Проигравшие

Вторая… — пульсировало в висках, отдавалось ледяной пустотой где-то за грудиной. Она вторая — эхом, безжалостным и четким, вторило в сознании женщины. Одна и та же мысль-кинжал пронзила их одновременно, пока взгляды, словно пригвожденные, не отрывались от светящихся цифр на табло. Но приговор уже был вынесен, и чернила, которыми он был написан, оказались несмываемыми. Они проиграли. Олимпиаду. Ту самую, ради которой годы стирались в порошок боли, усталости и бесконечного льда. Главный старт. Проиграли. Слезы, горячие и соленые, проделали первые влажные дорожки по щекам спортсменки, в то время как в горле тренера стоял один лишь беззвучный, изматывающий рефрен: Прости… прости меня… Слова, которые никогда не будут произнесены вслух. Рука — осторожная, но в то же время крепкая, словно стальной обруч, — обвила плечи спортсменки, прижимая к себе. Женя не пыталась скрыть этих слез, не пыталась их остановить. Понимание пришло еще там, на льду, после короткой, унизительной программы, облегченной, урезанной — списанной, как списывают ненужную вещь, поблекшую и утратившую блеск. Она отгоняла эту догадку, не смела верить в предательство главного человека своей жизни. Этери Георгиевна. Не просто тренер. Наставник, друг, вторая мать, та самая, что сама часто говорила о связи, крепкой, как между матерью и дочерью. Но разве матери поступают так? Разве матери хладнокровно приносят одну дочь в жертву, выбирая другую, более молодую, более перспективную — более удобную? Последняя поза, финальная точка в этой пародии на программу, далась неимоверно тяжело. Музыка смолкла, и ладони в перчатках взлетели ко рту, бессильно пытаясь сдержать рыдания, которые душили ее с момента выхода на лед, сдавливая горло ледяным комом. Поклон. Улыбка — кривая, размытая слезами гримаса. И вот она уже падает в объятия. В те самые, что когда-то были убежищем. Теперь они казались клеткой. Этот человек, этот родной монстр, сегодня растоптал ее, вырвал едва бьющееся сердце и сжал его в крепкой, уверенной руке, наслаждаясь хлюпающим звуком, стуком последних надежд и струйками крови, сочащимися сквозь пальцы. Женщина сжимала ее в объятиях, что-то шептала на ухо, но Женя уже не слышала. Она была далеко — в том болезненном вакууме, где существует лишь стыд и яростное самоедство за ту слепую, безоговорочную любовь, что она дарила все эти годы. К душевной боли, острой и режущей, добавилось что-то новое — темное, рвущееся из самой глубины груди, шипящее и жаждущее не просто справедливости, а возмездия. Оно наполняло ее изнутри, как чернила, готовые выплеснуться наружу ядовитыми словами. — Я сделала все, что смогла, — выдавила Женя сквозь спазм в горле, поднимая глаза. Она смотрела прямо в те самые глаза, что когда-то заставляли ее сиять от гордости за одобряющий кивок, жаждать взгляда, как манны небесной. Теперь в них она видела лишь отполированную, холодную поверхность стекла — прозрачного, непроницаемого, отражающего лишь ее собственное искаженное болью лицо. Сергей Викторович, уловив опасный, срывной тон в голосе девушки, метнулся вперед, пытаясь заслонить ее от ненасытных глаз камер, но было поздно. Слова уже вырвались на свободу. — А вы сделали все, чтобы Алина выиграла. И в короткой, и в произвольной, — выпалила Медведева, и ее взгляд, полный боли и предательства, наконец оторвался от этого стеклянного лица, не отражающего ничего, кроме собственной непогрешимости. — Я сделала максимум! — продолжила Женя, снова отвернувшись, будто сам вид тренера был ей невыносим. Ее голос дрожал, но в нем звенела сталь. — Нет! — вырвалось у Этери, резко, почти машинально. Она сама не поняла, защищается ли она или говорит то, во что на самом деле верит. Она знала. Знала, как облегчала программу, как перераспределяла внимание и ресурсы. Травма? Да, конечно, травма… Эта мысль была ее единственным хрупким щитом, и она отчаянно цеплялась за него. — Это был максимум! — Да? — Да! Пауза повисла между ними, густая и тягучая, как смог. В ней звенел невысказанный укор, неслыханное обвинение, годы доверия, обращенные в пепел. — Я с тобой не согласна, — наконец, устало, почти обреченно проговорила тренер, начиная подниматься. Ее движения были медленными, будто каждое давалось с огромным усилием. — Нам нужно идти. Пожалуйста, Женя, пойдем. Но эти слова уже не имели значения. Они были просто звуком, пустым и плоским, как стук по той самой стене, что навеки легло между ними — прозрачной, хрупкой с виду, но невероятно прочной стеной, через которую они видели друг друга, но больше никогда не смогли бы почувствовать, не смогли бы прикоснуться по-настоящему. Только холодная, беспощадная гладь, и на ней — отражение двух разбитых сердец, искаженных болью невосполнимой потери.

