Инструкция по разморозке босса

Пятница в «L-Focus» окончательно стёрла грань между элитным маркетинговым агентством и утренником в ясельной группе детского сада. Сергей Вячеславович сидел в своём аквариуме, подперев щеку кулаком, и смотрел на происходящее с фатализмом капитана, чей корабль захватили очень весёлые, но совершенно невменяемые пираты. Его дорогой кожаный ежедневник лежал закрытым, почта была проверена, но отвечать не хотелось, а тендер, из-за которого он не спал неделю, был отправлен заказчику ещё с утра, и теперь образовался тот самый вакуум, который обычно заполняется тишиной и ленивым скроллингом новостей. Но не сегодня. Ведь сегодня по опен-спейсу шествовал Иван. Если в понедельник это была гавайская катастрофа, а в среду — атласный шик, то сегодня Ваня превзошёл сам себя и перешёл в категорию «визуальный терроризм». На нём был свитер. Толстый, акриловый, вопиюще-красный свитер. На груди был вывязан гигантский олень с выпученными глазами, а нос оленя представлял собой пришитый красный помпон, который комично трясся при каждом шаге — это было настолько уродливо, что становилось шедевром. Но этого стажёру показалось мало. На носу Вани сидели очки. Огромные, пластиковые очки в зелёной оправе, верхние дужки которых были выполнены в форме ёлочек, украшенных блёстками, и сквозь эти дебри стажёр смотрел на мир, судя по всему, с абсолютным восторгом. Завершал образ огромный красный мешок из бархата — скорее всего, украденный у какого-нибудь Деда Мороза в торговом центре — который Ваня волочил за собой по ковролину, и не менее абсурдный красный колпак с белым помпоном. — Хо-хо-хо! — периодически выдавал он, пытаясь пародировать бас, но срываясь на свой обычный звонкий тенор. — Кто хорошо себя вёл? Кто закрыл KPI? Он подходил к столам сотрудников. К суровому сисадмину: — Держи, Григорий! Витамин С — от вирусов компьютерных и человеческих! — И Ваня широким жестом доставал из мешка мандарин, кладя его прямо на клавиатуру. К секретарше Оле: — Ольга Премудрая, вам два, чтобы губы не трескались от холодных ответов клиентам! — и девушка хихикала, поправляя мишуру на мониторе. Лазарев наблюдал за этим парадом абсурда. Раньше он бы вышел, он бы прочитал лекцию про дресс-код, он бы напомнил, что они — лицо бизнеса. Сейчас же он просто смотрел. У него не было сил бороться, да и желания, честно говоря, тоже — этот балаган почему-то странно успокаивал. Мельтешение красного свитера и помпона действовало гипнотически. «Надо будет узнать, где он берёт эти вещи, — лениво подумал Сергей. — И сжечь этот магазин нахрен. Или купить такой же свитер Саше, просто чтобы увидеть его лицо перед тем, как он умрёт от инфаркта». В этот момент новогодний эльф местного разлива заметил, что за ним наблюдают из башни Саурона. Ваня поправил ёлочные очки, перехватил мешок поудобнее и целенаправленно двинулся к кабинету генерального. Сергей даже не пошевелился — он просто ждал неизбежного. Дверь, которая, кажется, уже окончательно забыла, что такое быть закрытой, распахнулась, и в кабинет ворвался запах цитрусовых такой концентрации, что у Сергея невольно защипало в носу. — Сергей Вячеславович! — торжественно провозгласил Ваня, останавливаясь посреди ковра. Олень на его груди укоризненно смотрел на босса. — Я вижу по глазам, что у вас острая мандариновая недостаточность! Уровень цитруса в крови критически низок! Сергей медленно перевёл взгляд с пластиковых ёлок на очках на лицо Вани. — Дмитриенко, — вздохнул он. — Ты выглядишь как жертва распродажи в магазине «Всё по 50 рублей». — Это винтаж! — возмутился Ваня, поправляя очки, которые сползали на нос. — Это рождественский свитер, тренд сезона! А вы просто завидуете, что у вас такого нет, у вас все свитера кашемировые и скучные. Они не умеют делать так! Ваня подпрыгнул. Помпон на носу оленя весело подпрыгнул вместе с ним. Лазарев прикрыл глаза ладонью, и его плечи мелко затряслись. — Господи… — простонал он сквозь смех. — За что мне это? — За грехи ваши тяжкие и за уныние, — философски заметил Ваня, подходя к столу. — Руку! — Что? — Сергей отнял ладонь от лица. — Руку давайте. Лечить будем. Лазарев, окончательно капитулировав перед этим напором, послушно протянул ладонь, раскрытую вверх. Ваня нырнул в свой бездонный мешок, пошуршал там, создавая интригу, и выложил в ладонь Сергея огромный, пупырчатый, ярко-оранжевый мандарин. — Эксклюзивный сорт, — доверительно шепнул Ваня, наклоняясь над столом так, что его очки-ёлки почти коснулись лба Сергея. — «Абхазский антидепрессант». Чистится легко, косточек нет, сладкий, как поцелуй первой