Зелье на двоих

Домик нашёлся в Уэльсе, на краю маленькой деревушки, утонувшей в холмах. Каменные стены, крытая соломой крыша, сад, заросший диким шиповником, и ручей, журчавший прямо за калиткой. Внутри было тесно, но уютно: низкие потолки с балками, камин, который гудел и потрескивал даже от слабой магии, и окна, выходящие на запад — туда, где солнце садилось в море. Северус оглядел комнаты и подумал: «Здесь можно остаться навсегда». Он ещё не знал, что «навсегда» — слишком короткое слово. Эйлин, несмотря на усталость от дороги, принялась распаковывать вещи с лихорадочной энергией. Расставляла книги, протирала котлы, вешала на стены какие-то безделушки — засушенные травы, старые схемы зелий, маленькое зеркало в потускневшей раме. — Тебе нужно отдохнуть, — сказал Северус, наблюдая, как она взбирается на табурет, чтобы дотянуться до верхней полки. — Успею, — бросила она через плечо. — Хочу, чтобы всё было красиво. Для нас. Он подошёл, снял её с табурета (она охнула от неожиданности) и поставил на пол, прижав к себе. — Красиво будет тогда, когда ты сядешь и перестанешь себя изводить. Дом никуда не денется. Эйлин уткнулась носом в его грудь и рассмеялась — тихо, виновато. — Ты становишься занудой, Северус Снейп. — Я всегда им был. Ты просто не замечала. Он поцеловал её в макушку и потащил к креслу у камина. Эйлин не сопротивлялась. Она вообще стала меньше сопротивляться в последнее время — словно берегла силы. Северус списывал это на переезд, на смену обстановки, на то, что она наконец расслабилась. Он не хотел замечать, как быстро она задыхается после подъёма по лестнице. Как под глазами залегла синева, которую не скрывала даже самая тёплая улыбка. Как она начала пропускать завтрак — «не хочется», обед — «я перекусила», а ужин съедала через силу, маленькими кусочками, словно каждый глоток давался с трудом. Он не хотел замечать. И потому не замечал.