***

Вот так боль превращала объятия в пытку. Крепкие руки Этери сжимали ее, словно стальные обручи, предназначенные не для поддержки, а для того, чтобы собрать воедино все ее разбитые осколки. Но осколки были ядовиты, каждый — с гранью ослепляющей любви и гранью режущего предательства. Она не могла дышать, потому что каждый вдох приносил с собой знакомый запах — парфюм, лед, власть. Запах человека, который был для нее всем: тренером, божеством, запретной, мучительной страстью, ради которой она готова была сгореть на льду и за его пределами. А теперь — палачом. Боль от проигрыша была острой и конкретной. Она чувствовала ее как ледяной ожог в груди, как пустоту там, где годами жила мечта о золоте. Но эта боль была почти что милосердной по сравнению с другой. Та была глубже, страшнее. Это была боль от того, что твой мир рухнул не из-за случайности или чужого превосходства, а потому что архитектор этого мира сам подвел тебя под обвал. Этери предпочла другую. Перераспределила внимание, силы, веру. Вложила в другую ту самую надежду, которой Женя когда-то дышала как воздухом. «Ты — мое все», — говорила она когда-то. Ложь. Всё оказалось ложью. И самое чудовищное, что даже сейчас, раздавленная этой ложью, Женя ловила себя на мысли, как безумно прекрасна линия скулы Этери, как знакомо бьется ее сердце так близко. Любовь не сдавалась. Она цеплялась, как паразит, за развалины, делая каждую секунду этой близости невыносимым адом. И она чувствовала — нет, осязала — ответную боль в Этери. Она видела ее не глазами — глаза были полны пустоты, которую Женя выставила как щит, — а кожей, каждым нервом. В этом объятии не было спокойной уверенности победившего стратега. В нем была лихорадочная, отчаянная сила. Жесткие пальцы впивались в ее спину не для показухи, а будто пытаясь удержать что-то утекающее сквозь пальцы. Сама Этери дрожала — мелкой, почти невидимой дрожью человека, стоящего на краю. Ее шепот у виска был скомканным, прерывистым: «Жень… держись… всё будет…» Фразы обрывались. В них не было убедительности, лишь вибрирующая нота паники и то ли вины, то ли ужаса перед тем, что она натворила. Женя понимала. Это была не только ее катастрофа. Это была их катастрофа. Этери предала не просто ученицу. Она предала историю, доверие, ту странную, сложную, но абсолютно реальную связь, что тянулась между ними годами. Она предала ту, что смотрела на нее не только снизу вверх, но и так, с тихим, сокрушительным обожанием, которое, Женя была почти уверена, Этери хоть краем души, но чувствовала. И сейчас, прижимая к себе этот живой укор, Этери платила свою цену. Ее боль была болью хирурга, вынужденного ампутировать собственную руку ради спасения тела. Только тело, казалось, тоже умирало. Вот оно, последнее, самое горькое понимание: они обе были в аду. Женя — в аду проигрыша и разрушенной веры. Этери — в аду своей победы, которая пахла пеплом. И эти объятия были попыткой удержать друг друга над пропастью, в которой тонули они обе. Но пропасть была уже внутри. В пустоте Жениного взгляда, в дрожи Этериных рук, в шепоте, который не мог ничего исправить. Они стояли, сплетенные в мучительную статую двойного поражения. Одна проиграла Олимпиаду. Другая — часть своей души. И ничто, даже самое крепкое, самое отчаянное объятие, не могло склеить обратно разбитое стекло их мира. Оно лишь вонзало осколки глубже, смешивая кровь с холодными слезами, а любовь — с ядом самого беспощадного предательства.