любви. Сергей посмотрел на мандарин в своей руке, потом перевёл взгляд на Ваню. — Ты же понимаешь, что я всё ещё твой начальник? — тихо спросил он. — И что я могу уволить тебя за нарушение дресс-кода, клоунаду и подрыв авторитета руководства? — Не уволите, — Ваня улыбнулся, и эта улыбка была ярче любой гирлянды. — Кто ж вам ещё мандаринки носить будет? Александр Валерьевич? Он вам скорее лимон принесёт, ну или счёт за воду. Сергей хмыкнул — крыть было нечем. — Иди уже, эльф недоделанный. Раздавай свой допинг, пока Саша не вернулся с обеда и не вызвал полицию нравов. — Есть, шеф! — Ваня отсалютовал, едва не выронив мешок. — Приятного аппетита! И не забудьте загадать желание, когда будете есть дольку! Он развернулся и пошёл к выходу, напевая: «Jingle bells, jingle bells, Лазарев орёт…» — Я всё слышу! — крикнул ему в спину Сергей. — А я и не скрываю! — со смехом донеслось из коридора. Дверь закрылась, оставляя Лазарева наедине с мандарином. И чёртовым резиновым Олегом, который кокетливо выглядывал из карандашницы. В его стерильном, дорогом кабинете, на полированном дубовом столе, лежал ярко-оранжевый мандарин, который смотрелся как чужеродный элемент. Сергей взял его, поднёс к лицу и вдохнул запах корки — резкий и праздничный. Он начал медленно чистить кожуру, и крошечные брызги эфирного масла осели на его пальцах. — Сладкий, как поцелуй… — пробормотал он себе под нос, вспоминая слова стажёра и отправляя дольку в рот, чертыхнувшись: фрукт оказался и правда сладким. Чёрт бы побрал этого Дмитриенко — он был прав во всём, даже в мандаринах.

***

Стрелки часов доползли до шести вечера. За окном мела такая вьюга, что казалось, Москва-Сити сейчас оторвётся от земли и улетит в космос, подобно домику Элли. Александр покинул офис ещё в обед: он театрально хлопнул дверью, заявив, что «его тонкая душевная организация не вывозит этот детский сад» и что он поедет работать в «Кофеманию», где, по его словам, «хотя бы бариста не носят рога». Сергей остался один. Обычно он любил эти часы тишины, но сегодня покой казался неправильным и неестественным. В 17:55 Лазарев вышел из своего кабинета. Опен-спейс был пуст, мониторы погашены, стулья задвинуты, только на столе Вани сиротливо лежал забытый рулон мишуры. В офисе не было ни души. Сергей нахмурился. Пятница — день короткий, но не настолько же. Обычно народ вяло собирается до шести, доделывая хвосты, а тут — как будто всех похитили инопланетяне или эвакуировали, забыв предупредить директора. Он прошёл по коридору — пусто. Заглянул на кухню, где в нос ударил маслянистый и сливочный запах — так пахнет в кинотеатрах перед премьерой блокбастера. Попкорн. На столе стояла пустая миска, микроволновка была ещё тёплой, но людей не было. «Что за чертовщина?» — подумал Лазарев, чувствуя себя героем дешёвого хоррора, бродящим по заброшенному офису. Он двинулся дальше, на звук. Тихий, приглушённый гул доносился из главной переговорной. Той самой, где стоял дубовый стол за полмиллиона, где подписывались контракты с банками и где Александр обычно любил душить людей презентациями на сто слайдов. Сергей подошёл к массивной двери. «Саша вернулся? — мелькнула мысль. — Решил устроить внеплановый разнос?» Он решительно толкнул дверь… и застыл на пороге, забыв, как дышать. Переговорная комната «L-Focus» больше не существовала — вместо неё здесь возник филиал цыганского табора, скрещённого с ночёвкой подростков. Священный дубовый стол был позорно и абсолютно безжалостно сдвинут к самой стене, а на его полированной поверхности, где обычно покоились макбуки и ручки Паркер, теперь громоздились башни из коробок с пиццей, рядом стояли бутылки с детским шампанским и вёдра с попкорном. Весь пол был устелен «культурным слоем» — сюда стащили всё мягкое, что было в офисе: пуфики из зоны отдыха, декоративные подушки с диванов в приёмной, чьи-то пледы, куртки… И на всём этом великолепии, вповалку, сидели, лежали и полулежали сотрудники агентства. Грозная бухгалтерша Елена Павловна укрывала пледом ноги сисадмина, секретарша грызла корочку от пиццы, положив голову на плечо дизайнера. В комнате было темно, свет исходил только от гигантского экрана проектора — того самого, который обычно показывал графики падения продаж и скучные лица партнёров по Зуму. Сейчас на нём, в высочайшем разрешении, Хагрид выламывал дверь хижины на скале — «Гарри Поттер и философский камень». Но центром этой композиции был, разумеется, он — Иван Дмитриенко. Он восседал на огромном, бесформенном кресле-мешке прямо по центру зала, как падишах в своём гареме; его красный колпак с помпоном