seven minutes in heaven

***

      Сынмин стоит напротив зеркала в пол, поправляя воротник своей белой рубашки. Сегодня он почему-то открыто душит, как бы Ким не пытался его ослабить.       Он выглядит идеально, как с иголочки. Отглаженная, чистая одежда, каштановые волосы, аккуратно уложенные гелем. Он даже постарался над лёгким макияжем, сделав акцент на губы. Алые губы. Нарочито яркие и вызывающие.       Всё таки Сынмин знал куда идёт. Шумная вечеринка в доме его однокурсника и по совместительству хорошего друга — Бан Чана по поводу приближения Нового года. Все яркие мероприятия всегда проходили именно в его доме. Дом был большим и просторным, он был двухэтажным. Начало вечеринок всегда проходило на первом этаже в огромном зале и заканчивалось на втором этаже в отдельных комнатах, где часто уединялись пары.       Сынмин же приходил туда только ради музыки и ощущения временного отторжения от мира. На таких вечеринках всегда царит мрак, смешанный с неоном дискошаров, специально повешенных на потолке и громкого долбежа различных треков, из-за которого дом буквально вибрирует изнутри. Он обычно не пьёт на вечеринках, потому что не видит особого удовлетворения в алкоголе. Алкоголь не нужен Сынмину, чтобы очистить мысли и добиться пустого шума в голове. Так что ничего запрещённого и развратного с ним на подобных сборах не происходило. Да и в принципе Чан всегда уделял особое внимание легальности и людям, которые приходят в его дом. Хуже алкоголя там ничего быть и не может. Наверное только поэтому Сынмин всё ещё ходит туда и посещает каждую вечеринку.       Ким в последний раз смотрит на своё отражение через зеркало и глубоко вздыхает, прежде чем выйти в коридор.       Почему-то сегодня он чувствует лёгкое волнение и мелкий трепет, закравшийся в грудь. Будто что-то непременно должно произойти. Он ждёт чего-то, но не может понять чего. Музыки? Общения с компанией своих друзей? Отдыха после тяжёлой учебной недели? Сынмин не знает.       И поспешно натягивая ботинки на ноги, берёт куртку с вешалки и хватает ключи с тумбочки.       Странное предвкушение какого-то нечто буквально жрёт его изнутри. И Ким не на шутку раздражается, пытаясь понять почему его шестое чувство вдруг так явно дало о себе знать.       Сунув руки в карманы, он уткнулся носом в тёплый ворот куртки. На улице был просто собачий холод, он пробирал до костей. И Ким невольно ускорил шаг, желая поскорее добраться до чужого дома, прежде чем окоченеет и превратиться в ледышку посреди ночной улицы. Дыхание материализовалось в морозном воздухе, вырывалось полупрозрачными облачками и тут же растворялось в оглушительной тишине Сеульских пустых улиц.       Деревья были покрыты тонким слоем мерцающего инея во тьме и хлопьями блестящего снега, он же хрустел под ногами.       Дорога до особняка Чана не была особенно долгой, и уже спустя около пятнадцати минут его молчаливой прогулки — Сынмин стоял на пороге, зажимая кнопку дверного звонка. Ким пришёл намного раньше назначенного времени, и надеялся что не потревожил хозяина квартиры. Просто дома, наедине с собой — мысли казались невыносимо громкими и безумно непослушными.       Чан открыл ему дверь не более чем через минуту. Тёплый свет в квартире говорил о том, что он только начинал готовиться к празднику в своей квартире, ведь ещё даже неон не горел. Встретившись с удивлённым взглядом Чана Сынмин почесал замёрзшими пальцами затылок.       — Я слишком рано, да?       Чан постепенно расплылся в мягкой улыбке, мотая головой. Сынмин выглядел виноватым, хотя ничего такого и не сделал. Сделав шаг назад, хозяин квартиры указал пальцем во внутрь.       — Ничего страшного, проходи. Как раз поможешь с подготовкой. Четыре руки лучше двух.       В квартире пахнет ванилью и ещё чем-то пряным. Сынмин ловит носом запах, раздеваясь в коридоре и стаптывая снег на резиновый коврик. Он тут же тает, добавляя к этой какофонии ароматов — зимнюю свежесть. В помещении тепло, поэтому окоченевшие пальцы Кима постепенно становятся теплее, только щёки всё такие же красные. Они проходят в огромную гостиную, которую до этого Сынмин привык видеть в совершенно другом виде — сейчас здесь не было неоновых подсветок, блестящих дискошаров, кучи танцующих студентов и огромных столов около стен с напитками и различными закусками. Сейчас это комната была обычной гостиной со светлыми стенами, мягким коричневым диваном и спокойным желтоватым светом.       — Мне нужно чтобы ты помог повесить флажки над лестницей, а ещё… — Чан продолжает что-то тараторить себе под нос, но Сынмин его не слышит. Совсем не слышит, потому что взгляд тут же цепляется за фигуру, сидящую на этом самом удобном коричневом диване в такой позе, будто весь мир ему принадлежит.       Это наглое лицо и самодовольную улыбку, которая с приходом Сынмина становилась ещё противнее Ким хотел видеть примерно... никогда. Что он тут делает? Нет. Сынмина волновал не этот вопрос. Хёнджин бы обязательно пришёл на саму вечеринку, он никогда их не пропускает. Но почему именно сейчас? Почему Сынмин не может избавиться от него даже в этот момент?       — Привет, Мин-и. — Хёнджин деловито машет рукой и гаденько улыбается, видя как лицо Сынмина алеет от злости.       "Мин-и" — это прозвище из уст Хвана звучит слишком приторно и ядовито. От такой формы своего имени Сынмин вечно приходит в бешенство. Он и без того желает начистить Хёнджину его прекрасное лицо, украсить парой фингалов белоснежную кожу, окрасить алые, слишком пухлые губы кровью, но пока держится. А тот будто проверяет границы дозволенного. Тянет за ниточки самообладания Сынмина, упивается негативными реакциями, закатываниями чужих глаз и пассивной агрессией.       Сложно сказать в какой момент они не поладили и почему. Наверное, ещё в начале первого курса, когда в общей столовой на обеде парни столкнулись и чай, который находился у Хёнджина в стакане — выплеснулся на рубашку Кима, оставляя проточное и липкое пятно, обжигающее кожу через одежду. И всё бы ничего, случайность, со всеми бывает. Но Хёнджин вместо того чтобы извиниться — только звонко рассмеялся, заставляя Сынмина покраснеть от ярости и совсем лёгкой обиды.       С того момента между ними часто возникали идиотские перепалки, смысла в которых, конечно, не было. Просто стёбы, обидные шутки, ядовитые колкости. Они играли в какую-то свою тихую, никому не понятную войну. Ни проигравших, ни победителей в ней не было.       Сынмин сжал челюсть и демонстративно отвернулся, делая вид, что Хёнджина в комнате не существует.       — Чан, ты что-то говорил про флажки, — сухо напомнил он,       — Ага! — Чан хлопнул в ладоши. — Я сейчас принесу стремянку. Хёнджин, ты пока покажи Сынмину, где коробка.       Вот тут Ким едва не застонал вслух. Конечно. Хёнджин. Ну а кто ещё?       — Да чего-ж тут показывать, — Лениво протянул Хван, небрежно указывая рукой в угол комнаты. — Там коробка. Сам всё найдёшь. — Хёнджин был слишком расслабленным, слишком уверенным в себе, и это бесило сильнее обычного.       — Что, настолько лень поднять свою задницу с дивана? — Сынмин взял коробку в руки, вынимая из неё тонкую нить, с повязанными на ней флажками из цветной бумаги и другую, различную новогоднюю утварь.       Вечеринка ещё даже не началась, а они ссорятся, как дети в песочнице, не поделившие одну лопатку.       — Так, а зачем мне подниматься, Мин-и? — Хёнджин видит как Сынмин стискивает в руках бедную коробку. — Ты и сам справишься с украшением зала. Я свою часть уже выполнил: достойно украшаю диван.       Сынмин посмотрел на него таким многозначительным взглядом, что всё его недовольство к этому человеку можно было ощутить физически без слов. Хвана это позабавило.       Хёнджин, впрочем, долго наслаждаться этим взглядом не стал — лениво потянулся, будто кот, и всё-таки поднялся с дивана.       — Ладно, — протянул он. — Не смотри так, а то прожжёшь во мне дыру. Я же не мебель.       — Сомнительно, — буркнул Сынмин, но отступил в сторону, позволяя Хёнджину пройти мимо.       Сынмин уловил лёгкий запах парфюма — что-то тёплое, пряное, неуместно уютное для человека, который большую часть времени выводит его из себя. Он нахмурился, раздражённый тем, что замечает такие вещи.       — Ты всегда так напрягаешься? — хмыкнул Хёнджин, подхватывая с пола моток скотча. — Или это только со мной?       — Только с тобой, — честно ответил Сынмин. — Ты обладаешь редким талантом действовать мне на нервы, просто существуя.       — О, я польщён.       Чан вернулся со стремянкой, и на какое-то время они действительно занялись делом.       Сынмин стоял наверху, аккуратно закрепляя флажки над лестницей, Хёнджин держал стремянку снизу — слишком расслабленно для человека, которому доверили чью-то безопасность.       — Если я упаду, — предупредил Сынмин, — ты будешь виноват.       — Я тебя поймаю, — легко ответил Хёнджин. — Хотя, конечно, потом всем расскажу, что это ты сам решил прыгнуть мне на руки.       — Ты невыносим.       — Ты уже говорил.       Сынмин закатил глаза, но уголок губ всё-таки дрогнул. Он тут же мысленно выругал себя за это. Не расслабляйся. С ним нельзя расслабляться.       Когда флажки были повешены, люди начали подтягиваться быстрее. Музыка стала громче, свет — темнее, неоновые огни наконец зажглись, превращая гостиную в привычный хаос.       Сынмин выдохнул с облегчением.       Толпа — это щит.       Толпа значит, что Хёнджин растворится где-то между другими людьми.       И почти так и случилось.       Почти — потому что Хан, вооружённый стаканом и энтузиазмом, снова вышел в центр комнаты.       — Итак! — объявил он, перекрикивая музыку. — Время традиций! Сынмин напрягся ещё до того, как понял, о чём речь. — Нет, — тихо сказал он сам себе. — Только не это.       — Играем в «Seven minutes in heaven»! — радостно объявил Хан. — Ребятки, садимся в круг! Жи-ве-нь-ко.       — Я пас, — тут же сказал Сынмин, делая шаг назад.       — Поздно, — отозвался Чан, взявшийся за его спиной непонятно откуда, но как раз вовремя. — Ты уже в круге.       — Я буквально стоял у стены.       — Стена тоже часть круга, — философски заметил Феликс, почёсывая подбородок пальцами.       — Так мы играем или нет? — подал голос Чанбин, стоящий поодаль и держащий над головой какую-то стеклянную бутылку.       Неужели за раз полностью осушил красное вино?       — Играем-играем. — тут же стал кивать Хан, готовый пойти на любой движ, и утянуть за собой всех ребят вне зависимости от их желаний, конечно же.       Раунд первый.       Сынмин сидел в кругу вместе со всеми, но всё равно наблюдал со стороны, скрестив руки на груди. Перед ним сидел Хёнджин. Неторопливо потягивал какую-то жидкость из своего стакана и выглядел таким до одури расслабленным, что Сынмин нечаянно засмотрелся. Что за бред? Он же даже не пил.       В центре круга лежала бутылка на одной из своих граней, готовая к раскрутке. Чан схватился первым и запустил эту рулетку. Все ребята до единого замерли, приглядываясь на ком остановится горлышко.       — О! — Чан поднял глаза и замер. — Чанбин.       Чанбин посмотрел на горлышко, потом взгляд перекочевал на Чана.       — ... Я отказываюсь верить в судьбу.       — Поздно, — ухмыльнулся Минхо. — Судьба уже верит в тебя.       — Семь минут! — радостно крикнул Хан, кажется самый воодушевлённый тут. Когда дверь кладовки захлопнулась за Чаном и Чанбином, по комнате прокатилась волна смеха.       — Ставлю тысячу вон, что они будут тупо молчать, — сказал Феликс.       — Ставлю две, что Чан извинится за что-нибудь, как обычно. — добавил Минхо.       Сынмин хмыкнул, но внутри было спокойно. Это не про меня, — сказал он себе зачем-то.       Через семь минут дверь открылась.       — Ну? — хором спросили все.       — Мы обсудили план расстановки мебели, — ответил Чан.       — И налоговые вычеты, — добавил Чанбин.       — Скука, — вынес вердикт Хан.       Раунд второй       — Следующие!       Стеклянная бутылка снова начала крутиться вокруг своей оси. Сынмин краем глаза заметил, как Хёнджин лениво тянет свою, даже не глядя. Неинтересно. Слишком спокойно.       — Минхо, — Хан поднял голову, наблюдая с кем проведёт свои следующие счастливые семь минут.       — НЕТ, — одновременно сказали оба.       — ДА, — в один голос воскликнули остальные.       — Это против природы, — буркнул Джисон, когда их уже тащили к лестнице.       — Семь минут, мальчики! — крикнул кто-то.       Дверь закрылась.       — Они либо поубивают друг друга, либо выйдут женатыми, — философски заметил Феликс.       — Я за второй вариант, — сказал Хёнджин, отпивая что-то из стакана и явно наслаждаясь происходящим. Сынмин не ответил. Почему-то сердце начало биться чуть быстрее.       Когда Минхо и Джисон вернулись, Джисон был неприлично красный, как помидор.       — Мы больше никогда не играем в это, — быстро пролепетал он, возвращаясь на место.       — Я выиграл, — спокойно сообщил Минхо.       — Что выиграл? — усмехнулся Чанбин.       — Время, — пожал плечами тот.       Смех снова заполнил комнату.       Раунд третий       — Ну и финал! — объявил Хан. — Кто крутит?       Сынмин на самом деле до последнего надеялся, что его присутствие здесь не окажется нужным. Он всё время сидел молча, лишний раз не подавая голос, если вообще не замер вовсе. Но сейчас все взгляды устремились на него, и их интенсивность раздражала.       Небрежно схватив бутылку, Сынмин прокрутил её на отвали и снова скрестил руки на груди. Хорошо, он пойдет на их поводу. Семь минут это не так уж и много, да и со всеми ребятами он общается неплохо. Это можно пережить.       Как же он ошибался.       Горлышко бутылки, как дуло пистолета крутилось с бешеной скоростью, минуя одни и те же лица по кругу. А у Сынмина сердце каждый раз останавливалось, как только она проходила мимо Хёнджина. Но не может же так повезти, верно? Он один из компании в шесть человек с учётом Кима. Судьба не может быть настолько жестока к нему.       Или может?       С глухим потрескиванием об неровный дощатый пол бутылка остановилась, и когда Сынмин понял на ком — показалось, что даже музыка, стучащая в ушах резко испарилась. Его в холод бросило, когда узкая часть бутылки чересчур четко смотрела именно на него. На то самое "невозможно". Он медленно поднял глаза. Хёнджин уже смотрел на него, и улыбка на его лице была... другой. Не гадкой. Не издевательской. Почти спокойной.       Перед глазами мигом пронеслись все моменты как перед смертью в фотоплёнке воспоминаний. Каждое ядовитое замечание, фальшивая улыбка, слишком долгий взгляд, который нельзя было списать на простую вражду. Он будто сейчас должен был идти не в кладовку с Хван Хёнджином на семь минут, а на настоящее поле битвы, убийство оно или другого непременно настанет там.       