***

Стук в дверь. Тихий, почти вежливый. Он не ворвался, а осторожно разбил хрупкую скорлупу тишины, в которой Женя пыталась укрыться от мира. Отложив в сторону медаль — холодный, тяжелый серебряный диск, который она безостановочно перебирала пальцами, словно пытаясь нащупать на его гладкой поверхности трещину, оправдание, хоть что-то, — она поднялась. Номер был их общий. Был. Вчера Этери не вернулась. И сейчас она не воспользовалась ключом. Она просто постучала. Этот простой жест — отказ от права входа, от привычной, почти домашней бесцеремонности — ударил по Жене сильнее, чем крик. Он означал новую реальность. Реальность, где между ними теперь была дверь. И правила. Женя открыла. Они стояли на пороге — одна внутри боли, другая на ее пороге. Этери выглядела разбитой. Не заплаканной, нет. Выжженной. Макияж был безупречен, волосы убраны, но в глазах стояла такая усталость, будто она не спала сто лет. В руках она сжимала два бумажных стаканчика с кофе, как белые флаги. — Можно? — голос Этери был хриплым, лишенным привычной стали. Женя молча отступила, пропуская ее внутрь. Воздух в номере сгустился, наполнился невысказанным. Этери поставила стаканчик на стол перед ней. Села в кресло напротив, не снимая пальто, будто не решаясь обосноваться надолго. — Я принесла твой, с сиропом… — она поправила несуществующую прядь, жест был неестественно нервным. — Как… как ты? — Как я выгляжу? — Женин голос прозвучал тихо, но каждое слово было будто выточено изо льда. Этери вздрогнула, отвела взгляд. Ее пальцы сжали собственный стаканчик так, что картон промялся. — Женя… — она начала, и имя прозвучало как стон. — Вчера… то, что произошло… То, что ты сказала… — Было правдой, — отрезала Женя. Она не села. Стояла у стола, прислонившись к нему, будто ища опоры, но всем телом выражая отстраненность. — Ты сделала выбор. Ты обеспечила золото. Поздравляю, тренер. Стратегия сработала. — Не называй меня так, — вырвалось у Этери, и в ее голосе впервые вспыхнула искра — не гнева, а боли. — Ты знаешь, что это не было просто… стратегией. — А что это было, Этери Георгиевна? — Женя наклонилась чуть вперед, и ее глаза, наконец, встретились с глазами тренера. В них не было вчерашней пустоты. Там горел холодный, ясный огонь. И безумная, невыносимая боль. — Любовью? Заботой? Ты облегчила мне программу «из-за травмы». Перевела меня в разряд расходного материала. Это и есть твоя любовь? Удобная. Прагматичная. — Я пыталась защитить тебя! — Этери вскинула на нее взгляд, и в ее глазах Женя увидела то же самое смятение, что чувствовала в ее вчерашних объятиях. — Ты не понимаешь, какое было давление! Какие риски! Твоя