съехал набекрень, а елочные очки висели на вороте свитера с оленем. Ваня заметил движение у двери первым и обернулся. Он увидел Лазарева, который стоял в своём безупречном костюме, освещённый светом из коридора, с выражением лица человека, который обнаружил, что в его спальне устроили рейв. Любой нормальный сотрудник в этот момент должен был бы упасть в обморок от ужаса. Но Ваня не был нормальным сотрудником, потому что вместо того, чтобы испугаться — он просиял. Парень заёрзал на своём мешке, освобождая место, которого там и так было немного, и энергично замахал рукой, шлёпая ладонью по мягкой обивке рядом с собой. — Шеф! — прошептал он громким шёпотом. — Вы вовремя! Заходите быстрее, закрывайте дверь, дует! Гарри сейчас будет получать письмо из Хогвартса — это база! Это нельзя пропустить! Сотрудники обернулись, и в помещении повисла вполне осязаемая пауза: кто-то перестал жевать, а кто-то, наоборот, подавился попкорном. Все ждали грома и молний, увольнений, ну или хотя бы крика. Сергей смотрел на Ваню — на его дурацкий свитер, на коробки с пиццей, на экран, где творилась магия. Потом перевёл взгляд на своих людей — они не выглядели испуганными. Они выглядели уютными. Внутри Лазарева что-то окончательно сломалось — та пружина, которая держала его спину прямой, а лицо каменным последние десять лет. Это было капитальное поражение. Он проиграл войну за скуку. Хаос победил. Сергей медленно выдохнул и шагнул внутрь, закрыв за собой дверь, отсекая реальный мир. Одним движением он стянул с себя пиджак и бросил его куда-то в темноту, на стулья. Щёлк — расстёгнуты запонки. Шурх — закатаны рукава белоснежной рубашки. Он подошёл к Ване, который смотрел на него снизу вверх восторженными глазами. — Подвинься, — буркнул Сергей, но в его голосе не было злости. Мужчина просто рухнул в это неудобное, бесформенное кресло-мешок, всем своим весом и всем своим дорогим статусом заняв почти всё пространство. Ваня, ничуть не расстроившись, тут же стек на пол, уютно устроившись на ковре и опираясь спиной о бок кресла-мешка, привалившись плечом и боком к ноге Сергея. Это было вопиющее нарушение личных границ. Это было касание, за которое Саша сжёг бы его на костре инквизиции. Но Лазарев даже не дёрнулся, наоборот, он расслабил ногу, позволив парню найти удобное положение. Ваня тут же сунул ему под нос огромное картонное ведёрко. — Сырный, — шепнул он. — Самый вкусный. Сергей запустил руку в ведро, загребая горсть жёлтого, пахнущего вредной химией попкорна. На экране Хагрид вручал Гарри помятый торт, в ногах Сергея тёплым грузом сидел его стажёр в свитере с оленем, а вокруг хрустели, смеялись и шуршали его сотрудники. Сергей закинул попкорн в рот, чувствуя, как тает на языке соль. «Саша был неправ, — подумал он, глядя на экран. — Это не балаган. Это магия». Он чуть сдвинул ногу, плотнее прижимаясь бедром к плечу Вани. Ваня в ответ едва заметно, словно невзначай, потёрся щекой о ткань его брюк, не отрывая взгляда от фильма. На экране проектора творилась магия: свечи парили в воздухе Большого зала Хогвартса, призраки проходили сквозь стены, а юный Рэдклифф с открытым ртом смотрел на распределяющую шляпу. Сергей Вячеславович Лазарев тоже смотрел на экран. Честно смотрел. Он пытался следить за сюжетом, который знал наизусть, пытался анализировать цветовую гамму кадра и даже думать о том, как гениально Джоан Роулинг монетизировала детские страхи, но его мозг решительно отказывался обрабатывать визуальную информацию. Потому что весь фокус его внимания, вся его хвалёная концентрация стекались в одну точку. В точку где-то в районе его коленей. Там, на полу, устроилась Помеха. Помеха была одета в свитер с оленем, на её голове криво сидела красная шапка, а сама она — Помеха в смысле — вела себя возмутительно громко. — Ну куда ты лезешь, Рон! — шептал Ваня, отправляя в рот горсть попкорна — хрум-хрум-хрум. — Он же сейчас тебя ферзём прихлопнет! Этот хруст в тишине их импровизированного кинозала должен был раздражать: Лазарева всегда бесили люди, которые едят в кино — он считал это высшим проявлением бескультурья. Но сейчас каждый «хрум» отзывался в нём странной, вибрирующей волной. Он смотрел не на экран, а вниз — на то, как двигается челюсть Вани, как смешно дёргается помпон на шапке, когда парень мотает головой, возмущаясь несправедливостью факультета Слизерин. А ещё был запах. В тёплой темноте переговорной, смешавшись с ароматом сырного попкорна и пиццы, этот навязчивый цитрус стал почти осязаемым. Мандарин и лайм. Свежесть и праздник. Этот запах поднимался снизу, обволакивая