Он смотрел в чужие глаза, и кажется впервые желал увидеть в них шутку. Что это всё несерьёзно, что сейчас все посмеются и разрешат перекрутить бутылку. Но в зале было слишком тихо. Ни музыки, ни развлекающихся студентов — Сынмин не слышал ничего. Пять пар глаз, и особенно пронзительные глаза Хёнджина смотрели на него и практически физически давили на всё его существо.       — Я никуда с ним не пойду. — выдохнул Ким слишком торопливо, будто испуганно.       Хёнджин фыркнул.       — Сынмин, да это же просто игра, — Чан поспешил встать с места, желая разрядить напряжённую обстановку. — Ну что страшного произойдет если ты побудешь с Хёнджином наедине семь минут?       Странный вопрос. Что произойдет?       Да всё что угодно.       Третья мировая, апокалипсис, конец света, ядерный взрыв. Они не смогут стоять спокойно. Либо придушат друг друга спустя три минуты, либо загрызут заживо спустя пять. И это будет лучшим исходом. Хёнджин снова не сможет держать язык за зубами, а Сынмин снова разозлится, выплеснет на него всю силу своего гнева. Так было всегда. Так будет всегда. А будет ли?       Сынмин шёл к лестнице, как на эшафот.       — Расслабься, Мин-и, — шепнул Хёнджин, нагоняя его.— я постараюсь быть нежным.       — Скажи ещё слово, и я выбью тебе зуб. — прошипел Сынмин.       — Вот за это я тебя и люблю. — усмехнулся тот.       — Что? — спросил Сынмин быстрее чем подумал, сбитый с толку.       — Люблю бесить. — тут же поправился Хёнджин.       Дверь закрылась с глухим, окончательным звуком, отрезая их от музыки, голосов и света, оставляя лишь приглушённый гул вечеринки за стеной и тесное, почти камерное пространство кладовки. А потом щёлкнул замок, тут же отнимая у них возможность сбежать раньше времени, даже если бы очень хотелось.       Сынмин не сразу пошевелился. Он стоял, прислонившись плечом к стеллажу, ощущая спиной холодную поверхность полки и неровный край коробки, впивающийся в ткань рубашки. Воздух здесь был другим — густым, неподвижным, пропитанным запахом картона, пыли и чего-то сладкого, вероятно, той самой ванили, что витала по всей квартире.       Семь минут.       Он мысленно повторил это число, словно пытался придать ему форму, вес, продолжительность. Семь минут — ничто. Обычная песня. Очередь за кофе. Переход между парами на танцполе. И в то же время сейчас они казались непозволительно долгими. Хёнджин стоял напротив. Не слишком близко. Пока.       Сынмин отметил это машинально, как и всё остальное: то, как тот опирается спиной о дверь, скрестив руки на груди; как свет от лампочки над головой ложится на его лицо, подчёркивая скулы и тень под ресницами, как он не улыбается. Совсем. Это было непривычно и оттого настораживающе.       — Ну, — наконец произнёс Хёнджин, нарушая тишину. Голос прозвучал тише обычного, без насмешки. — Мы здесь.       Сынмин фыркнул, но без прежнего огня.       — Удивительно наблюдательное замечание, — ответил он, отворачиваясь и делая вид, что рассматривает коробки на полке, лишь бы не смотреть прямо. — Семь минут пройдут быстрее, если мы будем молчать.       — С тобой это никогда не работало.       Сынмин сжал челюсть. Он почувствовал, как раздражение поднимается привычной волной, но что-то в этот раз шло не так. Оно не взрывалось, не искрило, не требовало немедленной разрядки. Оно было глухим, тягучим, сидело где-то глубже — под рёбрами, в животе, в горле.       — Ты сам всегда делаешь всё, чтобы молчать было невозможно, — бросил он.       Хёнджин медленно кивнул, будто соглашаясь.       — Возможно.       