спина… — Моя спина выдержала бы! — голос Жени сорвался на шепот, но от этого он стал лишь острее. — Я выдержала бы всё! Боль, усталость, ад! Если бы знала, что ты веришь в меня! Ты поверила в другую. Ты выбрала другую. Последние слова повисли в воздухе, тяжелые и бесповоротные. Этери опустила голову. Плечи ее под пальто содрогнулись. — Я не выбирала между вами, как между вещами, — прошептала она, глядя в пол. — Я пыталась сохранить шансы страны. Команды. Это было неправильно. Каждое решение было ножом. — И ты вонзила его в меня, — тихо констатировала Женя. В ее голосе не было упрека, лишь констатация страшного факта. — Ты знала, что для меня ты не просто тренер. Ты знала, что это мое золото. Ты знала, что я люблю тебя! И все равно сделала это. Молчание. Густая, липкая тишина, в которой было слышно, как трещит картон в пальцах Этери. — Я знаю, что сделала. — наконец выдавила она, не поднимая глаз. Слеза упала на ее колено, оставила темное пятно на ткани. — И это убивает меня. Ты думаешь, я сплю спокойно? Ты думаешь, это золото для меня что-то значит сейчас? Оно ничего не значит. Оно горчит. Пахнет твоими слезами, Жень. Она назвала ее так, как называла в самые тихие, самые доверительные моменты — наедине, после хорошей тренировки, когда усталость была приятной, а мир сужался до них двоих. Это «Жень» прозвучало как пощечина и как мольба одновременно. Женя закрыла глаза. Внутри все оборвалось. Любовь, эта проклятая, неистребимая любовь, поднялась комом в горле, смешавшись с желчью предательства. — Зачем ты пришла? — спросила она, и голос ее дрогнул. — Чтобы сказать, что тебе тоже больно? Чтобы я тебя пожалела? — Нет, — Этери резко подняла голову. Ее лицо было мокрым от слез, которые она даже не пыталась стереть. — Чтобы сказать, что я тоже проиграла. Я проиграла тебя. И это единственное поражение, из-за которого мне хочется умереть. Она встала, неловко, будто ее тело стало чужим. Постояла секунду, глядя на Женю с таким отчаянием, что ту стало физически больно. — Кофе остынет, — глупо, бессвязно бросила она и, не оборачиваясь, почти выбежала из номера, оставив дверь приоткрытой. Женя стояла неподвижно. Потом медленно подошла к столу, взяла свой стаканчик. Он был все еще теплым. С сиропом, как она любит. Простое, крошечное доказательство того, что Этери помнит. Всегда помнила. И от этой простой, человеческой подробности боль стала абсолютной, всеобъемлющей. Она сжала стакан в руках, чувствуя, как тепло просачивается сквозь картон. Любовь и предательство. Теперь они были неразделимы. Как это тепло и холод в ее груди. Как эта медаль на столе — символ высшего достижения и самой горькой потери.