Сергея, забиваясь в ноздри, и казалось, что им пропиталась сама ткань рубашки Лазарева. Ваня завозился — видимо, сидеть на ковре по-турецки ему надоело. Сергей напрягся, ожидая, что стажёр сейчас встанет или отсядет, но Ваня сделал ровно наоборот: он вытянул ноги, расслабляясь. Затем, не переставая жевать и не отрывая взгляда от экрана, он откинулся назад. Сначала Сергей почувствовал тяжесть на своих ногах. Ваня бесцеремонно, с грацией кота, который считает, что весь мир — это его лежанка, водрузил свой локоть прямо на бедро Лазарева. Тёплое, острое касание локтя прожгло ткань брюк, и у Сергея перехватило дыхание. Он замер, боясь пошевелиться, мышцы бедра невольно напряглись, но он не отстранился. «Это уже слишком, — пронеслось в паническом сознании директора. — Это нарушение субординации уровня «Код красный». Скинь его. Скажи ему». Но он молчал. А Ваня, почувствовав надёжную опору за спиной, пошёл дальше — он откинул голову и спину назад, полностью доверяя своё тело гравитации и… своему начальнику. Поскольку Сергей утопал в мягком, бесформенном кресле-мешке, он сидел полулёжа, и Ваня, откинувшись, впечатался лопатками и плечом в низ живота и грудную клетку Лазарева. Теперь они сидели единым, но очень странным конструктором. Сергей был креслом, а стажёр был его дополнением. Голова Вани оказалась прямо под подбородком Лазарева, его дурацкий колпак с помпоном щекотал шею. Кудри, пахнущие тем самым гелем и мандаринами, касались расстёгнутого ворота рубашки. Это было чертовски интимно, абсолютно запретно и совершенно неправильно. И это было, чёрт возьми, самое приятное ощущение, которое Сергей испытывал за последние годы. Он чувствовал тепло чужого тела — живое, горячее тепло, проникающее даже сквозь слой плотного акрила свитера. Он чувствовал, как грудная клетка Вани вибрирует, когда тот смеётся над шутками близнецов Уизли. — Смотрите, шеф, — прошептал Ваня, запрокидывая голову ещё сильнее, так, что теперь он смотрел на Сергея снизу вверх, в перевёрнутом виде. — Сейчас Снейп сделает лицо, как у Александра Валерьевича, когда он видит мои отчёты. Их лица оказались в опасной близости. В полумраке глаза Вани казались огромными, тёмными озёрами, в которых отражались отблески экрана. Его губы, блестящие от масла попкорна, были растянуты в улыбке. Он смотрел так доверчиво и открыто, продолжая опираться на Сергея так, словно имел на это полное право, словно они делали так всегда. Лазарев должен был его оттолкнуть. Но вместо этого его рука, жившая словно отдельной от разума жизнью, дёрнулась. Пальцы сами собой коснулись плеча Вани — там, где красный акрил свитера встречался с шеей. Не оттолкнули, а просто легли собственнической тяжестью. — Смотри фильм, Дмитриенко, — хрипло выдохнул Сергей, не в силах отвести взгляд от этих перевёрнутых глаз. — Пропустишь самое интересное. — Самое интересное я уже вижу, — тихо, почти неслышно пробормотал Ваня. И, вернув голову в исходное положение, снова уютно умостился затылком на груди Лазарева, продолжая жевать попкорн, как ни в чём не бывало. А Сергей остался сидеть, оглушённый стуком собственного сердца, которое теперь билось где-то в горле. Он прижимал ладонь к плечу своего стажёра, понимая, что никакой «Гарри Поттер» не способен перебить магию этого момента. Финальные титры поползли вверх под пафосную музыку Джона Уильямса. Магия закончилась резко — как только кто-то, кажется, системный администратор, нащупал выключатель и врубил основной свет. Офис мгновенно перестал быть уютной пещерой и снова превратился в переговорную, выглядевшую так, будто в ней взорвалась пиццерия, скрещённая с магазином постельного белья. Сотрудники, щурясь от яркого света, начали расползаться — морок спал, люди вспоминали, что у них дома семьи, коты и метро, которое скоро закроется. — Спасибо, Вань! Круто было! — бросали они, накидывая пуховики. — Сергей Вячеславович, до свидания… — уже тише и неувереннее добавляли они, проходя мимо босса, который стоял у стены, снова застёгивая манжеты рубашки и возвращая себе вид человека, у которого всё под контролем. Через пять минут они остались одни. Тишина навалилась на комнату тяжёлым, сырным одеялом. Ваня стоял посреди разрухи, его очки-ёлки съехали набок, а нос оленя на свитере грустно повис. Он оглядел поле битвы — горы коробок, смятые пледы, рассыпанный попкорн — и тяжело вздохнул. — М-да… — пробормотал он. — Вечеринка удалась, а похмелье досталось уборщице, это нехорошо. Тётя Зина меня убьёт шваброй. Он решительно, засучив рукава своего дурацкого красного свитера, схватил первую башню из пустых коробок из-под