Эфириум

Фестиваль Небесного Огня Воздух на площади Аэтерии был густым, словно бульон, сваренный из тысячи составляющих. Он пьянил, одурманивал, был осязаемым проявлением всеобщего ликования. Запах жареных на углях улиток в чесночном соусе, от которого щипало в носу, смешивался с приторной сладостью сахарной ваты, завлекающее розовевшей на прилавках. Где-то горьковатой нотой вплетался аромат пряного глинтвейна, сдобренного корицей и гвоздикой, а под ногами, в раскалённых мостовых, тлели упавшие угольки от жаровен, издавая дымный, почти языческий дух. Фестиваль кипел жизнью, как гигантский, шумный котел, в котором бурлила сама суть человеческого бытия - от голода и жажды до безудержного веселья. Город преобразился до неузнаваемости. Каждое окно, каждый балкон был украшен гирляндами из осенних листьев и лентами цветов имперского пурпура и золота. Яркие шелковые флаги, будто живые существа, трепетали и извивались на вечернем ветру, щеголяя вышитыми гербами знатных домов: вздыбленными грифонами, скрещёнными мечами, цветущими лозами. Уличные торговцы с красными от натуги лицами наперебой зазывали публику, их голоса сливались в оглушительную какофонию. - Свитки! Подлинные карты сокровищ Древней Эпохи! - Пряники в форме драконов! Кто съест дракона, тому удача весь год! - Погадаю по руне! Узнай свою судьбу до следующего Фестиваля! Но главной точкой притяжения, сердцем этого безумия, была гигантская чаша из чёрного обсидиана, возвышавшаяся в центре площади, на Плаца Света. Ее отполированная до зеркального блеска поверхность лениво отражала суету и огни, словно огромный, невозмутимый глаз. В эту ночь, с первыми звездами, в ней должен был возгореться Огненный Цветок - древний символ угасшей надежды, ритуальный костер, который, по легенде, отгонял тени прошлого. Сегодня он казался особенно нужным. Джей: Балкон Отчуждения На одном из мраморных балконов особняка дома Вальтаров, взирая на веселящуюся толпу с холодным величием принца, наблюдавшего за игрой скучающих подданных, стоял Джей. Отполированный до ослепительного блеска парапет был холоден под его пальцами, как и его взгляд. В темных, почти черных зрачках юноши плясали отражения тысяч фонарей, факелов и разноцветных шаров, запущенных в небо заклинателями-иллюзионистами. Но на его лице, обрамленном идеально уложенными черными волосами, застыла маска пресыщенной скуки. Он был одет в камзол из темно-синего бархата, расшитый серебряными нитями, изображавшими летящих воронов - геральдический символ его рода. Одежда сидела безупречно, но в ней он чувствовал себя узником. - Джей, милый, не стоит отдаляться от света! - звонкий, как хрустальный колокольчик, голос матери, облаченной в струящееся платье из столичного шелка цвета спелой вишни, прозвучал за его спиной. Леди Вальтар сияла, как драгоценный камень в дорогой оправе, ее улыбка была выверена и безупречна. - Наши вассалы ждут тебя. Герцог Лангрей уже спрашивал о тебе. Улыбнись, поговори с ними. Это важно для будущего нашего дома. Джей медленно, с театральной неспешностью повернулся. Его губы, тонкие и выразительные, изогнулись в едва уловимую, идеально вежливую улыбку, которую он отрабатывал перед зеркалом с двенадцати лет. - Не беспокойтесь, матушка. Я всего лишь на мгновение отвлекся на это... зрелище, - он сделал легкий, почти пренебрежительный жест изящной рукой в сторону площади, словно отмахивался от назойливой мухи. - Воздух здесь... свежее. Я спущусь вниз. Непременно. Спускаясь по золоченым, устланным бархатной дорожкой ступеням в самую гущу толпы, он чувствовал себя актером, вынужденным играть в бездарной, затянувшейся пьесе. Каждый шаг давался ему с усилием. Вокруг него смеялись, пели пьяные песни, кружились в танце пары. А его пальцы, скрытые тонкой тканью камзола, лишь нервно постукивали по бедру, отбивая неслышный, тревожный ритм. Именно эта тревога была его постоянной спутницей в последние месяцы. Его преследовало странное, навязчивое ощущение - будто под кожей, в самых глубинах его существа, бегут невидимые мурашки, пробуждая что-то дремлющее. Воздух в его покоях пахнет не дождем, а сконцентрированной, древней мощью, и ему иногда кажется, что тени на стенах шевелятся не от колебания пламени в камине, а по его, Джея, воле. Он отгонял эти мысли, считая их плодом разыгравшегося воображения, но сегодня, в этом кипящем котле фестиваля, чувство