Зелье на двоих

Последующие дни после визита Макгонагалл стали для Эйлин странной смесью радости и недоумения. Северус Снейп, тот самый угрюмый и колючий профессор, вдруг стал проявлять к ней необъяснимую, осторожную доброту. Это началось с мелочей. Однажды утром она обнаружила на своём столе идеально заточенный набор стеклянных пипеток — те самые, о необходимости которых упоминала вчера вскользь, жалуясь на неудобство школьных аналогов. Никакой записки, только безупречный инструмент на зелёном бархате. Она тогда поймала его взгляд, и он лишь слегка кивнул, как будто это было самое обычное дело. Потом было чаепитие. Она простудилась, работая до поздна в прохладной оранжерее, и на следующее утро голос её звучал сипло. Не сказав ни слова, Северус исчез на десять минут и вернулся с дымящейся кружкой. Это был не обычный чай, а сложный травяной настой — мёд, имбирь, щепотка толчёного огненного жемчуга для согрева изнутри. — Пейте, — коротко бросил он, ставя кружку перед ней. — Ваша продуктивность страдает. Но в его глазах, когда он это говорил, не было раздражения. Была… забота. Эйлин выпила настой, и тепло разлилось по телу, согревая куда больше, чем просто напиток. Он начал делиться знаниями. Не в формате спора, а тихо, как драгоценностями. Объяснял свойства редких ингредиентов, которых не было в её справочниках, рисовал на пергаменте схемы взаимодействия магических полей. Как-то раз, когда она долго билась над капризной реакцией, он встал рядом, его рука в широком рукаве легонько отодвинула её руку, и длинными пальцами он добавил в тигель щепотку иного порошка. — Не сульфид, а фосфид, — тихо сказал он. — Он реагирует не с металлом, а с его душой. Реакция пошла ровным, красивым потоком. Эйлин смотрела то на зелье, то на его профиль, освещённый багровым светом от котла, и чувствовала, как в груди что-то тихо и необратимо щёлкнуло. Они разговаривали. О книгах, о звёздах (оказывается, он разбирался в астрономии не хуже, чем в ядах), о музыке, которую он всё так же выключал, но теперь уже с коротким «эта гармония режет слух, вот это — послушайте» — и он ставил что-то мрачное, витиеватое и невероятно прекрасное композитора-волшебника XVIII века. Она ловила себя на мысли, что ждёт этих дней, этих часов в кабинете. Что его молчаливое присутствие стало для неё не просто фоном, а чем-то важным, как воздух. Она думала, что видит то же самое в его глазах — редкие проблески тепла в тёмной глубине, момент расслабления жестких линий рта. Она была уверена, что между ними пробежала искра. Что он, как и она, одинокий и непонятый, наконец-то нашёл родственную душу. Заблуждение длилось ровно две недели. Всё изменилось в один день. В кабинет влетела взволнованная миссис Норрис, а за ней — Филч, что-то мычащий о графиках дежурств. Северус, только что мягко улыбавшийся какой-то её шутке о кентаврах и статистике, вдруг застыл. Его лицо стало абсолютно пустым, каменным. Он резко отвернулся и углубился в бумаги, отрезав себя от неё невидимой, но ощутимой стеной. Сначала она подумала, что это случайность. Но нет. С того дня он отдалился. Не грубо, не резко, но неумолимо. Его доброта исчезла. Он снова стал «профессором Снейпом» — саркастичным, сухим, бесконечно далёким. Он больше не готовил чай. Не дарил инструменты. Не делился знаниями. Он отвечал на вопросы односложно, а чаще просто игнорировал, погружённый в свои книги или в созерцание темнеющего за окном леса. Когда их руки случайно касались над общей книгой, он отдергивал свою, как от огня. Эйлин пыталась понять. Спрашивала, не сделала ли она что-то не так. Он бросал: «Всё в порядке, мисс Вейл. Не придумывайте». Голос был ледяным, не оставляющим