, беспорядочно осыпая тот поцелуями, — отправил подальше, чтобы тебя… тебе помочь! — А какого черта тогда я в бане без двери очнулся, как грязная собака?! — Никола рычит, ударяя по плечам альфы. — Никола… Николушка… — а Игорь на эти удары даже внимания не обращает, утыкаясь носом в живот мужа, — не ярись, д-душа моя, сердце мое… Я уж думал, что ты…все, что все…а я ведь обещал…о нем…тебе…заботится… Никола! Ты жив, ис-с-с — он икает, не в силах выговорить слово, — целился?! — Убью! — шипит Никола, силясь оттолкнуть альфу и выскользнуть-таки из цепкой хватки, — Исцелился, только чтоб тебя убить, урода такого!!! Игорь!!! Да пусти ты меня! От тебя воняет за три версты! Огрев мужа локтем по подбородку, он наконец отталкивает от себя. — В порядок себя приведи, — цедит Никола сквозь зубы, — и чтобы я тебя не видел, где хочешь ночуй теперь, только Милуша кликни мне! Игорь, чье лицо не покидает счастливая, донельзя бесящая Николу улыбка, кивает, и поднявшись на не твердые ноги, рискует вновь приблизиться, и, обхватив лицо, целует омежье темя, нарываясь на еще десяток пинков и тычков. «Живой… Колокольчик мой, живой!», — бьется в раскалывающейся от похмелья голове. Наконец, сунув в руки первую попавшуюся рубаху, Никола выталкивает его из избы, закрывая с громким хлопком. «Ох…сил-то все-таки не так много…», — утомленно выдохнув, омега садится на лавку, облокачиваясь на стену, — «И этот олух…и еще альфа! Да даже если бы я и умер! Вместо того, чтобы о Милуше заботиться, в запой решил уйти!» Поджав губы, он цепким взглядом оглядывает избу, потерявшую привычный чистый и опрятный вид. На полу валяются осколки кувшина и одежда из распотрошенного сундука, в угол укатились сброшенные со стола бутылки, а его праздничный, расшитый сарафан почему-то лежит под лавкой. «Ладно…приберемся потом, это ли большая беда…», — поморщившись, он переходит на лежанку, — «Прилечь что ли, Милуш придет, от него больше толку будет… Хоть расскажет нормально…». Прикрыв глаза, Никола сам не замечает, как погружается в легкую дрему, прерываемую скрипом половиц. — Милуш?.. — приподнявшись на локте, он окидывает стоящую на пороге фигуру изумленным взглядом. Омегу едва можно узнать — сарафан грязный и порванный, от одного рукава остались жалкие лохмотья, а проглядывающаяся сквозь дырки в одежде кожа украшена царапинами и следами земли. Взгляд Милуша замутнен, но наткнувшись на лежащего омегу, он тут же оживает. — Никола! — восклицает он, и, спустя заминку, бросается навстречу, спотыкаясь о порог, — Никола! «Где…где он был вообще?!», — ошалело думает тот, подхватывая упавшего в его руки омегу. — Что…что с тобой?! — он ощупывает тело Милуша, оглаживает дрожащими руками остриженную голову, — Где косы твои! А на лице что? — обхватив щеки, Никола вцепляется взглядом в продольную царапину, идущую от самого лба к переносице, — Милуш! Да что с тобой, где ты был?! Омега не отвечает ничего — лишь прижимается ближе, содрогаясь в плаче облегчения. — Все хорошо… — шепчет он спустя паузу, — со мной все хорошо! — подняв глаза к Николе, он обхватывает его лицо, прижимая к своей груди: «Он живой, живой! И нет этих пятен!», — Главное, что ты живой! Проснувшись в лесу с головной болью, Милуш не смог вспомнить ничего о прошедшей ночи, и это ввергло его в отчаяние. «Никола…и что толку…волосы, лицо…отрезал…помогло ли?», — и пересохшее горло сдавливает, он кашляет, заходясь слезами и одновременно ощущая, как живот сводит от голода, — «Ох…а как теперь я обратно вернусь!..». Осознание безрассудности собственного поступка накрывает с головой, подначенное усталостью и паникой, и все же, Милушу не остается ничего, кроме того, как все же подняться на ноги и начать брести куда глаза глядят, силясь отыскать путь домой. Но лес, который ночью казался мрачным пленом, милосердно отпускает его, с каждым шагом становясь светлее, открывая знакомые дорожки и тропки. И будь омега менее взволнован и измотан, он бы услышал тихое шуршание в своих ногах, сопровождавшее его до самой опушки. «Ничего, маленький…», — он гладит живот, больше успокаивая себя, нежели свое дитя, находя силы в том, что должен найти выход хотя бы ради него, — «Вернемся домой…поедим что-то… И может, Николе легче…». При мысли об омеге Милуш сглатывает очередной комок слез — надежда едва ли тлеет в груди. И увидев Николу, и к тому же, не