– Временное отступление – важный элемент любой стратегии

Высокое окно открыто настежь, и по-зимнему колючий ветерок колышет легкие занавески, раздувает те, словно полупрозрачные паруса, приносит с собой запах свежести, искристый и вкусный. Он же легонько шевелит висящую в дверном проеме омелу и несколько рождественских звезд под самым балдахином – легкий реверанс празднику, который, вообще-то, не отмечается на Небесах. Ангелы давно перестали устраивать празднества, но предрождественская суета небольшого города, в котором находилось архангельское "гнездо", похоже, оказалась заразной. Михаилу было приятно вернуться к древним традициям, пускай и изменившимся за века. Хотя он и был категорически против живой ели внутри дома – что-то, всё же, было слишком для его консервативного склада ума. В качестве компромисса та теперь росла под окном, и грузными лапами, укрытыми снежными шапками, почти укладывалась на узкий деревянный подоконник. Несколько свитков, одни из множества, уложенных на широкой кровати, почти сдувает на пол, и Михаил поджимает губы, едва заметным движением ладони возвращая те на место. В райской канцелярии не было праздничных выходных вот уже несколько тысяч лет. Архангел вытягивается, с тихим шуршанием перьев разминая спину, откидывается на прохладные простыни, упираясь взглядом в балдахин. Долго выдыхает, и изо рта вырывается облачко пара – в комнате явно стало прохладнее. Михаил, не глядя, тянется к свитку рядом и раздраженно трет переносицу, видя клинопись адского наречия. – Это твое. Что-то про поставки. Тычет документом в сторону сидящего рядом брата, с которым теперь было удивительно комфортно находиться на одной территории, и с полной честностью перед собой понимает, что заработался – обычно стройные ряды мыслей теперь полны перепутанных логических связей, и для выстраивания стратегий такой сумбур совсем не подходит. Несколько минут передышки были бы кстати. Ещё лучше было бы преступно пренебречь обязанностями и с наглостью завалиться под бок младшего, позволяя себе чуть вздремнуть, даже если по пробуждению на ресницы налипнет иней – чужого холода Архистратиг не боялся. В воздухе сейчас витает спокойствие. Непривычное и совершенно незнакомое. Им обоим пришлось долгие годы привыкать к тому перемирию, что заключили Ад и Небеса. Ещё дольше – друг к другу. Прошли века, за которые Люцифер и Михаил научились друг друга ненавидеть. Прошли несколько месяцев с неудавшегося Апокалипсиса до того момента, как им пришлось работать вместе, чтобы разобрать весь тот бардак, что учинили демоны и ангелы. И прошло чуть больше года с того дня, когда они решили, что им нужно их место. Нейтральная территория, не коридоры Ада, тёмные и холодные, и не офисы Небес, пустые и неприветливые. Люцифера до сих пор там не особо хотели видеть. И тем дороже были такие моменты, даже если дьявол не признавался об этом вслух. Михаил ловит себя на том, что неприлично долго засматривается на колышущиеся звезды, не моргая. И дрёма в прохладе и тишине кажется все более предпочтительной. Похоже, как бы иронично это не звучало, Люцифер его разбаловал. – Предлагаю перерыв. – Неужели даже у тебя мозги могут вскипеть? Теряешь хватку, Михель, – Люцифер посмеивается, перехватывая из чужих рук свиток. Тот моментально отправляется на пол, раскручивается, укатываясь куда-то под кресло, – ещё немного и с тебя перья посыпятся. Сможем набивать подушку. Видеть брата уставшим также непривычно. Люцифер помнил Архистратига, не забывал, даже сидя в своей Клетке, как не забывал никого из своих братьев и сестёр, и тот был величественнен, но, видимо, время обошлось жестоко с каждым из них. В той или иной степени. И теперь, в этой маленьком оазисе посреди небольшого городка они оба пытались расслабиться. Люцифер даже заморочился над тем, чтобы найти кого-то из языческих богов, чтобы “отвоевать” у них правильные венки. И это было почти детское поведение – но теперь они могли позволить себе и такое. Лишь иногда. Михаил чуть приподнимает брови, не сильно впечатлённый шутливой попыткой поддеть. – Я стар. И давно лишился юношеской спеси, – с явным намеком смотрит на брата, и нити ангельского радио звенят от смеха, – но перья ещё при мне. Он стал куда более разнежен рядом с братом, с которым не обязательно было оставаться