просвета. Последней каплей стала встреча с Макгонагалл по поводу демонстрации. Эйлин, всё ещё цепляясь за надежду, предложила сделать что-то совместно. Северус, не глядя на неё, холодно заявил: «Я считаю, наши методы несовместимы. Лучше представить отдельные проекты. Во избежание недоразумений». Слово «недоразумения» повисло в воздухе, отравленное и ядовитое. Всё стало ясно. Всё, что она чувствовала, всё, во что верила, было именно что **недоразумением**. Глупой, наивной ошибкой восприятия. *** В тот вечер Эйлин закрылась в своей комнате в башне преподавателей. Комната была уютной, залитой лунным светом, полной книг и магических приборов из лаборатории— напоминаний о другой жизни, где всё подчинялось логике. Но сейчас логики не было. Была только боль, острая и унизительная. Она стояла у окна, сжимая в руках тот самый бархатный чехол с пипетками, и смотрела, как его одинокая фигура, окутанная чёрным плащом, быстро шагает по направлению к Запретному лесу. Он даже не оглянулся на свет в её окне. И тогда слёзы, которые она сдерживала весь день, хлынули потоком. Она не рыдала, она плакала тихо и горько, тело содрогалось от беззвучных спазм. Она опустилась на пол, прислонившись спиной к холодной стене, и шептала в пустоту, задыхаясь: — Дура. Дура, дура, дура… Опять. Опять всё не так поняла. Опять приняла вежливость за интерес, профессионализм — за близость. Настроила себе романов в голове, как глупая первокурсница. Она вытерла лицо рукой, но слёзы не прекращались. — Он просто был… добр. Из вежливости. Или из жалости. А ты… ты уже представила, как… — голос её сорвался. Она обхватила колени руками, стараясь стать меньше, сжаться в комок, чтобы боль заняла меньше места. Стыд жёг её изнутри сильнее горя. Стыд за свою открытость, за доверчивость, за то, что позволила себе чувствовать. Она, всегда такая рациональная, поддалась иллюзии. Иллюзии, которую он, должно быть, видел и презирал. Его внезапная холодность была не просто отстранённостью. Это было отрезвление. И теперь ей приходилось протрезветь вместе с ним, но с разбитым сердцем и унизительным осознанием своей глупости. Северус Снейп Тот смех, вырвавшийся у него в ответ на глупую историю Эйлин, ещё звенел в ушах, когда дверь распахнулась. Ворвавшийся Филч с миссис Норрис был просто раздражающим фоном. Пока его взгляд не упал на кошку. Жёлтый, недоверчивый взгляд миссис Норрис. Такой… знакомый. Точь-в-точь как у той рыжей дворовой кошки, которая вечно терлась об ноги Лили у качелей в парке. Лили. Имя вспыхнуло в сознании, как удар тока. Не с болью или тоской, а с оглушительной неловкостью. Как будто он на секунду забыл, что небо голубое, а земля под ногами твёрдая. «Почему я вспомнил о Лили именно сейчас?» — мелькнула смущённая мысль. А внутренний голос, насмешливый и точный, тут же ответил: «Скорее уж, как ты мог о ней не вспоминать всё это время?» Вот в чём дело. Он и правда не вспоминал. Не специально, не нарочно. Просто дни с Эйлин были… насыщенными. Полными споров, тихого совместного чтения, её улыбок, которые он начал ловить взглядом. Он увлёкся. Забылся. И теперь этот взгляд кошки — жёлтый, оценивающий — вернул его с небес на землю. На ту самую землю, где где-то там была Лили Поттер. Часть его прошлого, которое вдруг показалось не прошлым, а параллельной реальностью, в которую он грубо врезался. Филч ушёл. В комнате повисла тишина. — Северус? С вами всё в порядке? Вы побледнели. Голос Эйлин вернул его в комнату. Он увидел её лицо — живое, настоящее, с легкой морщинкой беспокойства между бровей. И ему вдруг стало дико неловко. Стыдно. Как будто его поймали на чём-то постыдном. — Всё в порядке, — буркнул он, вставая