мечущимся в жаре, не покрытым с головы до ног смертельными пятнами, он едва ли мог в это поверить, пронзенный обжигающим облегчением, что почти лишило способности связанно мыслить. Никола, тем временем инстинктивно обхвативший его спину, проводит по голове, украшенной то тут, то там ветками и листьями, осознавая, что и вправду нет больше длинной и толстой пшеничной косы. Милуш же, позволив себе пару глубоких всхлипов, отстраняется, заглядывая в глаза в глаза. — Живой… — шепчет он, и, обхватив осунувшееся за время болезни лицо, припадает губами к губам. «Да куда мне деваться!», — прикрыв глаза, думает Никола, отвечая на поцелуй и подмечая, как остро и словно впервые ощущаются чужие уста на своих, — «От этих двух!» В горле поднимает комок, он вздрагивает всем телом, крепче смыкая ответное объятие, будто только в этот миг осознавая, что мог больше и не увидеть своего возлюбленного. Но этот сентиментальный порыв тут же гасится волной тревоги. — Где ты был?! — восклицает он, проводя ладонью по лбу, перепачканному кровью, — Что с тобой вообще? — А…это… — Милуш касается глубокой царапины, коротко морщившись, — Это я…сам…наверное… — он хмурится, силясь вспомнить. — Сам?! И, прежде чем Милуш успевает дать ответ, на пороге показывается Игорь. Вывалившись из избы некоторое время назад, он с трудом собрался — голова гудела жестким похмельем, чудное возвращение омеги выбило из колеи, и весь окружающий мир плыл, ощущаясь невсамделишным. «Надо… пойду искупаюсь в реке, проветрю голову», — растирая лицо руками, думал он, — «Милуш наверное у кого-то из омег, сначала себя приведу в порядок, потом его кликну… Ох, хорошо, хорошо, что он вчера меня не видел!». Не подозревая ни о том, что его второй муж успел уличить его слабость, ни о том, что сделал после этого, Игорь идет к реке, смывая в холодной воде последствия тяжелого вечера и возвращая способность хоть сколько-то адекватно мыслить. Но, когда он возвращается к городищу и обходит одну служилую избу за другой, то Милуша в них не находит. — Так нет его, — пожимает плечами второй Нурсулов слуга, с которым омега был ближе прочих, — и к Юлию он не приходил тоже…его вообще вчера почти весь день не было, думали, с тобой… — и этот этих слов сердце альфы падает, леденея. — Так вернулся же, — подсказывают ему в другой избе — шел правда с другой стороны, не через ворота, грязный весь, не в себе он! И услышав это, Игорь бросился обратно к избе, не чуя под собой ног — уплаченная за собственное отчаяние цена горела в кончиках пальцев. Трудно описать облегчение, что он испытал, увидев обоих своих мужей, сидящих подле друг друга. «Никогда больше капли в рот не возьму», — думает Игорь, бегло оглядывая прильнувшие к друг другу фигуры, с волнением осознавая, что Милуш выглядит много хуже перенесшего болезнь Николы, — «Никогда!» — Ты… Ты чего!!! Ты как смел вообще! — а тот бросает на него, замершего в дверях, гневный взгляд — Тебе одно всего поручили!!! Одно!!! — Не ругай его, — шепчет Милуш, вцепляясь в рубаху омеги и разводя губы в слабой улыбке, — Не ругай…он не знал… Мы не знали, что делать уже, ты заперся, не отвечал нам! Корову закололи, а тебе лучше не становилось, и… — Вы и Беляночку зарубили?! — Никола почти задыхается от возмущения, — С ума сошли что ли?! А зимой как выживать собирались?! — Так за тебя же… Богам жертву! — Милуш мотает головой, — как же иначе было! «Убил бы обоих!», — думает Никола, ощущая, как к глазам подступают странные слезы, что обещают взорваться обжигающим грудь облегчением, — «Да сами чуть не убились!!!» — Но ты же живой… — шепчет омега, сжимая его почти до хруста костей, — живой… Отмерев, к ним наконец подходит и Игорь, объятье смыкает в три руки, и, ощутив смешение липы и осоки, Никола уже не может удержать горячих слез, обжигающих щеки. Каждый из них отчетливо ощущает, что прошелся по лезвию ножа от потери невыносимой и неоценимой, восполнить которую едва ли было бы возможно, и от того все мешается со всем — вздохи и соль на щеках, взволнованный, искрящийся облегчением и сладкой болью шепот, мольбы о прощении и бессильные сетования. — Милуш, — отстранившись, Игорь оглядывает омегу взволнованным взглядом, — что с тобой в лесу было? Что ты сделал?! — он опускается рядом на пол, укладывая руки на живот. «Ушел не пойми куда! Беременный, а вернулся, словно несколько седмиц