— У образца есть имя? — Есть. Просто им не пользуются. Сынмин смотрит на показатели, на ровную линию пульса, взгляд не отводит от монитора. — Тогда начнём с этого. Эксперимент №502 выходит за пределы допустимого. — Что? — Говорю, что теперь буду называть тебя по имени, Хёнджин. — Сынмин усмехнулся, не поворачиваясь к, вероятно, недоумённому Хвану лицом.

— Надоедливый? Так может он просто втюрился в тебя? Сынмина аж передёргивает. — Скорее недовольный своей жизнью богатенький сноб. Придирается ко мне и к моей работе. И несмотря на то, что он по его словам остаётся недовольным — всё равно приходит каждый, мать его день. Придурок!

— Иногда мне кажется, что всё вокруг против нас... — шёпотом признался Хёнджин, перебирая светлые пряди между пальцев и слушая, как мерно бьётся сердце Феликса в тишине. — Тогда мы будем против всего мира вместе, — улыбнулся Феликс и поднял голову с его груди, заглянув в чёрные глаза. — Если вдруг придётся, я буду твоей стеной и крепостью. Мы обязательно преодолеем всё, что бы ни случилось.

И слёзы той самой знакомой, мучительной, сладкой боли — от осознания, что всё это неправда. И что эта неправда — единственное, что имеет в его жизни настоящий вес, ценность, смысл.

— Я никуда с ним не пойду! — Расслабься, Мин-и, я постараюсь быть нежным. Семь минут в кладовке с заклятым «врагом» — идиотская затея. Семь минут, чтобы задохнуться от злости. Или от чего-то другого. Иногда, чтобы что-то начать, нужно сначала перестать враждовать. Хотя бы на семь минут.