***

Москва встречала метелью. Это была не романтическая вьюга, а хаотическая, яростная катастрофа. Снег не падал — его швыряло в стёкла горизонтальными, хлёсткими порывами, закручивало в белые дьявольские вихри, стирая контуры зданий, машин, людей. Мир снаружи растворился в белом, рёвущем хаосе. Ад творился на улице. Но то, что творилось внутри Этери Георгиевны, затмевало любую погодную катастрофу. Метель была лишь жалким фоном, отсветом на стекле той бури, что выкручивала её внутренности. Она стояла посреди своей безупречно чистой, холодной гостиной, в тишине, которую не мог заглушить даже вой ветра. И тишина эта была оглушительной. В ней звучал один лишь голос, один обвиняющий шёпот: Ты предала нас. Она не просто совершила тренерский расчёт. Не просто пошла на попятную, уступила давлению федерации. Она совершила святотатство. Она предала Любовь. Ту самую, которую годами носила в себе как тлеющий уголёк, который грел изнутри даже в самые ледяные дни. Любовь, в которой боялась признаться даже себе, потому что она была слишком огромной, слишком сложной, слишком опасной. Любовь, которая светилась в глазах Жени, когда та смотрела на неё не как ученица, а как женщина. Любовь, которую она, Этери, всегда видела, всегда чувствовала кожей, и которую принимала. Брала как должное. Как топливо для побед. А потом взяла и выбросила, когда потребовалось. Она отняла у неё не просто медаль. Она отняла мечту. Ту самую, что они лелеяли вместе в долгие вечера на сборах, когда разговоры за чаем выходили за рамки спорта. «Я хочу стоять там, на самой высокой точке, для тебя», — не говорила Женя вслух, но это звучало в каждом её взгляде. И Этери позволила ей в это верить. Позволила ей любить. А затем сама своими руками вытолкнула её с пьедестала, который для Жени был не просто помостом, а символом их общего замысла, их тайного союза. «Она ненавидит меня, — подумала Этери, и мысль эта была острой, как лезвие. — И я заслужила эту ненависть всем, чем могу». Внезапно тишина стала невыносимой. Ей нужно было наполнить её звуком — любым, кроме внутреннего голоса. Она резко развернулась и прошла на кухню. Белый кафель, блестящие поверхности, всё стерильно и правильно. Как её жизнь. Правильная, выверенная, беспощадная и пустая. Её взгляд упал на сервиз — тонкий, фарфоровый, подарок за какие-то прошлые победы. Белый с золотой каймой. Красивый, холодный, бесполезный. Как эта серебряная медаль, которая сейчас лежала где-то в сумке Жени, жгучим клеймом их разрыва. Первая чашка взлетела в воздух почти без участия её сознания. Она просто разжала пальцы. Звон был негромким, хрустально-чистым, печальным. Белые осколки разлетелись по темному полу, как звёзды, как снежинки из метели за окном. Красиво. Молчаливо. Вторая чашка разбилась уже с силой. Этери швырнула её об стену. Громко! Громче! Чтобы заглушить! Фарфор врезался в плитку с сухим, ядовитым треском, рассыпался. Потом блюдце. Ещё одно. Она хватала предметы, один за другим, и отправляла их в небытие, движимая слепой, животной яростью — к себе, к федерации, к этому проклятому льду, к собственной трусости, которая заставила её выбрать тактику вместо сердца. Но вместе с яростью вырывалась наружу и боль. Не тихая — это был рёв, утробный звук поражения. С каждым звоном разбивающегося фарфора в её груди рвалось что-то живое. Она вспоминала глаза Жени вчера — пустые. Вспоминала её взгляд много лет назад — полный безграничного, трепетного доверия. Она разрушила это. Сама. Своими руками, которые сейчас дрожали, покрываясь царапинами от острых осколков. Она не чувствовала физической боли. Липкая тёплая кровь на пальцах была лишь слабым отголоском той внутренней кровавой бани. Она опустилась на колени среди осколков. Фарфор хрустел под её весом, впиваясь в кожу через тонкую ткань брюк. Но это было ничто. Она сжала в кулак один крупный, острый осколок. Сжала так, что боль наконец прорвалась сквозь онемение — резкая, чистая, освобождающая. Капля крови упала на белый фарфор, яркая, как рубин. Как те слёзы, что она видела на щеках Жени. — Прости… — прошептала она в ледяную тишину кухни, обращаясь не к пустоте, а к призраку той девушки, что осталась где-то там, в олимпийской деревне, с разбитым сердцем. — Прости меня, моя девочка… Моя любовь… Слова, которые она никогда не произнесёт вслух при ней. Признание, которое теперь навеки останется здесь, в этом царстве осколков и её собственной крови. Она предала не просто ученицу. Она предала единственного человека, который заглянул за её железную маску тренера-тирана и полюбил ту хрупкую, испуганную женщину, что пряталась внутри. И теперь эта женщина, Этери, а не Тутберидзе, сидела на полу, раздавленная грузом своего же выбора, и плакала беззвучными, сухими, удушающими рыданиями, пока метель за окном выла, вторила её внутреннему опустошению. Она погибала. Не как тренер — как женщина. И никакое золото, никакая тактическая победа не могла заткнуть ту чёрную дыру, что зияла теперь в месте, где когда-то теплилось счастье от одного лишь взгляда больших, преданных глаз.