пиццы. — Ну что, мусор, твоё время пришло! Сергей закатил глаза. — Дмитриенко, — вздохнул он. — Идите-идите, шеф! — прокряхтел Ваня из-под башни коробок от пепперони. — Я тут щас быстренько… Оп! — одна коробка опасно накренилась, и Ваня исполнил какой-то акробатический этюд, ловя её коленом. — Видали? Реакция мангуста! Сергей посмотрел на этого мангуста, потом на свои итальянские туфли, потом на часы. — Чёрт с тобой, — тихо сказал он. Лазарев бросил пиджак обратно на стул. Снова закатал рукава — это уже входило в привычку, — и молча подошёл к Ване, забирая у него верхнюю половину стопки коробок. Ваня замер, чуть не уронив остатки. Его глаза в обрамлении зелёных пластиковых ёлочек округлились. — Шеф? Вы чего? Это же… ну, мусор, он грязный. А вы… ну, дорогой. — Заткнись и неси, — беззлобно бросил мужчина, направляясь к выходу. — Пока я не передумал и не заставил тебя вылизывать ковролин языком. Они сделали три ходки до мусорных контейнеров. Сергей Лазарев, генеральный директор, несущий пакеты с одноразовой посудой — картинка, достойная обложки Forbes в разделе «Кризис-менеджмент». Когда с мелким мусором было покончено, остались они — кресла-мешки. Бесформенные, огромные, скользкие монстры, которых нужно было вернуть в зону отдыха в другом конце коридора. Ваня подошёл к самому большому — фиолетовому. Тому самому, на котором они сидели. — Ну иди к папочке, жирненький, — ласково сказал он мешку и обхватил его руками, пытаясь поднять. Мешок не поддавался, растекаясь, как желе. Ваня крякнул, упёрся ногами и дёрнул сильнее. И тут произошло то, от чего у Сергея не просто дёрнулся глаз — у него чуть не случился спазм диафрагмы. Ваня, переоценив свои силы, дёрнул мешок на себя, поскользнулся на фантике от конфеты и с победным воплем рухнул на спину, а гигантский фиолетовый мешок, повинуясь законам физики, медленно и неотвратимо накрыл его сверху. В переговорной повисла тишина. Только торчащие из-под фиолетовой горы ноги в кедах и глухое бормотание откуда-то из недр наполнителя: — Хьюстон… у нас проблема… Меня съел баклажан! Шеф, если я не выберусь, скажите маме, что я погиб героем, сражаясь с мягкой мебелью! Сергей стоял и смотрел на брыкающиеся ноги — в его груди клокотал смех, смешанный с желанием ударить себя по лбу. — Ты идиот, Дмитриенко, — сообщил он мешку. — Ты клинический идиот. — Я жертва обстоятельств! — глухо донеслось снизу. — И тут темно! И пахнет вашим парфюмом… Ммм, вкусно, кстати. Если умирать, то так! У Сергея кольнуло сердце. Опять. Лазарев подошёл, схватил мешок за ухо и рывком отбросил его в сторону. На полу лежал Ваня: растрёпанный, раскрасневшийся, его нелепые очки съехали на подбородок, свитер задрался, открывая полоску живота и край ремня. Он лежал в позе морской звезды и улыбался слишком счастливо для человека, который чуть не погиб, сражаясь с мебелью. — Спаситель! — выдохнул он, протягивая руки к Сергею. — Мой герой! Вы победили чудовище! Сергей смотрел на него сверху вниз: на этот живот, на эти руки, на эту улыбку. Ему нужно было просто подать руку и помочь встать — это было бы вежливо. Но вместо этого он наклонился, упёрся ладонями в колени и, глядя прямо в лицо лежащему парню, спросил: — Тебе пять лет, Вань? Скажи честно, ты сбежал из детского сада, и тебя ищут с полицией? — Мне двадцать четыре! — оскорбился парень, но руки не опустил. — И я, между прочим, душой компании работаю. А душа весит много, вот гравитация и сработала! Ну поднимите меня-я-я! У меня лапки! Сергей закатил глаза так сильно, что стало больно. — Лапки у него… Олень ты, Дмитриенко, а не кот. Он схватил Ваню за предплечья и рывком поставил на ноги. Ваня, по инерции — или специально? — качнулся вперёд и врезался грудью в грудь Сергея. Снова этот контакт, снова они преступно близко. Ваня ухватился за предплечья босса, чтобы удержать равновесие. — Спасибо вам, сильный и красивый мужчина, — пропел он, глядя Сергею в глаза с абсолютно невинным видом, хотя его руки подозрительно долго не отпускали предплечья Лазарева. — А теперь… кто понесёт баклажан? Чур не я, он меня абьюзит! Сергей выдохнул через нос. — Берёшь за один край, а я за другой. И если ты уронишь его мне на ногу, я тебя уволю — на этот раз по-настоящему. — Понял-принял! — Ваня мгновенно отскочил, хватаясь за край мешка. — Несём королеву к трону! Раз-два, взяли! И они понесли. Генеральный директор и стажёр в свитере с оленем несли по пустому коридору элитного офиса, мимо закрытых кабинетов, гигантский фиолетовый мешок, натыкаясь на углы, ругаясь шёпотом и хихикая, как два подростка, стащивших матрас у родителей.