было особенно острым. Ая: Танец Воды и Тени Недалеко от него, на импровизированной сцене из грубо сколоченных досок, брошенных прямо на мостовую, танцевала Ая. Ее тело, облаченное в легкие, цвета угасающего заката ткани, изгибалось в такт бешеным ритмам барабанов. Платок, скрывавший ее волосы, был такого же глубокого багрового оттенка, а на щиколотках звенели тонкие браслетики с колокольчиками, чей звон тонул в общем гуле, но был слышен ей одной. Каждое ее движение было плавным, как течение полноводной реки, и грациозным, как у дикой кошки, вышедшей на ночную охоту. Она не просто танцевала - она рассказывала историю без слов, историю ветра, несущего семена, истории дождя, стучащего по листьям, истории тихой грусти одинокой луны. Она ловила взгляды зрителей, заставляя их замирать, и в плетеную корзину, стоявшую на краю сцены, то и дело с благодарным звоном падали монеты - и медные оболы, и, изредка, серебряные таланты. - Смотри, как она движется! - прошептал какой-то молодой ученик своему другу, завороженно глядя на нее распахнутыми глазами. - Словно сама вода ожила, - ответил другой, и в его голосе звучало благоговение. Ая уловила эти слова краем слуха, но внутри оставалась спокойной, как поверхность горного озера в безветренную погоду. Она научилась контролировать не только каждую мышцу, каждое движение сустава, но и свои эмоции. Ее взгляд, темный и глубокий, скользнул по толпе и на мгновение поймал высокомерный взгляд молодого аристократа с балкона - тот смотрел на нее с тем же отстраненным любопытством, с каким рассматривают диковинную бабочку, пойманную в сачок. - Танцуй еще, дикарка! Покажи, на что способны дикие кошки! - прохрипел ей пьяный купец с бочкообразным животом, швырнув в ее сторону крупную серебряную монету, которая с грохотом ударилась о доски. Ая не вздрогнула. Она лишь склонила голову в легком, почти невесомом поклоне, ее глаза оставались темными и непроницаемыми, как ночное небо. - Благодарю за щедрость, господин, - ее голос был тихим, но четким, как удар маленького камешка о гладь воды. Он не дрожал, не выдавал ни страха, ни раздражения. Внутри же она чувствовала знакомый холодок, легкую дрожь, пробегавшую по коже. Это случалось, когда ее эмоции пытались вырваться из-под контроля. Однажды, в детстве, когда ее дразнили другие сироты, лужа, в которой они стояли, вдруг покрылась тонким, хрустальным льдом посреди летнего зноя. С тех пор она научилась сжимать свои чувства в ледяной комок и прятать его глубоко внутри. Но сегодня что-то было не так. Древний обсидиановый сосуд на площади словно излучал едва уловимый зов, и лед в ее душе понемногу начинал таять. Коул:Груз Чужих Душ В самой гуще толпы, стараясь никого не задеть, стоял Коул. Его простая, домотканая одежда из небеленого льна - рубаха и поношенные штаны сына деревенского священника - резко контрастировала с пестрыми, вычурными городскими нарядами. Его светлые, почти соломенные волосы были всклокочены, а плечи были слегка ссутулены, будто под невидимой, давящей тяжестью. Он стоял, вжавшись в спину какого-то огромного дровосека, и чувствовал себя песчинкой в бурном потоке. - Прошу прощения, - мягко, почти неслышно, проговорил он, когда его плечо грубо задел проходивший мимо пьяный горожанин, от которого пахло дешевым сидром и потом. Но он чувствовал не только физический толчок. На него обрушилась волна чужих, незваных чувств: беззаботная, пьяная радость от того же горожанина; острая, выматывающая усталость молодой матери, тащившей за руку плачущего от усталости ребенка; едкая, червоточиной разъедающая душу зависть бедного ремесленника к разодетым в шелка купцам; тайный, пылающий гнев солдата, стоящего в карауле. Эта эмпатия была и даром, и проклятием. Он был живым резонатором чужих душ, и сегодня их хор был оглушителен. Он закрыл глаза, пытаясь отгородиться, найти внутри себя тихую гавань, но вместо этого его сознание уткнулось во что-то большее, более глобальное. Он почувствовал не только людей. Он почувствовал саму землю под ногами. Камни мостовой, возрастом в несколько веков, источали тихую, накопленную усталость. Глубоко под городом, в темных пластах, что-то стонало от боли, будто континент медленно, неумолимо умирал. - Отец, - тихо, с надрывом обратился он к седовласому, но еще крепкому мужчине в простой, потертой на плечах рясе, стоявшему рядом и спокойно наблюдавшему