***

Она была из тех, что обжигают — яркие, перенасыщенные, идеальные. Зал ревел, гул был плотным и сладким, как мед. Льдинки-конфетти зависли в лучах софитов, и в самом центре этого сияния — она. Женя. Не та, с пустым взглядом и серебром на шее, а другая. Победившая. Её золотая медаль ловила свет и отбрасывала на её лицо тёплые, танцующие блики. Улыбка. Не сдержанная, не для камер, а настоящая — широкая, беззастенчивая, сияющая из самой глубины. Счастье, которое не вмещалось в неё, выплёскивалось через край, заражая весь мир. И вот она бежит. Не идёт — несётся, сметая дистанцию, спрыгнув с подиума одним легким, стремительным движением. Снежная королева, сорвавшаяся с трона, чтобы стать просто женщиной. Её коньки гремят по твердому покрытию за пределами льда, но это неважно. Важен лишь один пункт назначения. Этери застыла у бортика, как всегда. Но внутри у неё всё пело. Она видела этот полёт на себя, и сердце, которое в реальности было израненным комком, во сне билось ровно и громко, захлестываясь гордостью и чем-то другим, тёплым и запретным. И вот Женя влетает в её объятия. Не падает — влетает, с разбегу, и Этери ловит её, принимая весь этот вес счастья, доверия и молодости. Руки Жени, сильные и нежные, мгновенно обвивают её шею, притягивая так близко, что исчезают все допустимые расстояния между тренером и ученицей. Она прижимается всем телом — влажный костюм, горячая кожа, запах пота, лаванды и победы. — Этери Георгиевна! — её голос звенит, как хрусталь, прямо у уха. И поцелуй. Не в щеку даже — где-то между щекой и губой, стремительный, влажный, пьяный от восторга. Искра, от которой по всему телу Этери пробегает ток чистого, неразбавленного счастья. Потом Женя, не отпуская, одной рукой снимает с себя медаль. И со всей серьёзностью, с почти священным трепетом вешает его Этери на шею. — Это ваше, — шепчет она, и её глаза — огромные, сияющие — смотрят прямо в душу. — Всё только благодаря вам. Только. Второй поцелуй. Тверже, нежнее, чуть дольше. И снова — крепкие руки, обвивающие шею, и лицо, прижавшееся к её плечу. Доверчиво. Беззаветно. Как тогда, в самом начале. Как будто не было ни Олимпиады, ни боли, ни предательства. Как будто они — просто две половинки одного целого, нашедшие друг друга в сиянии триумфа. Этери во сне обнимает её в ответ. Крепко. Зажмуривается, вдыхая её запах, чувствуя, как золотой диск медали прижимается к её груди, становясь частью этого момента. Всё хорошо. Всё так, как должно быть. Любовь, признанная и возвращённая. Победа, разделённая пополам. Совершенство. Острая, сухая боль где-то под рёбрами разорвала полотно сна, как коготь. Этери дёрнулась и открыла глаза. Тишина. Не рёв арены, а густая, давящая тишина предрассветной Москвы. Не сияние софитов, а тусклый серый свет, пробивающийся сквозь щели жалюзи. Не тёплое, живое тело в её объятиях, а холодная пустота простыней на соседней половине кровати. Она лежала на спине, и по её щеке, к виску, медленно скатывалась одинокая слеза — эхо того поцелуя, которого не было. Грудь была тяжела, как будто на ней всё ещё висел тот золотой диск. Но там не было ничего. Лишь старая, ноющая пустота. Она подняла руку, потрогала свою шею. Кожа была гладкой, холодной. Ни следов чьих-то рук, ни веса медали. Ничего. Сон ещё витал в комнате, как призрак, такой яркий, такой реальный, что от его контраста с реальностью перехватывало дыхание. Она снова зажмурилась, пытаясь ухватиться за ускользающие ощущения: тепло, доверие, сияние тех глаз… Но они таяли, как те льдинки-конфетти, оставляя лишь горький осадок. Боль вернулась. Не острая, а тупая, разлитая по всему существу. Это была боль от того, что самый прекрасный сон — лишь отражение самой страшной потери. Боль от того, что та радость, та безоговорочная любовь — навсегда остались в параллельной вселенной, которую она сама же и разрушила. Она повернулась на бок, лицом к пустой подушке. И прошептала в серую предрассветную мглу то, что никогда не сказала бы при свете дня, то, что навсегда осталось в том сне: — Жень… Слово растворилось в тишине, не найдя ответа. Только метель за окном продолжала свой безучастный, вечный вой. А она лежала, прижимая ладонь к груди, где должно было лежать золото, а лежала лишь тяжелая, холодная пепельница сожжённых чувств.