***

Через час они уже вышли из лифта на первом этаже бизнес-центра. Москва встретила их недружелюбно. Автоматические двери разъехались, впустив внутрь клуб холодного воздуха. Термометр на табло охраны показывал минус семь, но с учётом ветра, гуляющего между башнями «Сити», ощущалось это как уверенные минус двадцать. Сергей привычным жестом застегнул пуговицы своего пальто, поправил тёплый кашемировый шарф и надел кожаные перчатки — он был экипирован по высшему разряду. А рядом стоял Иван. На нём была куртка, если этот кусок синтетической ткани вообще можно было назвать курткой — это была какая-то ветровка, годная разве что для прохладного сентябрьского вечера, но никак не для декабрьской стужи. Она была расстёгнута, потому что молния, судя по всему, пала смертью храбрых ещё в прошлом сезоне. Голову стажёра, вместо нормальной шапки, украшал тот самый дешёвый колпак Деда Мороза из супермаркета, который держался на кудрях исключительно силой веры и статического электричества. Ваня шагнул к дверям, ёжась и пряча руки — которые были без варежек, разумеется — в карманы. — Ну бывайте, шеф! — бодро стуча зубами, произнёс он. — До понедельника! Надеюсь, я не примёрзну к поручню в метро, ха-ха! Сергей посмотрел на него: на покрасневший нос, на тонкую ткань куртки, которую продувало насквозь, на этот идиотский колпак с белой оторочкой, который выглядел как насмешка над зимой. «Менингит, — подумал Лазарев. — Пневмония. Больничный на месяц. Срыв всех дедлайнов. Моя совесть, которая загрызёт меня насмерть». — Стоять, — скомандовал он, когда Ваня уже занёс ногу над порогом. Дмитриенко послушно затормозил, едва не врезавшись носом в стекло. — А? Что? Я забыл выключить ёлку? — Ты забыл инстинкт самосохранения, — процедил Сергей. — Где твоя шапка? Нормальная шапка, Вань, а не этот реквизит из секс-шопа для эльфов? — Дома! — честно признался парнишка. — Я не думал, что так холодно будет! Утром же солнце было… — Утром ты был в другой реальности. Идём. — Куда? — испугался стажёр. — Вы меня обратно в офис запрете греться? Я не могу, у меня там кошка некормленая дома! — В машину, дубина, — Сергей схватил его за капюшон хилой курточки, как нашкодившего котёнка, и потянул в сторону выхода на VIP-парковку. — Я тебя подвезу. — Ой, да не надо! — Ваня попытался вырваться, но хватка у Лазарева была железной. — Я на метро быстро — там тепло, там люди, там бактерии родные! А вам крюк делать… — Я не спрашивал твоего мнения, — отрезал Сергей, выталкивая его на улицу и направляясь к рядам машин. — Я просто не хочу потом оплачивать твои похороны — это не предусмотрено бюджетом компании. Ваня замолчал, семеня рядом и пытаясь попасть в шаг широкой походке босса. Они прошли пару рядов припорошенных снегом седанов, когда Сергей на ходу достал ключ и нажал кнопку разблокировки. В темноте парковки, под светом фонаря, мигнули фары огромного, белоснежного, величественного, как айсберг, Рендж Ровера. Машина выглядела не как средство передвижения, а как космический корабль, случайно приземлившийся в Москве. Она сияла чистотой — Сергей мыл её маниакально часто — и излучала ауру тотального превосходства над всем сущим. Ваня замер. Он даже перестал трястись от холода. Его рот приоткрылся, выпуская облачко пара. — Фига се… — выдохнул он. И присвистнул. Громко, по-хулигански, на всю парковку. — Шеф… Это ваша?! — Нет, угнал у Тимати, пока он бургеры жарил, — буркнул Сергей, открывая водительскую дверь. — Садись давай, холодно. Но Ваня не двигался — он смотрел на машину с таким выражением лица, с каким верующие смотрят на икону, а дети — на витрину «Детского мира» — это был взгляд