Это «возможно» повисло между ними странно тяжёлым.       Сынмин перевёл вес с одной ноги на другую, чувствуя, как ткань рубашки натягивается на плечах. Пространства было слишком мало, чтобы игнорировать присутствие другого человека, и слишком много — чтобы не ощущать каждый сантиметр этой дистанции.       Он вдруг поймал себя на том, что прислушивается. Не к музыке за дверью — к дыханию Хёнджина. Ровному, спокойному. Это бесило.       — Ты всегда так спокоен, — сказал Сынмин, сам не до конца понимая, зачем. — Даже когда ведёшь себя как последний придурок.       — Не всегда, — ответил Хёнджин. — Просто ты замечаешь только то, что тебя злит.       Сынмин резко обернулся.       — Ты хочешь сказать, что это моя вина?       — Я хочу сказать, — Хёнджин отлепился от двери и сделал шаг вперёд, — что мы оба в этом хороши.       Расстояние между ними сократилось. Сынмин ощутил это почти физически — как изменение давления, как внезапное тепло, коснувшееся кожи. Он не отступил. Гордыня не позволила. Или что-то ещё, в чём он не хотел признаваться даже себе.       — Ты никогда не умел брать на себя ответственность, — сказал он тихо. — Тебе проще смеяться. Проще делать вид, что всё — шутка.       Хёнджин долго смотрел на него. Слишком долго для человека, которому априори должно быть всё равно.       — А тебе, — наконец сказал он, — проще злиться, чем признать, что тебя задели.       Сынмин открыл рот, чтобы ответить — резко, колко, привычно.       И не смог.       Потому что это было правдой. Потому что он до сих пор помнил всё. Каждую, даже самую мелкую ссору, заставившую его почувствовать внутри что-то неприятное. Сынмину не хотелось признавать, что он злопамятный, но он был таковым. Помнил всякий раз, когда ему делали больно. И не просто помнил, а мог воспроизвести каждое слово, что колючими импульсами отдались у него в сердце когда-то. Может действительно стоит поговорить, чтобы отпустить? Может ему и не стоит так предвзято ненавидеть Хёнджина? Но, а что ещё поделать, когда плохих воспоминаний с этим человеком у него больше, чем хороших?       — Это не отменяет того факта, что ты целенаправленно выводишь меня из себя. — наконец пробормотал он, но голос звучал совсем приглушенно, будто и не его вовсе.       Сынмин чувствовал как между ними искрит нечто необъяснимое. Ему хотелось оттолкнуть, но вместе с тем и шагнуть навстречу этой опасности, узнать, что скрывается во тьме чужих зрачков, что он думает, и на самом деле ли его язык может быть настолько горьким и ядовитым, каким кажется.       Хёнджин сделал ещё шаг. Теперь их разделяли сантиметры. Пряный запах его парфюма смешался с ванильной пылью кладовки, создавая дурманящую, невыносимо интимную смесь.       — Я вывожу тебя из себя, — тихо сказал Хёнджин, и в его голосе не было ни насмешки, ни злости. Была только усталая, обжигающая искренность. — Потому что это единственный способ заставить тебя смотреть на меня. Только так ты не смотришь сквозь меня. Ты видишь меня.       Сынмин замер. Слова повисли в воздухе, тяжёлые и неопровержимые. Вся его злость, всё раздражение внезапно лишились почвы, обнажив то, что он так тщательно прятал: любопытство, притяжение, эту безумную, изматывающую игру, без которой всё стало бы пресным. Он смотрел на Хёнджина и видел в его глазах то же самое одиночество посреди шума, ту же самую попытку что-то доказать миру. Они были зеркалами, отражающими друг в друге самые неудобные части самих себя.       — Это... идиотский способ, — выдохнул Сынмин, но голос сорвался, выдав не гнев, а хриплое смятение. Он почувствовал, как под ложечкой заныла та самая "нехватка" — смутное, тоскливое чувство, гнавшее его на эту вечеринку. Оказалось, он шёл не от чего-то, а к чему-то. К этому.       — Знаю, — Хёнджин медленно поднял руку, давая Сынмину время отпрянуть. Тот не двинулся. Всё его тело будто онемело, за исключением точки, куда легли чужие пальцы — сначала на виски, смахивая непослушную прядь волос, а затем, медленно, невероятно медленно, скользнув по линии скулы. Прикосновение было исследующим, почти невесомым, но оно прожигало кожу, как раскалённая проволока. — Но он работает. Ты ведь тоже этого ждал? Не зря же так накрасился.       Палец остановился у угла его нарочито алых губ. Замер. Дрогнул.       И тогда в Сынмине что-то сломалось — не гнев, а та хрупкая, ледяная скорлупа, в которой он пытался высидеть эти семь минут. Не было больше мыслей о фингалах, о крови на губах. Была только невыносимая близость и тишина, гудевшая в ушах громче любой музыки. Он не ответил. Слова казались теперь чем-то чужеродным, ненужным.       Вместо этого он поймал запястье Хёнджина — не чтобы оттолкнуть, а чтобы зафиксировать, почувствовать под пальцами учащённый пульс, выдававший фальшь его показного спокойствия. И затем он сам шагнул вперёд, сократив последние миллиметры, и поймал губы Хёнджина в поцелуе.       Глупо, как-то слишком быстро. Его уверенность тут же рассыпалась в клочья, не успев укорениться, когда он почувствовал тепло его губ на своих. Испугался. Отпустил.       А Хёнджин нет. Он подался вперёд, хватая Сынмина за талию и дёргая на себя с таким желанием, что у Кима перед глазами помутилось.       Это не было нежностью. Это была атака. Капитуляция. Признание поражения в войне, которую они оба проиграли с самого начала. Поцелуй был солёным от размазанной помады, горьким от осадка всех их склок и сладким от запретности. Губы Хёнджина оказались пугающе мягкими, а его ответ — мгновенным, жадным, как утоление долгой жажды. Он вцепился в складки рубашки Сынмина так, что швы затрещали, притягивая его ещё ближе, стирая последние границы. Сынмин ответил тем же, отпустив себя, похоронив принципы. Его пальцы впились в угольные волосы, сминая безупречную укладку с каким-то жестоким удовольствием. Он оттягивал чёрные пряди, вырывая сдавленные стоны напротив, что растворялись в его губах, отдаваясь лёгкой вибрацией по всему телу.       Они дышали в унисон, в такт бешеному стуку двух сердец, заглушавших всё. Снаружи донёсся приглушённый рёв басов и сдавленный смех. Кто-то стукнул костяшками пальцев в дверь, и звук отдался эхом прямо у виска Сынмина:       — Эй, вы там живы? Время почти вышло!       Они оторвались друг от друга одновременно, как ошпаренные. Запыхавшиеся. В полутьме, пронизанной узкой полоской света из-под двери, их глаза блестели лихорадочно, как у животных, загнанных в угол и нашедших в этом тёмном, тесном пространстве странное, пугающее упоение. Губная помада Сынмина была размазана по его собственному рту и теперь алела на губах Хёнджина, превращая того в соучастника преступления.       Хёнджин провёл языком по нижней губе, смакуя чужой вкус, но не стирая след. Его улыбка вернулась, но теперь она была другой — не гадкой, а тяжёлой. В ней читалась цена только что случившегося.       — Если сейчас не выйдем — они догадаются — прошептал он, и голос его был хриплым от напряжения. — Или ты хочешь чтобы все видели как мы…       — Нет. — поспешил прервать он, ощущая на губах вкус чуждого бальзама, пота и собственного безумия. — Выходим.       Сынмин чувствовал, как дрожат его собственные пальцы. Он сжал их в кулаки, но это не помогло. Пустота, которую он носил в себе весь вечер, вдруг заполнилась до краёв — не покоем, а сметающей все преграды бурей. И это было в тысячу раз страшнее.