мотался!», — Игорь ощущает глубинную, пылающую стыдом горечь, — «А я не заметил даже, не понял как! Позор какой…», — он подхватывает в руки мягкую ладонь, испачканную уже высохшей землей, целуя, — «Что бы я еще хоть раз! А чтобы было бы, если бы не вернулся, если бы дитя потерял! Правильно меня Никола олухом кличет!!!» — Я…я не помню, — обреченно выдыхает Милуш, — не помню… «Что-то да отдал», — с тревогой думает Никола, поднимая на альфу встревоженный взгляд, — «Не бывает за так чудес!». — Я…я просто пошел в лес, шел…шел…долго, — уложив голову на плечо Николы, шепчет Милуш, — Потом, помню, отрезал волосы…решил, пусть красота залогом будет, но… — он морщится, ощущая как виски наливаются тяжестью, — не помню…не помню, что было дальше… И как уснул не помню. Потом проснулся, все в том же месте… Цел вроде, и светлее стало. Так и побрел домой, да плутал так долго, — поморщившись, Милуш силится вспомнить, добиваясь только болезненного покалывания в голове, — Кажется, что неделю в этом лесу был! — и в конце его голос срывается на слабый всхлип, и он вжимается крепче в объятие, — Не помню… ничего не помню…простите… — Ну-ну, — тут же шепчет Никола, вторя поглаживающим рукам Игоря, — не плачь! Однако успокоиться удается совсем нескоро — чувств слишком много, и слишком широк и резок оказался диапазон от глубины отчаянья до счастья вновь быть рядом. Несмотря на то, что Никола едва отошел от болезни, слабее всего чувствует себя Милуш — его сил хватает только на то, чтобы стянуть порванную и грязную одежду и позволить альфе обтереть тело водой. — Потом в баню уже схожу… — вяло шепчет он, сворачиваясь клубком на лежанке, — вы только если к вечеру не проснусь, разбудите…и к Нурсулу надо сходить, если царь пустит… — Не думай ты об этом, — Игорь ласково гладит его по голове, целуя висок и накрывая свежим покрывалом, — отдыхай, спи, а завтра я лекаря кликну, пусть поглядит, все ли хорошо… Милуш засыпает почти сразу, как голова встречается с подушкой, оставляя альфу и омегу наедине. И Никола не торопится завязываться беседу — стараясь не шуметь, поднимает валяющиеся бутылки, ногой сгребает разбросанную одежду в угол. — Ты ужасно меня разочаровал, — мрачно шепчет он, одаривая мужа тяжелым взглядом исподлобья, — Тц-ц! Извинениями начнешь разливаться — пришибу, — предупреждая порыв альфы, он раздраженно вскидывает ладонь, не позволяя ни слово молвить, ни приблизиться к себе, — Шубы даже не думай продавать, как хочешь выкручивайся! «Милушу нравятся они», — думает он, с досадой поджимая губы, — «Виду не покажет, а расстроится… Пусть как хочет, так и ищет на корову средства!!! Олух!». А с Игоря вся его злость сходит как с гуся вода — он готов принять от мужа любую брань, выдержать любую злость, все было неважно теперь, когда омега был в здравии, такой же привычно колкий и язвительный. — Не волнуйся раньше времени, — тихо произносит он, рискуя все-таки взять в свои руки ладони Николы, одновременно с тем оглядывая оставшиеся от язв пятна, что уже начали бледнеть, — Будет вам корова, будет две! — И с нас спросят за это все! А мы даже не знаем, кто и что! Хах! — тот выдергивает свои ладони из рук альфы, — ты будто сам не знаешь, что не делают Боги ничего просто так! Тем более темные! «То правда», — Игорь давит тяжелый вздох, рвущийся из груди, — «Что же натворил наш цыпленок! Да что бы не натворил, помогло…» — Не выспрашивай у него пока ничего, — произносит он, качая головой, — может, позже вспомнит сам… А коли не вспомнит — будем держать вместе ответ, чтобы там не было. «А будто есть другие варианты», — мрачно думает Никола. — С Милушем за свое свинячье поведение сам объясняйся, — цедит он, получая от Игоря убедительный кивок. Забравшись вечером в постель, он крепко обнимает Милуша, утыкаясь носом в шею, пахнущую молоком и липой. «Цыпленок…пошел в лес, в навь, и ради кого…ради меня…», — прикрыв глаза, он чувствует, как горло сжимается в такт сердцу, — «Чудо, что вышел к нам живой, что ребенка не потерял…и чем он думал!». Измотанные глубиной своих переживаний, они проваливаются в глубокий сон, до самого утра не размыкая объятий. Следующий день встречает их любопытными взглядами, что то и дело бросают проходящие мимо их избы со двора — чудное исцеление Николы у всех на устах, ровно как и поход Милуша в лес. Оправдываться отправляют Игоря — на алчные до истории