чистого, священного восторга. — Белый Рендж… — прошептал Ваня, благоговейно протягивая руку, но не смея коснуться полированного бока, словно опасаясь разрушить магию своим прикосновением. — Моя мечта, я всегда говорил пацанам: вот когда я вырасту и стану крутым пиарщиком, то куплю себе такой, вот прям именно белый, чтобы как танк, но в смокинге. Он повернулся к Сергею, и глаза стажёра сияли ярче ксеноновых фар в ночи. — Сергей Вячеславович… Вы реально крутой. Я думал, вы на каком-нибудь скучном Майбахе с водителем ездите, а тут — зверь! Сергей стоял, держась за холодную металлическую ручку двери. Ему следовало бы поторопить парня, бросив дежурное «это просто железо, садись, не позорь меня», но он лишь молчал, не в силах отвести взгляд. Он видел, как этот взъерошенный воробей в нелепом колпаке гладит взглядом изгибы кузова, и чувствовал, сколько искреннего, почти первобытного восторга дрожало в его голосе. «Когда вырасту» — сказал он, и эта фраза отозвалась в груди Лазарева странным теплом, с лёгкостью растапливающим весь его привычный снобизм. «Господи, ты ещё такой ребёнок» — подумал он, и в этот момент внутри что-то бесповоротно сдвинулось, открывая пугающую, но неоспоримую истину: он готов стать личным водителем у этого недоразумения, готов греть машину часами, простаивать в глухих заторах на Садовом кольце и слушать бесконечную трескотню про охваты, тиктоки и уток — лишь бы видеть в этих глазах такое же доверие и восхищение, словно он — герой, который подарил не просто поездку, а настоящую сказку. — Ты садишься или будешь молиться на бампер до утра? — голос Сергея дрогнул, растеряв половину своей ледяной строгости. — У него подогрев сидений, между прочим. — Бегу! — Ваня очнулся, дёрнул пассажирскую дверь и буквально взлетел в салон, утопая в нежной кремовой коже. — Охренеть! Тут пахнет деньгами! И вами! Сергей закатил глаза, пряча невольную улыбку в воротник шарфа, и сел за руль, чувствуя, как салон автомобиля мгновенно наполняется чужеродной, но донельзя живой энергией. — Пристёгивайся, мечтатель, и сними этот колпак, ты похож на гнома, который угнал сани Санты. — Не сниму! — радостно отозвался Ваня, щёлкая ремнём безопасности и тут же начиная тыкать пальцами в сенсорную панель управления. — Это мой оберег! Шеф, а можно я музыку поставлю? У меня есть плейлист «Для поездки на машине мечты», там Баста и… — Если там Инстасамка, ты пойдёшь пешком, — предупредил Сергей, плавно выезжая с парковки в заснеженную мглу. — Там лучше! — Ваня подключил телефон, и из динамиков премиальной аудиосистемы, созданной для трансляции идеального звука, полились первые аккорды «Last Christmas». Сергей глубоко вздохнул, глядя на дорогу. Впереди тянулась бесконечная пробка в девять баллов, а справа, подпевая Джорджу Майклу и беззаботно жуя мандарин, который он извлёк из кармана своей ветровки, сидел парень в колпаке. Жизнь определенно свернула куда-то не туда… или, напротив, наконец-то именно туда, куда нужно. — Адрес говори, эльф, — мягко сказал Сергей, включая поворотник. — Куда везти ваше Величество? — В Бирюлёво! — радостно сообщил Ваня. Сергей чуть не вжал тормоз в пол. — Куда?! — Шучу! — рассмеялся Ваня, довольный произведённым эффектом. — На «Динамо», тут близко, но если хотите, можем и в Бирюлёво, я люблю путешествовать! — На «Динамо», — твёрдо решил Сергей. — И молчи хотя бы пять минут. — Не могу, шеф, я слишком счастлив. У меня передоз комфорта! Лазарев лишь покачал головой, глядя на дорогу, но его рука сама собой потянулась к регулятору климат-контроля, чтобы сделать на пассажирском сиденье ещё теплее — пусть его личный новогодний эльф греется.