***

Лёд. Он лежал перед ней безупречным, безжалостно гладким полотном. Под сводами тренировочной базы гулко и одиноко отдавался свист лезвий, скрежет остановок, скупые команды Даниила Марковича. Тренировка возобновилась. Жизнь, казалось, требовала вернуться в строй, зализать раны, готовиться к новому чемпионату мира. Но льда не было. Вернее, он был, но он был пустым. Опасно, зияюще пустым в том самом углу, где всегда маячила её тень — сосредоточенная, яростная, прекрасная. Где звучал её сдержанный смех после удачного прыжка. Где взгляд, ищущий одобрения, находил её глаза. Этери стояла у бортика, сверяя время на часах с леденящей точностью. Пятнадцать лишних минут. Пятнадцать минут, в течение которых она притворялась, что проверяет коньки, листала планшет, смотрела на вход. Но каждый скрип открывающейся двери заставлял сердце биться чаще, а потом — обрушиваться в ледяную бездну разочарования, когда появлялся не тот силуэт. И вот эти пятнадцать минут истекли. Больше ждать было нечего. Она поняла. Она не придёт. Весь остаток тренировки она была призраком. Даниил Маркович взял на себя её голос, её команды, её присутствие. Она лишь стояла у бортика, глядя, как по безупречной глади льда режут чужие лезвия. Там, где должна была быть она, оставалась лишь зияющая пустота — рана на привычном ландшафте. Эта пустота высасывала из неё всё: воздух, смысл, силу. Каждый прыжок другой ученицы отдавался в ней глухим эхом не того, кто должен был прыгать выше, вращаться быстрее. Как только последняя фигуристка ушла со льда, что-то в Этери оборвалось. Она сорвалась с места, не заходя в раздевалку, накинув пальто на тренировочный костюм. Машина понесла её по знакомому маршруту сквозь московскую слякоть. Руки на руле были холодными и влажными, а в голове гудела лишь одна мысль: Надо увидеть. Ей открыли не сразу. Она уже подняла руку, чтобы позвонить снова, когда щёлкнул замок. Женя стояла на пороге. Не в привычном спортивном облике, а в чём-то мягком, домашнем, уязвимом. Её лицо было маской усталого спокойствия, но под этим спокойствием бушевал шторм. — Заходи, — сказала Женя глухо, отступая вглубь прихожей. Этери переступила порог. Воздух в квартире был спёртым, наполненным запахом заваренного чая и невысказанных слов. — Ты не пришла, — прозвучало у неё, как обвинение самой себе. Женя, не предлагая пройти дальше, остановилась посреди гостиной, скрестив руки на груди, будто ограждаясь. — И не приду, Этери Георгиевна, — её голос был ровным, металлическим. — Наши тренировки закончились. — Не называй меня так, — вырвалось у Этери, и её собственный голос задрожал. — Пожалуйста. Не сейчас. — А как? «Этери»? — Женя усмехнулась, и в этой усмешке не было ничего, кроме горечи. — После всего? Ты сама превратила наши отношения обратно в сухие «тренер-ученица», когда приняла своё решение. Ты стёрла всё остальное. — Я не стирала! — Этери сделала шаг вперёд, и её руки сжались в кулаки от бессилия. — Боже, Женя, ты думаешь, у меня был выбор? Федерация, давление, риски… Твоя спина… — Не смей! — голос Жени взорвался тихим, срывающимся криком. Она распрямилась, и маска спокойствия треснула, обнажив всю накопившуюся боль. — Не смей прятаться за мою спину! Ты могла бороться за меня! Ты могла сказать им, что я выдержу! Что мы — команда! Ты могла поверить в меня, а не отправить на лед с облегченной программой, как инвалида! Ты… сдала меня. Заблаговременно. Каждое слово било точно в цель. Этери чувствовала, как подкашиваются ноги. — Это была не сдача, — прошептала она, и её слова повисли в воздухе, слабые и неубедительные. — Это была… стратегия. Чтобы сохранить… — Что сохранить? — Женя перебила её, и её глаза блестели слезами ярости и боли. — Место на пьедестале? Твою репутацию? Ты сохранила золото для страны. Молодец. А что ты сохранила для нас? Для того, что было между нами? Ты знала. Ты всегда знала, что для меня ты не просто тренер! Ты видела, как я на тебя смотрю! Чувствовала это! И ты использовала это. Использовала мою любовь, чтобы вести меня за собой, как послушную овцу. А когда пришло время, просто отвела в сторону, чтобы не мешала твоему великому плану! — Это