так резко, что стул заскрипел. — Просто… голова. Мне нужно проветриться. Он почти выбежал, оставив её одну. Весь день он ходил как неприкаянный, пытаясь привести мысли в порядок. Чувство было странным: не раскаяние, а скорее растерянность. Как будто он читал две захватывающие книги одновременно и вдруг перепутал сюжеты. Одна — яркая, но давно отложенная на полку. Другая — новая, страницы которой он только начал перелистывать с жадным интересом. А потом, вечером, пришло письмо. Сердце Северуса остановилось. Он узнал почерк. Такой знакомый, такой родной, от одного взгляда на который в горле вставал ком. Почерк, которого он не видел со школьных лет. Он дрожащими руками сорвал конверт. «Дорогой Северус, Можем ли мы встретиться? Да, знаю, этот вопрос, наверное, слишком неожиданным, тем более я не писала тебе столько лет, но я только сейчас уговорила Джеймса помириться с тобой, поэтому хочу, чтобы мы остались у друг друга в памяти как хорошие друзья, а не те, кто поцапались однажды и так и не помирились. Твоя Лили.» Он перечитал строки несколько раз. «Уговорила Джеймса помириться». Эта фраза резанула по живому, вызвав знакомую, горькую усмешку. Поттер «мирился» с ним так же, как дракон мирится с гоблином. Но дело было не в Поттере. Дело было в том, что Лили написала. После всех этих лет. Она протягивала ему что-то вроде белого флага. Шанс… не на дружбу, нет. На какое-то человеческое завершение. Чтобы в памяти осталось не последнее, отвратительное «грязнокровка», а что-то более теплое. Что-то вроде того смеха, что только что звучал в кабинете. И тут его осенило. Лили там, в прошлом. Она — завершение, точка, аккуратная нота в конце давно спетой песни. А Эйлин… Эйлин здесь и сейчас. Она — новая глава, которая только началась. И он сидит тут, разрываясь между ними, как дурак. Но встретиться с Лили… Он представил её лицо. Улыбку. Голос. И понял, что это встреча вскроет всё: и старую боль, и глупую юношескую надежду, и горечь. Она перевернет всё его нынешнее шаткое душевное равновесие. Она снова сделает его тем мальчиком со Спиттерс-Энда, заикающимся перед рыжеволосой девочкой. А рядом, в Хогвартсе, была женщина, которая видела в нём коллегу. Почти что друга. Возможно, нечто большее. Он не мог иметь и то, и другое. Это было бы нечестно. И по отношению к Лили, и по отношению к Эйлин. И, что самое главное, по отношению к самому себе. Нужно было выбирать, на какой земле стоять. И выбирать сейчас. На следующее утро он заставил себя войти в кабинет с каменным лицом. Эйлин уже была там. Она подняла на него взгляд — вопрошающий, немного уязвимый после вчерашней его странной выходки. В её глазах была тень той самой надежды, которую он сам же и посеял. И он убил её. Холодным, ровным тоном, глядя куда-то в пространство над её головой. — Мисс Вейл, я полагаю, нам следует соблюдать сугубую профессиональную дистанцию. Последние недели я, кажется, позволил себе излишнюю… фамильярность. Это не должно повториться. Он видел, как её лицо застыло. Как свет в глазах погас, сменившись сначала непониманием, а потом — щемящей ясностью. Она ничего не сказала, лишь кивнула, резко отвернулась к своим бумагам, но он заметил, как дрогнула её рука с пером. Когда она вышла, прижав к груди папку, будто щит, он сел за свой стол. Глупая, нелепая грусть, смешанная с облегчением, накатила на него. Он выбрал. Он сжёг один мост, чтобы не сойти с ума, пытаясь ходить по двум сразу. Он вернулся на твёрдую, привычную землю одиночества. Это было безопасно. Это было правильно. Но почему же тогда в груди была такая тупая, ноющая пустота, будто кто-то вырезал из него кусок живого, только что начавшего теплиться света?