глаза и уши у обоих омег сил пока нет. Оставшись наедине, они чувствуют странного рода напряжение — не тяжелое, давящее шею колючими шипами, а хрупкое, будто тонкий, вот-вот обещающий треснуть весенний лед. — Никогда такого больше не делай, — строго произносит Никола, укладывая ладонь на мягкую щеку, — Милуш? — добавляет он спустя паузу, непривычным образом не получая от омеги ответа. — Я не могу такого обещать, — тихо шепчет тот, опустив глаза, — Как я был без тебя?.. — С Игорем был бы, — бурчит Никола, утыкаясь в шею омеги и глубоко вдыхая липово-молочный запах, — и с ребенком! — Быть бы может и был… — губы Милуша расходятся в слабой, едва заметной улыбке, — да как сорняк у околицы, не было бы ни счастья, ни радости, ничего… — Милуш, неужели ты не понимаешь, что ты сделал?! — вздыхает Никола, отстраняясь и заглядывая в блестящие глаза, — Не дает навья сторона ничего просто так! Да и правь тоже! — он сжимает мягкие предплечья, ощущая, как где-то за ребрами неприятно холодит. — Я понимаю, хоть и не помню, — спустя паузу отзывается Милуш. «Может…может он сам, с кем-то… Навьи твари ведь такие, похотливые, падкие на красоту…», — с тревогой думает Никола, — «Но запах у него чистый, наш… Нет, не может быть ничего просто так, не может…», — Моя жизнь не стоила бы ни твоей жизни, ни жизни ребенка, — поджав губы отзывается наконец он. «А это уже решать не тебе…», — мысленно отвечает Милуш, лишь вновь прислоняясь к омеге и мягко касаясь губами губ, — «Ребенка…жизнь ребенка я бы не отдал, да кто упомнит… А моя…поглядим. Настанет время — и путь Боги решают… А пока каждый день с ними — мой». — Прости меня, — размыкая повисшую тишину, в конце концов произносит Никола, и эти слова, с трудом покинувшие горло, выходят отчасти тихими и неловкими. «Должен был беречь его, заботиться… А вышло как, сначала из-за моей ревности глупой чуть ребенка не потерял, а потом…потом…страшно, а что бы, если он из леса не вернулся?! Я бы никогда не простил, ни себя, ни Игоря!», — думает он, прикусывая губу и силой заставляя себя не отводить взгляда от голубых глаз, что без обрамления волос стали казаться еще больше. Милуш не отвечает ему ничего, только, едва заметно, устало поморщившись, обхватывает лицо, касаясь устами уст, думая о том, что его возлюбленному не за что извиняться, но не имея сил убедить в этом сильнее, чем прикосновением. Постепенно все входит в свою колею — убедившись, что лихорадка и пятна не вернулись, Никола возвращается к делам, ловя себя на том, что успел соскучиться по привычной суете забот. — Что, Юрочка, — растянув губы в оскалистой улыбке протягивает Никола, являясь в служилую избу, — думал я издохну? «Да такой издохнет!», — мелькает в голове омеги, — «Только и успеешь понадеяться!» — Конечно же нет, — растянув губы в слащавой улыбке отвечает он, — Мы так переживали! Надеялись, что ты поскорее придешь в здравие! — Тогда рассказывай, как успели управиться без меня, — усмехается он, ощущая как по жилам течет потерянный было вкус жизни, что теперь вернулся сторицей. Милушу же вернуться к службе оказалось сложнее — мало того, что он пропустил роды Нурсула, так еще и лекарь подпустил его к господину только спустя седмицу, опасаясь, что он тем или иным образом навредит омеге или приплоду. — Как прогулялся по лесу? — завидев его, хмыкает Нурсул. Но сильного раздражения омега не испытывает, скорее усталость от того, что с двойней на руках и все еще маленьким первенцем остался без самого доверенного слуги, и от того с большим трудом переносил все тяготы родительства, сковывающего так ценимую им свободу. — Да, — опустив глаза, тихо произносит Милуш, ощущая смесь стыда и волнения, — простите… «Ладно», — думал он, оглаживая непривычно короткие пряди, неизменно прикрытые теперь платком или косынкой, — «Главное, Никола жив!». И та самая живость Николы не сходила с уст народа — чудное исцеление обсуждали то тут то там, как и то, что с его приходом к омеге вернулась былая живость, язвительность и бодрость духа. Никто не готов был поверить, что подобное случилось просто так, и от того избыточное внимание перетекало на Милуша. Оно было столь сильно, что ему и прямых вопросов не чурались задавать, а его растерянное, стыдливое отсутствие ответов вызывало только многозначительные усмешки или нахмуренные, тревожные взгляды. Особенно тяжко было быть