***

Первые недели в новом доме были похожи на мечту. Северус варил зелья на заказ — для местных магов, у которых не было денег на дорогие аптеки в Лондоне. Эйлин помогала ему, сидя в кресле с книгой и иногда подавая нужные ингредиенты. Они работали молча, но эта тишина не тяготила, а наполняла. По вечерам они выходили в сад. Смотрели, как звёзды зажигаются над холмами. Иногда говорили, иногда нет. — Ты счастлив? — спросила Эйлин однажды, когда ветер принёс запах моря и мокрой травы. Северус задумался. Слово «счастье» было для него слишком громким, почти неприличным. Но то, что он чувствовал сейчас — тёплое, спокойное, без тревоги, — было к нему очень близко. — Да, — сказал он. — А ты? Она улыбнулась. Улыбка была мягкой, но глаза оставались серьёзными. — Очень, — ответила она. — Больше, чем ты можешь представить. Она не врала. Каждый день здесь, каждый час рядом с ним был подарком. И она считала их — про себя, не вслух. Семьдесят два дня осталось. Шестьдесят. Сорок. Она не говорила ему. Не могла. Потому что знала: как только он узнает, счастье кончится. Начнутся боль, жалость, попытки спасти — бесполезные, мучительные для них обоих. Она не хотела, чтобы последние месяцы его жизни рядом с ней были наполнены отчаянием. Лучше пусть он запомнит её улыбающейся. Живой. Даже если это ложь. --- Первый сильный приступ случился в конце марта. Эйлин готовила ужин — что-то простое, овощное рагу, потому что от мяса её тошнило уже несколько дней. Северус был в подвале, где они устроили маленькую лабораторию. Он услышал грохот, когда бросил всё и взбежал по лестнице. Она лежала на полу, рядом разлетелась глиняная миска, по каменным плитам растеклась вода и куски моркови. Эйлин была в сознании, но лицо её было пепельно-серым, а губы — синими. — Эйлин! — он упал на колени рядом, схватил за запястье, проверяя пульс. Слабый. Слишком слабый. — Что случилось? — Голова… закружилась, — прошептала она, пытаясь сесть. — Всё хорошо. Я просто… — Не смей говорить, что всё хорошо! — его голос сорвался на крик, чего с ним не случалось годами. — Ты лежала на полу без сознания? — Я не теряла сознание, — возразила она слабо. — Я просто… присела. Он подхватил её на руки — она была пугающе лёгкой, словно перо — и отнёс в спальню. Уложил на кровать, укутал, наложил простейшее диагностическое заклинание, которого хватало, чтобы отличить простуду от проклятия. Результат заставил его похолодеть. Заклинание показывало сильное магическое истощение. Не то что бывает от переутомления — глубже, опаснее. Словно её собственная магия пожирала её изнутри. — Эйлин, — голос его дрожал, хотя он пытался сохранить спокойствие. — Ты должна сказать мне правду. Что с тобой? Она отвернулась к стене. Молчала так долго, что он уже решил, она не ответит. — Я болею, Северус, — наконец произнесла она. — Давно. Фламель сказал мне три года назад. Сказал, что моя магия… несовместима с телом. Она растёт слишком быстро. А я — нет. Рано или поздно она сожжёт меня изнутри. Северус замер. — Это лечится? — Нет. — Есть зелья? Ритуалы? Артефакты? — он уже перебирал в голове всё, что знал. Философский камень. Эликсир жизни. Что-нибудь. — Северус. — Я найду, — он вскочил с кровати, заметался по комнате. — Я варил зелья, которые считались невозможными. Я разберусь. Я… — Северус! — голос Эйлин прозвучал резко, и он замер. — Сядь. Он сел. Словно марионетка, у которой обрезали нити. — Фламель — величайший алхимик тысячелетия, — тихо сказала она. — Он потратил на меня полгода. Перебрал всё, что известно магии. Ответ был один: нельзя остановить. Можно только замедлить. Отсрочить. — Насколько? Она посмотрела на него. В её глазах стояли слёзы, но она не плакала. — Сначала он сказал — два года. Потом — год. Потом — шесть месяцев. Последний раз, когда я писала ему… он сказал, что до лета я, скорее всего, доживу. А дальше… Она не закончила. Северус сидел, не дыша. До лета. Сейчас был конец марта. Значит… — Ты знала, — прошептал он. — Ты всё знала. Когда звала меня сюда. Когда говорила, что хочешь уехать. Ты знала, что у нас… что у тебя… — Да, — выдохнула она. — Знала. — И ты не сказала? — А что бы изменилось? — она села на кровати, сжав одеяло в кулаках. — Ты бы остался в Хогвартсе? Нянчился со мной? Смотрел, как я таю, и чувствовал себя беспомощным? Я не хотела этого для тебя, Северус. Не хотела, чтобы последние месяцы… чтобы ты… Она замолчала, потому что он вдруг упал на колени перед кроватью, уткнулся лицом в её колени и заплакал. Северус Снейп, который не плакал даже после смерти Лили. Который научился не чувствовать, чтобы выжить. Который построил вокруг себя стены выше хогвартских башен — плакал. Он плакал от ярости. От бессилия. От того, что только сейчас, когда наконец нашёл что-то настоящее, когда позволил себе поверить в счастье — у него это отнимают. Эйлин гладила его по волосам, по спине, шептала что-то бессвязное — «прости», «я не хотела», «мне так жаль». Но слёзы её были сухими. Она выплакала их уже давно, в лаборатории Фламеля, когда услышала диагноз. И потом — каждый раз, когда видела, как Северус улыбается её шуткам. Она плакала ночью, когда он спал. А днём улыбалась. — Сколько? — спросил он, не поднимая головы. Голос его был глухим, сдавленным. — Месяц. Может, два. Фламель сказал… не больше. Северус поднял лицо. Глаза его были красными, но сухими. — Тогда мы сделаем этот месяц самым долгим в моей жизни, — сказал он. — Я буду варить тебе обезболивающие зелья. Буду носить на руках. Буду читать вслух. Всё, что ты захочешь. — Я хочу, чтобы ты был рядом, — прошептала Эйлин. — Просто рядом. — Буду, — пообещал он. — До конца.

***

В ту ночь он не спал. Сидел рядом, держал её за руку и слушал её дыхание — ровное, но слишком тихое. И думал. Он думал о том, что магия, которую он так ценил, оказалась бессильна. О том, что Фламель — величайший алхимик — ничего не мог сделать. О том, что он, Северус Снейп, мастер зелий, который мог вылечить почти всё, не мог вылечить самое главное. Он думал о том, что Лили он потерял из-за собственной глупости и злости. А Эйлин теряет просто потому, что мир устроен так, что хорошие люди умирают молодыми. И он думал о том, что, когда она уйдёт, он останется в этом маленьком доме в Уэльсе. Один. Среди её книг, её котлов, её засохших трав на стенах. И он не знал, сможет ли это пережить. Эйлин спала. Иногда вздрагивала, шептала что-то во сне — его имя, или «Фламель», или просто несвязные слова. Он гладил её по руке, и она успокаивалась. На рассвете она открыла глаза. — Ты не спал? — спросила она хрипло. — Нет. — Глупый, — она улыбнулась — той улыбкой, от которой у него сжималось сердце. — Ложись. Я никуда не денусь. Он лёг рядом, обнял её, прижал к себе — осторожно, боясь сломать. — Не уходи, — прошептал он в её волосы. — Пожалуйста. Ещё не уходи. Эйлин не ответила. Она закрыла глаза и сделала вид, что не расслышала. Потому что не могла дать ему то обещание, которое он просил.