за происходящим. - Ты чувствуешь? Земля... она словно стонет. Будто ей больно. Будто ее рана гноится где-то там, на севере, в горах. Его отец, священник Элбан, положил тяжелую, жилистую руку на его плечо. Прикосновение было твердым и немного успокаивающим. - Ты слишком остро все чувствуешь, сын мой, — проговорил Элбан, и в его голосе звучала привычная, отеческая грусть. - Это не земля стонет. Это тяжесть не земли, а душ людских. Их страхи, их алчность, их отчаяние. Сегодня ночью, в этом веселье, они особенно громки. Постарайся отгородиться. Но Коул качал головой. Он знал, что отец не понимает. Это была не просто сумма человеческих переживаний. Это было что-то древнее, могучее и ужасно страдающее. И этот стон земли находил в нем, Коуле, болезненный, созвучный отклик. Зейн: Ледяная Тайна Свитка Рядом с полуразваленной палаткой, где старый, подслеповатый торговец с важным видом торговал пыльными манускриптами и заведомо поддельными реликвиями «родом из Эпохи Мастеров», Зейн с неподдельным, жадным интересом изучал полуистлевший свиток. Он пах пылью, временем и чем-то еще - слабым ароматом высушенных трав, которыми его когда-то перекладывали для сохранности. На пергаменте, пожелтевшем и хрупком по краям, была изображена сложная шестиконечная звезда, лучи которой были окрашены в выцветшие, но все еще узнаваемые цвета: алый, лазурный, изумрудный, золотой, и два необычных - пронзительно-белый и бледно-голубой, цвета зимнего неба. - Интересная символика, - тихо, почти беззвучно проговорил он сам себе, его длинные, тонкие пальцы, испачканные чернилами от постоянного копания в старых фолиантах, осторожно, с благоговением провели по шершавой поверхности пергамента. - Классические четыре стихии: Огня, Воды, Земли, Воздуха... но здесь добавлены еще Лед и Свет. Нестандартное, почти еретическое сочетание для канонических трактатов. Никогда не видел, чтобы Лед выделяли как отдельную, равную стихию. Его всегда считали подвидом Воды. Он был сыном скромного дворцового библиотекаря и портнихи, и его ясный, аналитический ум жадно впитывал знания, словно пытаясь собрать разрозненные пазлы мира в единую, логичную картину. Его спокойный, внимательный взгляд скользил по замысловатым рисункам, выискивая скрытые закономерности. Он не понимал, почему его так неудержимо тянет именно к символу льда. Возможно, потому, что в этот душный, наполненный теплом человеческих тел вечер, он чувствовал странную, приятную прохладу, едва лишь его пальцы касались металлической застежки на его скромном, но аккуратно сшитом матерью дублете. Иногда, в моменты глубокой концентрации, он замечал, как его дыхание выходит тонкой, морозной дымкой, хотя вокруг и не было ни малейшего намека на холод. - Молодой господин проявляет интерес к древним знаниям? - проскрипел торговец, подходя ближе. - Этот свиток был найден в руинах Храма Ветров на севере. Говорят, его касалась рука самого Архимага Криолиса. - Архимаг Криолис - это миф, - не отрывая взгляда от свитка, парировал Зейн. - Но символизм... он очарователен. Лед. Не просто застывшая вода, а нечто самостоятельное. Принцип сохранения, остановки, абсолютной ясности... Он замолчал, снова почувствовав тот самый знакомый холодок. Он исходил не от воздуха, а будто изнутри него, сконцентрировавшись на кончиках его пальцев, лежащих на нарисованном белом луче звезды. Кай: Ярость и Плам У раскаленной до малинового свечения кузницы, где уже разгоралось пламя для предстоящего конкурса кузнецов, стоял Кай. Он скрестил на мощной груди закопченные, покрытые мелкими шрамами руки. Мускулы на его предплечьях напряглись, как натянутые тетивы, когда он услышал, как какой-то знатный щеголь в нелепом бархатном камзоле цвета морской волны пренебрежительно отозвался о работе его отца - о тяжелом, но идеально сбалансированном боевом топоре, который лежал на столе среди других изделий. - И что в этом хорошего? - громко, с нарочитой томностью рассуждал аристократ, вертя в своих холеных, бледных пальцах изящный, но совершенно бесполезный кинжал с огромным рубином в рукояти. - Грубая работа, никакого изящества. Никакой утонченности. Просто кусок железа. Кай чувствовал, как по его спине пробежали знакомые горячие мурашки. Гнев, быстрый и яростный, как удар молнии, закипал в его груди. - Эй, ты, в бархатах! - громко, перекрывая гул толпы и шипение раскаленного металла, крикнул