единственным остриженным омегой на всем дворе, носить на себе общепринятый символ позора, что то и дело порождал шепотки — если уж он вернулся из навьего леса целый и невредимый, и дитя в нем не пострадало, так чем же он платил?.. И в один из дней, проходя мимо шепчущихся и косящих взгляд, Милуш не выдерживает. — Хватит вам уже! — сжав ладони в кулаки, он, оглядывая замерших омег, не ожидавших его слова, — Что бы ни сделал я там в лесу — не жалею! И не вам о том судачить! Ощущая, как дыхание в груди замирает, и сил на следующие слова уже нет, Милуш резко разворачивается, уходя в противоположную сторону. «Ох…», — щеки заливает краской, а ноги подкашиваются, — «И чего я вообще! Говорят и говорят…». Обхватив руками живот, он гладит его, привычным образом успокаиваясь. Но его выпад зря не прошел — с того момента разговоры если не прекратились полностью, то поутихли. Бегут теплые летние дни, Никола и Игорь, привлекая к тому и лекаря, окружают его тревожной заботой, но беременность идет своим чередом, и тошнота больше не тревожит его ни по утрам, ни по вечерам. Возвращается аппетит, становясь даже больше обычного. — Ох… — вздохнув, он неуверенно протягивая руки к горшку с кашей, чтобы взять еще ложку. — Бери-бери! — Никола юрко пододвигает посуду к нему. — Я не буду скоро в юбки помещаться, — сетует Милуш: «Все время есть хочется! А если не есть, то спать!..» — Не страшно, — Игорь утешает его улыбкой, — новые пошьешь, вот будет ярмарка, купите ткани! Вместе с аппетитом к нему приходят мнительность и чувствительность, делая и без того нежный характер еще более уязвимым. Слезы теперь могла вызвать сущая, порой парадоксальная мелочь — писк вылупившихся цыплят, что слишком умиляли своим видом; слово или выражение лица, которые даже могли и не быть адресованы ему. И эта мнительность накладывается на возросший аппетит иного рода — тот, что ни Милуш, ни его близкие уже и не ожидают. — Ты чего, Лушенька? — ласково вопрошает Никола, подметив смурное лицо возлюбленного, что с явным раздражением натирал помытые тарелки. — Ничего, — поджав пухлые губы плаксиво отзывается омега. «Да нет, что-то», — хмурится Никола, — «Да только не пойму, на что обижается… и со мной, и с Игорем смурной уже третий день…». — В-вы… — ощущая, как слезы подступают к глазам, Милуш задирает подборок выше, — вы вообще! Вы…с друг другом только! А я… — он спотыкается о словах, смущаясь их смысла, и связанных с тем чувств: «В бане уже два раза без меня оставались!» — Не расстраивайся, Лушенька, — обескураженно возражает Никола, и, подойдя к омеге, забирает тарелку из его рук, обнимая, — чего ты! Ты же самый любимый у нас, наша радость! — Ага…но не х-х-хотите! — поджав пухлые губы, Милуш прижимается к Николе, — такого… «С животом, без волос», — он тихо всхлипывает, — «С друг другом только и милуются! Не нужен я им вообще!». «Ну дела…», — растерянно думает Никола, поглаживая остриженную голову, — «Вроде как столько внимания ему! И целуем, и нежим, да видно ему не нежностей мягких хочется…» Милуш, притеревшись в объятие, успокаивается достаточно быстро, теперь и сам смущаясь своих слез, и больше того — своего желания. — П-прости, — вздохнув, тихо произносит он, утирая глаза, — сам не знаю, что нашло на меня, глупость… «Ага», — внутренне усмехается Никола, касаясь покрасневших глаз поцелуем, — «Зато я знаю! Надо с Игорем обсудить…». — Да он же молоком пахнет уже! — разводя руки восклицает тот в ответ на его пересказ случившегося, — Боюсь я его трогать, — с досадой добавляет альфа, — лекарь конечно не запрещал, но…вдруг с ребенком что будет? Никола в ответ фыркает, поджимая губы. — Слезы ребенку тоже лучше не сделают, — он барабанит пальцами по предплечью, — Он еще из-за волос переживает теперь… — Это да, — вздыхает в ответ Игорь, обнимая Николу, — что ж, дурное дело не хитрое… — И то верно, — поднявшись на цыпочки, омега кусает кончик его носа. Не откладывая задуманное, тем же вечером он особенно медленно расчесывает короткие пряди, ловя в голубых глазах тихую задумчивость. — Да что там уже прихорашивать… — Милуш скрывает печаль в мягко разведенных уголках губ. Никола же в ответ лишь укладывает ладони на его лицо, разворачивая к себе и целуя. Отвечая на прикосновения, Милуш не сразу понимает, что Игорь опустился подле них, мягко уложив руки на плечи, поцеловав обнаженную, не