неправда! — крикнула Этери, и слёзы, наконец, хлынули из её глаз, смывая весь тренерский лоск, всю железную выдержку. — Я никогда не использовала это! Я… Я боялась этого! Боялась этой силы, которую ты во мне будила! Это было не в планах! Это было моей слабостью. И когда наступил тот кошмар, я испугалась. Испугалась, что если я поведусь на свои чувства, если поставлю на тебя всё, а ты… а мы проиграем из-за травмы, из-за давления… я не переживу этого. Я пыталась быть прагматичной. Рациональной. И… разорвала нас на части. Я проиграла. Она замолчала, задыхаясь. Женя смотрела на неё, и по её лицу тоже текли слёзы, но она не вытирала их. — Прагматичной, — повторила она без интонации. — Значит, то, что я чувствовала все эти годы… моя любовь, моя преданность, моя вера в тебя как в путеводную звезду… всё это было просто помехой для твоей прагматичности? Просто эмоциональным шумом, который надо было заглушить ради победы? — Нет! — Этери качнулась к ней, но не решаясь прикоснуться. — Это было всем! Это было воздухом! Но я тренер, Женя! На мне ответственность! Я не могу позволить себе роскошь выбирать сердцем, когда на кону целые карьеры, надежды страны! Это адская работа — решать, кого вести к золоту, а кого вести в тень. И я выбрала неправильно. Не для страны. Для себя. Для нас. Я выбрала неправильно, и я умираю от этого каждый день. Ты не приходишь на лёд, и этот лёд для меня мёртв. Ты не смотришь на меня, и мне не для кого становиться сильнее. Женя долго молчала, глотая слёзы. Потом медленно, будто скрипя каждой костью, шагнула вперёд. Они стояли так близко, что дыхание смешивалось. — Я тоже умирала, — тихо сказала она. — Там, на том пьедестале, в твоих объятиях, которые вдруг стали чужими. Я чувствовала, как рушится весь мой мир. Потому что рухнула та единственная правда, в которой я была уверена — что ты веришь в меня больше, чем во что бы то ни было. Больше, чем в законы физики, в давление федерации, во всё. И ты эту правду убила. Она подняла руку и нежно, почти призрачно, провела пальцами по мокрой щеке Этери. — Я так сильно тебя любила, — прошептала Женя, и в её голосе звучала бездонная тоска. — Любила так, что это пугало. И я ненавижу тебя сейчас. Ненавижу за то, что ты сделала с нами. Но больше всего я ненавижу себя за то, что всё ещё не могу просто вычеркнуть тешь из сердца. И прежде чем Этери смогла что-то ответить, Женя наклонилась и поцеловала её. Это был не поцелуй примирения или страсти. Это было прощание. Горькое, солёное, полное отчаяния и той самой любви, которую невозможно убить даже предательством. В нём была вся боль, всё недосказанное, вся разбитая мечта об ином финале. Она оторвалась, опустив голову. Слёзы капали с её подбородка на пол. — Теперь уйди, — выдохнула она, не глядя на Этери. — Если в тебе есть хоть капля той самой любви, о которой ты говоришь… уйди и оставь меня в покое. Позволь мне попытаться зажить. Без тебя. Найди себе новых, послушных, прагматичных чемпионок. А я найду способ выжить. Без тебя. Этери стояла, раздавленная. Вся её душа рвалась наружу в одном крике. Но она видела — это был приговор. Окончательный и обжалованию не подлежащий. — Я люблю тебя, — прошептала она, и эти три слова прозвучали как смертный приговор их всему общему прошлому. — Это ничего не меняет. Это ничего не исправит. Но это правда. И я буду нести её, как своё наказание. До конца. Она повернулась и вышла, не оборачиваясь. Дверь закрылась с тихим щелчком, который прозвучал громче любого хлопка. А через неделю пришла новость. Официальная, сухая, бездушная. Евгения Медведева прекращает сотрудничество с Этери Тутберидзе и продолжит кататься под руководством Брайана Орсера в Канаде. Тысячи километров ледяного молчания. Единственное, что осталось у Этери от той любви, — это эхо болезненного диалога в пустой квартире и вкус соли на губах, который уже никогда не смоется.

It's Black Friday, the end of the week

You take my hand and hold it gently up against your cheek

It's all in my head, it's all in my mind

I see the darkness where you see the light

It's all in my head, who do I trust?

I thought that you loved me, what is happening to us?