***

Через полчаса белый Рендж Ровер плавно, словно океанский лайнер, заходящий в тихую гавань, притормозил у обшарпанного подъезда панельной девятиэтажки в районе станции «Динамо». Контраст был разительным: сверкающий лаком премиальный внедорожник, похожий на гостя из другой галактики, и унылая серая коробка дома, у входа в которую тоскливо мигала полумёртвая лампочка. В салоне стояла тишина. Джордж Майкл уже давно допел, и теперь из динамиков лилось что-то инструментальное и проникающее под самую кожу. Ваня засуетился, щёлкая замком ремня безопасности — магия поездки заканчивалась, возвращая их в реальность, где в квартире холодно, а кошка требует еду. — Ну, спасибо, Шеф! — выпалил он, поворачиваясь к Сергею, его глаза в полумраке салона блестели, как два драгоценных камня. — Это было… Это было легендарно. Я теперь этот день в календаре красным обведу. «День, когда я катался на машине мечты с начальником мечты». Сергей, державший руки на руле, сжимал кожаную оплётку чуть сильнее, чем требовала ситуация. Ему до боли не хотелось, чтобы этот дурачок уходил. Ему хотелось заблокировать двери, включить печку на максимум и ехать дальше — куда угодно, хоть в Бирюлёво, лишь бы не прерывать этот странный, электрический момент. — Иди уже, мечтатель, — голос Лазарева прозвучал хрипло, почти сдавленно. — И капюшон надень. Заболеешь — голову оторву, я серьёзно. — Понял-принял! Капюшон — есть! — Ваня натянул тонкую ткань поверх своего идиотского колпака и взялся за ручку двери. Сейчас он уйдёт. Сергей смотрел на его профиль, запоминая этот смешной нос и кудри, торчащие из-под колпака, но Ваня вдруг замер. Он резко, словно повинуясь импульсу, который оказался сильнее инстинкта самосохранения, обернулся и подался вперёд, через центральную консоль, нарушая все мыслимые границы, все правила и уставы корпоративной этики. Сергей даже не успел отшатнуться. Он лишь судорожно вдохнул, собираясь спросить: «Ты чего?», когда мягкие, тёплые, пахнущие мандаринами губы коснулись его щеки. Это было быстро, неловко и смазано. Ваня мазнул поцелуем по колючей щетине Лазарева, обжигая кожу горячим дыханием. Секунда растянулась в вечность, став точкой невозврата. Ваня отпрянул так резко, будто обжёгся. Даже в темноте салона, освещённого лишь приборной панелью, Сергей увидел, как лицо парня заливает густая, пунцовая краска. Он покраснел весь — от шеи до корней волос, сливаясь цветом со своим колпаком Санты. — Х-хороших вам выходных, Сергей! — выдохнул он, забыв отчество, забыв «шефа», забыв вообще всё на свете. Дверь послушно распахнулась. Ваня буквально вывалился из машины в зимнюю ночь, едва не споткнувшись о бордюр. Он не обернулся, рванув к подъезду так, словно за ним гналась стая волков, на ходу сражаясь с домофоном. Писк. Дверь подъезда хлопнула, отрезая его от мира. Пустота. Сергей остался сидеть. Его рука медленно, словно не по своей воле, поднялась и коснулась щеки — того места, где секунду назад были чужие губы. Кожа горела. Реально горела, как от удара. Он смотрел на закрытую дверь, и в его голове, обычно работавшей как швейцарские часы, воцарился белый шум. Там не было мыслей, там был только тотальный, беспросветный, оглушающий ахуй. Взгляд метнулся к зеркалу заднего вида, потом в боковое окно — он ждал. Ждал, что сейчас из-за припаркованных машин выскочит Саша с камерой, что из кустов выбегут сотрудники с хлопушками, кричащие: «Розыгрыш! Пранк!», потому что так не бывает. Стажёры не целуют генеральных директоров. Мальчики в дурацких свитерах не прожигают дыру в броне людей, которые давно забыли, что это такое — чувствовать. Но никто не выскочил. Снег тихо падал на капот, двор спал, серая панелька молчала. Тишина была абсолютной. Слышен был только ровный, едва уловимый гул мощного двигателя. И второй звук — громкий и сбивчивый. Ту-дум. Ту-дум. Ту-дум. Это сердце Сергея Лазарева, которое он считал давно замёрзшим и покрытым элитной коркой цинизма, билось о рёбра так, словно хотело выломать грудную клетку и побежать следом за парнем в красном колпаке. Сергей медленно, очень медленно выдохнул. Он отнял руку от щеки и посмотрел на свои пальцы. — Пиздец, — прошептал он в тишине салона. — Это просто пиздец. И в этом слове не было страха — в нём было осознание того, что его идеально выстроенная, скучная, но безопасная жизнь только что закончилась. Зато началась какая-то совсем другая: с мандаринами, утками и поцелуями на морозе. И он, кажется, был совершенно не против.