прикрытую более косой шею. «Ой!», — вспыхнувшие румянцем щеки сразу выдают все чувства и мысли, и едва оторвавшись от уст Николы, Милуш оказывается утянут в другой поцелуй, на этот раз с альфой. И, когда с лукавой, игривой улыбкой Игорь поднимается, подхватывая и его ладони, уводя в сторону печи, он, опустив очи долу, следует за ним, ощущая, как кончики пальцев горят щекочущим теплом. Одежда плавно оседает на пол, а он неловкий, стесненный в движениях, сам не понимает как незаметно оказывается меж двух тел. «Ох…», — прикусив губу, Милуш откидывает голову на плечо Николы, вцепляясь рукой в простыни. Игорь ласкает его медленно, осторожно, возможно, чересчур осторожно, но это именно то, что сейчас нужно — припухшие, ставшие еще более чувствительными соски отзываются и на самое мимолетное прикосновение. Пальцы альфы обводят ореолы, мягко надавливают, понукая издать слабый, сладостный стон. Ладонь Никола тем временем скользнула на бедро, и повинуясь плавному движению, Милуш забрасывает его на ногу альфы. Одни губы целуют его оголенный затылок, другие бродят по шее и ключицам, слабо прикусывают губы, и он, отринув все прочие чувства, кроме наслаждения, млеет в родных руках. Спустившись чуть ниже на лежанке, Игорь проскальзывает губами по животу, обхватывая сочащийся влагой член, и пальцы, скользящие от головки до лобка, вторят движениям бедер Николы. Мягкие толчки раскачивают томную негу, и каждое медленное и плавное, осторожное соприкосновение плоти множит расходящееся по всему телу сладкое тепло, пока наконец оно не изливается влагой в руки альфы, не ошпаривает бедро горячим семенем омеги, что брал его с почти что невыносимой нежностью. — Доволен теперь? — лукаво и сыто протягивает Никола, целуя взмокшую шею. Милуш ничего ему не отвечает — лишь косит взор из-под ресниц через плечо, после пряча лицо в груди Игоря, с удовольствием украдкой вдыхая раскрывшийся запах осоки. «Доволен», — хмыкнув, резюмирует Никола, поймав многозначительный взгляд альфы, который отвечает ему расслабленной, мягкой улыбкой. «Следить надо теперь за ними обоими хорошо…», — думает он, и, коснувшись плеча Милуша поцелуем, протягивает пальцы к ладоням Николы, лежащим на животе омеги. Некоторое время они просто лежат подле друг друга в блаженной тишине, пропитанной тягучей истомой, пока… — Ты почувствовал? — завороженно восклицает Игорь, ощущая отчетливый толчок, попадающий прямо в сплетение ладоней. — Ага, — спустя заминку отзывается Никола, и от того по всему телу бежит дрожь незнакомого доселе, трепетного чувства. «Толкается уже…», — нежно думает Игорь, касаясь плеча смущенного Милуша, — «Надо бы о вещах всяких озаботиться…зимой родится, ох, тяжкое время зима, да что делать… Надо в тепле их всех держать будет!» — Хочешь, вместе колыбель выточим? — словно между дело предлагает Игорь, подгадав момент наедине с Николой, — Точнее, я срублю ее, а ты потом украсишь резьбой, это тонкая работа, руки изящные нужны, не то что мои оглобли… — Давай, — спустя паузу отзывается Никола, испытывая сложное, неопределенное чувство, которое стремится ни в коем случае не выразить лицом. На самом деле он уже несколько седмиц думал, что приготовить в приданное ребенку, и даже начал в тайне от Милуша вышивать пару пеленок, да только вот едва ли остался доволен результатом. «Уродство!», — Никола в раздражении комкал ткань, отбрасывая в сторону, — «Руки не из плеч у меня для такого!!! Надо просто купить будет на ближайшей ярмарке из отложенных!» Но все равно на душе скреблись кошки — хотелось внести свой вклад, не остаться в стороне. И предложение Игоря было как раз кстати, поэтому теперь время от времени они скрывались в сарае, деля на двоих трепетный, исполненный надежд на грядущее счастье труд. И спустя несколько седмиц колыбель закончена — добротная, выточенная из дуба, готовая укачивать и первенца, и всех, кого Боги пошлют их семье. — Как красиво! — завидев подарок, восклицает Милуш, радостно всплеснуть руками, — Это вы сами сделали?! — Конечно сами, — деланно равнодушно фыркает Никола, с замиранием сердца наблюдая как омега восторженно оглаживает выточенную им резьбу, — Пора бы уже. — Я уже и имя придумал, — улыбнувшись, произносит Игорь, приобнимая его за плечо. — А с чего это ты решил, что будешь называть? — встрепенувшись, фыркает Никола, поднимая нахмуренный