***

      Сынмин простоял на кухне минут пять, делая вид, что внимательно изучает стакан с водой.       Вода была обычной.       Руки — не совсем.       Он сделал глоток. Потом ещё один. Сердце всё ещё билось слишком быстро для человека, который ничего не делал.       — Ты сбежал, — раздалось за спиной.       Сынмин вздрогнул, но не обернулся. Пора привыкнуть к его внезапным появлениям, но Сынмин не может. Так же не может и смириться с тем, что близость между ними в один момент стала абсолютно нормальной. Нормальной по мнению Хёнджина, который прижимался сзади, едва ли не вплавляясь в его тело. А он вплавился бы, если бы мог.       А у Сынмина от этой близости сердце билось как у бешеного кролика, он чувствовал как слабеют пальцы, некогда крепко держащие стакан. Пришлось его поставить, чтобы не разбить не дай бог.       — Я вышел, — поправил он. — Как и положено после семи минут в раю.       — А это был рай? — с лёгкой усмешкой спросил Хёнджин.       — Это была кладовка.       — С потенциалом.       Сынмин наконец повернулся, когда Хван дал ему возможность. Но тот не отошёл далеко. По-прежнему стоял ближе, чем нужно, смотрел внимательнее, чем мог бы вынести Сынмин, и говорил тише, словно специально для него.       — Мы договорились, что ничего не было, — сказал Сынмин.       — Мы договорились, что им скажем, что ничего не было.       Он наклонился чуть ближе, понизив и без того низкий голос.       — А между нами... было.       Сынмин закатил глаза.       — Ты невыносим.       — И ты всё равно меня поцеловал.       — Я... — Сынмин запнулся и раздражённо махнул рукой, впервые, кажется, так сильно краснея перед ним. — Это было импульсивно.       — Зато искренне, — мягко ответил Хёнджин, улыбаясь с каким-то нетипичным ему теплом.       Музыка в зале сменилась на что-то медленное, почти ленивое. Где-то там всё ещё смеялись студенты, кто-то уже спал, кто-то — битый час танцевал под дискошарами       — Знаешь, — сказал Хёнджин выдержав паузу, — если хочешь, мы можем вернуться к нашей войне.       — А если не хочу?       — Тогда можем начать что-то новое. Если, конечно, ты готов попробовать.       Сынмин смотрел на него долго. Потом фыркнул.       — Семь минут — слишком мало, чтобы делать выводы.       Хёнджин улыбнулся — немного нагло, и совсем чуточку самодовольно. Но больше по-настоящему.       — Тогда хорошо, что впереди целая ночь.       Сынмин вздохнул, будто сдаваясь.       — Только попробуй снова назвать меня «Мин-и».       — А если очень хочется? — Хёнджин склонил голову к плечу, глядя на него невинным котёнком с пронзительными глазами.       И это, кажется, подействовало так, как должно было.       — Тогда целуй, — буркнул он и тут же понял, что сказал лишнее.       Хёнджин рассмеялся тихо.       — С удовольствием.       И впервые за весь вечер Сынмин подумал, что его шестое чувство, возможно, было право. Иногда семь минут — это не игра. А своеобразное начало истории посерьезнее. Нужно лишь желание и интерес, способствующий её развитию.