Кай, делая шаг вперед. Его смуглое от постоянного жара горна лицо покраснело, а в карих глазах вспыхнули опасные огоньки. - Твоими сладкими речами металл не согреешь и не сковать из него клинок, который не сломается о вражеский доспех! Он слушается только силы и честного труда! Он требует уважения! Вспыльчивый нрав был его главным врагом, отец постоянно его за это корил. Но чувство справедливости в его душе билось, как тяжелый молот о наковальню, и он не мог молчать. И в тот миг, когда ярость закипела в нем по-настоящему, когда он представил, как этот надушенный щеголь плюет на труд его семьи, воздух вокруг него задрожал от невыносимой, внезапно нахлынувшей жары. Угли в горне позади него, уже и так раскаленные, внезапно вспыхнули ослепительно белым светом, и столб искр взметнулся к небу, заставив окружающих отшатнуться с возгласами испуга. Кай сам отпрянул, на мгновение шокированный. Это уже случалось с ним в моменты сильного гнева, но никогда так явно. Ллойд и Ву: Бремя Крови и Шепот Реки На центральном балконе Императорского дворца, застыв в безупречной церемониальной позе под бдительными взглядами двух стражников в сияющих серебряных латах с гербом Империи - вздыбленной саламандрой в кольце огня - стоял второй принц, Ллойд. В свои семнадцать лет он казался старше своих лет - слишком уж серьезным и отстраненным был его взгляд, слишком прямой и непоколебимой, вымученной осанка. Его строгий, темно-синий камзол без лишних украшений подчеркивал его статус, но и отдалял его от веселящегося народа. Он был не главным действующим лицом праздника, а лишь его частью, декорацией. Он чувствовал на своих еще не окрепших плечах невидимый, давящий груз - тяжесть короны, которая ему не светила, но и ответственность за империю, которая, он это знал, трещала по швам. Он видел озабоченные лица советников, слышал обрывки тревожных донесений с северных границ, где пропадали целые деревни, а из древних горных ущелий доносился неприятный, кошмарный вой. - Дядя, - тихо, так, чтобы не слышала стоящая неподалеку стража, обратился он к пожилому, но еще полному сил мужчине, стоявшему в тени тяжелой бархатной портьеры. Одежды Ву, брата его покойной матери, были чистыми, но простыми, без единого намека на роскошь - темная простая рубаха, кожаный жилет и штаны из плотной ткани. На его поясе висел не церемониальный меч, а добротный, практичный клинок. - Ты уверен, что все будет хорошо? Вести с границ... они становятся все тревожнее. Отец не говорит ничего, но я вижу тень в его глазах. Он смотрит на запад, и его рука сжимает рукоять меча так, как будто он готов сражаться с самой тьмой. Ву, его дядя и бывший наставник в военном деле, медленно приблизился к парапету. Его лицо, испещренное морщинами, подобными высохшему руслу горной реки, было обращено к толпе, к тому месту, где взметнулся неожиданный столб искр от кузницы. Он улыбнулся, и в уголках его мудрых, чуть грустных глаз собрались лучики новых морщин. - Река, племянник, никогда не беспокоится о том, куда ей течь, - проговорил он своим глуховатым, спокойным голосом, который всегда действовал на Ллойда умиротворяюще. - Она не спорит с камнями на своем пути, не просит разрешения у берегов. Она просто течет, огибая препятствия, или, если хватит силы и напора, сокрушая их. Она находит свой путь, потому что она - река. Ее суть в движении. - Он повернулся к Ллойду, и его взгляд, обычно скрывавшийся под нависшими бровями, стал твердым и пронзительным, как острие кинжала. - И ты найдешь свой. Не как твой брат-наследник, скованный церемониалом и долгом перед троном. Не как тень отца, несущая груз всех его решений. Свой. Собственный. Просто будь готов услышать, когда река тебя позовет. И будь готов пойти за ней, даже если ее течение унесет тебя от дворцовых стен. Ллойд хотел что-то ответить, задать еще вопрос, но в этот момент с площади донесся мощный, нарастающий гул. Тысячи голосов слились в единый крик ожидания. Жрецы в белоснежных одеяниях с факелами в руках торжественно подходили к обсидиановой чаше. Пришло время возжигать Огненный Цветок. Семь фигур, каждая со своей болью, своими страхами и своей скрытой силой, оказались в эпицентре истории, которую им только предстояло написать. Их пути еще не пересеклись, но невидимые нити судьбы уже натягивались, готовые соединить их воедино в эту магическую ночь Фестиваля Небесного Огня.