взгляд. — Миколой пусть будет, — отвечает альфа, заглядывая в недовольное лицо мужа. И Никола, уже готовый открыть уста для новых возражений, осекается. «Микола…это же Никола… Милуш… Микола… Хах!», — мелькает в его голове. — Это омежье имя больше, — спустя красноречивую паузу произносит он, — для альфы слишком мягкое. — Будет альфа — подумаем еще, — просто пожимает плечами Игорь, — для омеги точно самое подходящее. — Да…пусть если омега, то будет Микола, мне нравится, — мягко отзывается Милуш, подхватывая руку Николы и заглядывая ему в глаза, — а тебе? «Да, иногда и в дурную голову приходит умная мысль», — хмыкает Никола. — Нормально, — в итоге произносит он, укладывая голову на Милушево плечо и переводя взгляд на пока пустую колыбель. «Микола…какой же ты у нас будешь…», — с затаенной от самого себя нежностью думает он, едва заметно улыбаясь краешками губ. Милуш тоже улыбается, но постепенно его улыбка сходит на нет. «Ох…только бы все было с ребенком хорошо», — думает он, укладывая ладонь на свой выдающийся вперед живот, — «А я…быть может, последние свои седмицы дохаживаю…». — Ты чего? — подметив промелькнувшую в голубых глазах тоску вопрошает Игорь. — Ничего, — Милуш мотает головой, вновь улыбаясь, — Все хорошо. «Не надо ничего омрачать…», — он косит взгляд на лицо Николы, что продолжал будто завороженный рассматривать колыбель так, словно бы не сам сделала ее, — «Он и так только перестал так сильно переживать…гадать, что я так сделал и как…». Роды Милуша случаются в срок, разрешаясь благополучно в студеную и темную зимнюю ночь, аккурат с первым и незаметным человеческому глазу приращением солнца. Трудно сказать, кто волнуется больше — ожидающийся первенца альфа; отяжелевший до предела Милуш, что последние несколько лун мог передвигаться исключительно вразвалочку, а вставать и садиться на лавку — с чьей-то помощью; или Никола, который последнюю седмицу перед родами едва мог сомкнуть глаза, подпрыгивая на печи на всякий вздох омеги, ожидая и страшась начала. Он, не приемля сам с собой никаких компромиссов, отправился в баню вместе с Милушем, проводя часы долгих схваток, растирая ноющую поясницу, отвлекая разговорами. На самом деле роды пугали его — отпечатались ли воспоминания о собственном отце, что всегда возвращался в избу бледный, едва живой, и кажется, совсем не радостный от очередного ребенка на руках; страшился ли Никола за Милуша, но к потугам каждый следующий вскрик возлюбленного стал отдаваться в ушах леденящим сердце набатом, выдержать который невозможно. — Не могу, — он мотает головой, ощущая, как по позвоночнику скатываются ледяные мурашки, — будет совсем дурно ему — зовите, а так… Торопливо наклонившись к Милушу, он целует взмокший лоб, и подхватив шубу, выскакивает из бани, не успев услышать, что потуги вот-вот разрешатся. Сердце колотится как бешенное, а перед глазами все плывет, будто он вот-вот лишится присутствия духа. «Он меня не простит!», — кусая руки, думает Никола, меряя шагами крыльцо бани, — «Что бросил его в родах! О Боги, за что все это!!! Поскорей бы разродился!!!». Но волнение и страх сильнее, и оставаться в привычном, спокойном сосредоточенном состоянии он не способен — лишь как загнанный в угол зверь метаться по узкому, занесенному снегом крыльцу, сгрызая ногти в кровь и вслушиваясь во вскрики Милуша, то набирающие силу, то переходящие в глухое, едва слышное ему мычание. Николе кажется, что он ждет целую вечность, но на самом деле, уже спустя полчаса дверь бани приоткрывается, и повивальный омега машет ему рукой, предлагая вернуться. — Прости, — шепчет он, опускаясь рядом и ощущая, как челюсть тяжелеет медным стыдом: «Надо было Игоря с ним оставить, он бы не сбежал! Ничего, Святослав ведь был с Нурсулом, пустили бы!..» — прости! — Ничего, все хорошо, — Милуш отвечает ему нежной улыбкой, — Омега скорее всего будет, — вздыхает он, прислоняясь лбом к его плечу, — али бета… Как запах проявится… «Ох… Игорь, наверное, хотел альфу», — думает Милуш, касаясь лба уложенного на грудь ребенка нежным поцелуем, — «Ну ничего, может потом…пусть бы у нас было много детей!». — Да какая разница, — отзывается Никола, завороженно смотря на сморщенное, еще испачканное последом дитя. «Только лишь с ними все было хорошо!», — прикрыв глаза, он ощущает, как по спине скатывается липкий холод. Кажется, что прямо сейчас вместе с завывающим зимним ветром распахнется дверь, и явится на порог кто-то темный, злой, сильный, кто-то, кому он ничего не сможет противопоставить, и с мерзкой усмешкой протянет руки к младенцу. Или Милуш, вроде бы розовый лицом, дышащий глубоко, разом побледнеет, начнет кровить, в пару мгновений посинев губами, отойдет к праотцам. Но минует день, и второй, не случается ничего дурного, и постепенно слабнет затаенная тревога Николы, пусть и не отходя полностью. Да и неизбежная суета, возникающая при появлении нового члена семьи, тем паче первенца, отвлекает, забирая внимание на себя. Микола, вторя спокойному нраву своего отца, много хлопот не приносит, разве что, пока не жалует любовно выточенную для него люльку, предпочитая быть на руках. — Возьми, — улыбнувшись Милуш протягивает Николе спящего младенца. «К люльке подходит, смотрит, но словно боится…», — думает он, ласково смотря на резко встрепенувшегося омегу. — Да ты что, — тот почти испуганно выставляет вперед ладони, — я же не знаю, как правильно, не надо! — Никола, — с ласковой твердостью произносит Милуш, выразительно приподнимая брови, — возьми на руки своего сына. Быть может, не слушай он зимними вечерами неохотных рассказов Николы о его детстве, не знай, что тот вынянчил на своих руках ораву младших, мог бы поверить в растерянность и неумение. Но больно хорошо Милуш знал своего возлюбленного, и прекрасно видел за напускным отлыниванием ворох волнения и иных, самому Николе пока едва ли понятных чувств. Потому, не дожидаясь новых возражений, Милуш просто опускает запелёнутый кулек в руки омеги. «Моего…», — мысли Николы спотыкаются, а горло сжимается, — «…сына?». Микола, ощутив вокруг себя движение, размыкает слипшиеся со сна ресницы. Взгляд встречается со взглядом, и Никола ощущает, как по спине бегут горячие, разливающиеся по всему телу теплом мурашки. — Он такой красивый, — и голос помимо воли надламывается, — Глаза… «Глаза как у Игоря, карие, темненькие…», — и он даже договорить не в силах, осознавая, что следующее слова выдаст щиплющую в глазах влагу, — «А волосы…все как у Милуша…их сын…наш ребенок…». Микола, пока далекий от понимая всей глубины чувств одного из своих родителей, недовольно вошкается в пеленке, вытаскивая ручку. Потянувшись к груди держащего его омеги, он смыкает маленький кулачок на рубахе, тыкается носом, и, вдохнув знакомый еще с утробы запах, продолжает свое исследование, чмокая губами, недовольный тем, что рубаха мешает ему соприкоснуться с телом. — У меня нет…нет молока, — Никола издает сдавленный смешок, — куда лезешь, глупый… Глубинная нежность, отдающаяся болью, расширяется в груди, заполняет собой все пространство, толкается в ребра, раздвигая их до предела, впиваясь в сердце горячими шипами. Милуш, совсем не торопясь забирать упорно ищущего сосок младенца в свои руки, обхватывает спину Николы, укладывая подборок на его плечо и подмечая блестящие дорожки слез, беззвучно стекающее по щекам омеги. «Все теперь будет хорошо», — думает Милуш, подаваясь вперед и целуя подрагивающие губы, — «Даже если будет сложно где-то — справимся, сдюжим…». — Я люблю тебя, — тихо произносит он, касаясь своим кончиком носа кончика носа Николы. И впервые у того нет сил чтобы ответить — провалившись в глубину голубых глаз, Никола сглатывает поднявшийся в горле комок, рвано кивая и прислоняясь лбом ко лбу, крепче прижимая к себе ребенка. Ему хочется сказать тысячу вещей — что он никогда не был так счастлив, и никогда не думал, что будет; что и не знал, что есть вообще такое счастье, заполняющее с головы до пят, согревающее негаснущим солнцем; и что есть такая любовь, что не делится, а только множится. С протяжным скрипом отворяется дверь, впуская в избу холодный воздух. — Как вы тут? — ласково вопрошает Игорь, стряхивая с головы снег, — не замерзли? — Хорошо, — Милуш отвечает мужу теплой улыбкой, стягивая с плеч рубаху и мягко перехватывая уже начинающего хныкать Миколу, прикладывая к груди, — Тепло, но ты подбрось еще немного дров, ночь студеная будет… Игорь, сняв тулуп и валенки, проходит к омегам, садясь на лавку рядом и касаясь щеки Милуша поцелуем. — Эва какой, — а младенец на отца и взгляда не косит, слишком увлеченный грудью, — Крепкий будет! «Хорошо», — мысленно вторит Никола, прикрывая глаза и смаргивая вновь норовящие навернуться слезы, — «Хорошо…».