полководцем, чего он, конечно же, не говорит вслух. Многое поменялось за последнее время, и многое всё еще вызывало тревогу – больше не было Божественного Плана, которому можно было следвать, и на плечи Архистратига легла ответственность за новый курс, которым он поведет Небесное Воинство. Вера в единственно верный путь угасла, и Михаил впервые не знал, что ждать от завтрашнего дня. Стратегии обрастали деталями, становились всё сложнее. Может, он и правда взял на себя слишком много – с Отцом ему не тягаться. Ветер задувает пригоршню снега, и несколько снежинок мажут по щеке, не тая. Люцифер чуть поворачивается, засматривается на чужое лицо, как всегда безразличное и пустое. Но видит куда больше. – Ангелочки скоро из тебя всю благодать высосут. Скинь это всё на кого-то другого, иначе мне скоро придётся проредить их ряды, – хмыкает, склоняясь над Михаилом и упирая ладонь рядом с его лицом, – я, вообще-то, рассчитывал, что мы устроим семейные посиделки. Знаешь, как люди. Габриэлю должно понравиться. Он-то к этим лысым макакам привязан. – Хочешь сделать хорошо – сделай сам, – пожимает плечами и, прищурившись, разглядывает нависшего над ним брата, тянется пальцами, чтобы коснуться щеки. Морозная благодать ластится к ладони сквозь кожу, – и прекращай запугивать моих ангелов. Хочешь, чтобы тебя и дальше шугались? "Семейные посиделки" звучат совсем неплохо – архангел не видел свою семью вместе очень и очень долго. Габриэль так и не вернулся на Небеса, но после предотвращенного Апокалипсиса стал относиться к старшим куда терпимее. Не сбегал, по крайней мере. – Закончим с этим и можно будет отдохнуть. Не отлынивай, Люцифер. Чужая ладонь тёплая, с мягкими подушечками, и Адам, тонкий парнишка, не совсем соответствует тому архангелу, что занял его тело. Михаил оставался бурей, безжалостной и всеобъемлющей, скрытой под обманчиво мягкими чертами юношеского лица. И это тоже веселило. Люцифер чуть наклоняет голову к чужой ладони, как кот, который решил, что ему не хватает ласки, и только потому позволяет себя гладить. И точно не потому, что ласки от старшего брата ему не хватало долгие и долгие века. Дьявол склоняется ниже, жмурится смешливо. – Разве мне не положено соблазнять на порок? Лень – тоже один из пороков, или ты не знал? Ещё ниже – заглянуть в голубые глаза. Их вессели не являлись родственниками, но имели схожие черты. И это было забавно. – Не разбираюсь в человеческих слабостях, – говорит тише, стоит брату оказаться ближе, и в голосе проскальзывает легкая надменная брезгливость, свойственная всем ангелам в разговорах о людях, – на Страшном Суде все приговоры были бы заготовлены заранее. Формальность, и только. Морозное дыхание опаляет чужое лицо, благодать внутри вибрирует, откликаясь на близость старшего. И Люцифер и сам упустил момент, когда та стала откликаться на Михаила так. Всё еще не ясно, кто из них потянулся первым в тот раз. Но сейчас тянется Люцифер, накрывает губы брата своими, холодными и потрескавшимися, явно желая саботировать работу. Михаил видит чужие намерения с полной ясностью, но все равно позволяет саботажу случиться – маленькая уступка их общей слабости. Чужие губы прохладные, как снег и ветер, и такие же колючие, и архангел прикрывает глаза с мягко вспыхивающими на дне зрачков голубыми искрами. Разрешает. Согласие всегда было крайне важно для ангелов. Это явно выходит за рамки исключительно братской любви, но к ним и не применимы человеческие понятия о нормальности. А что до младших ангелов... Им об их тесной теперь связи тоже было знать не обязательно. Пускай Гейб, трикстер во плоти, порой и посматривал на них со слишком уж понимающей ухмылкой. Архангел чуть шевелит губами в ответ, окончательно сдаваясь – все равно последний час работалось из рук вон плохо. Им следовало отдохнуть. А Люцифер всегда знал самые наилучшие способы. Вторая ладонь ложится на чужое бедро. Они перетекли к поцелуям от объятий не так давно, и архангел всецело полагался на чужие губы и чужие руки – сам он едва ли понимал хоть что-то в физическом контакте двух мясных костюмов, пускай и находил процесс довольно приятным. "Можешь даже покусаться. В честь Рождества." Пару раз губы Архистратига уже прокусывали до мяса, младший легко увлекался. Мелочь, на самом деле, пускай он и старался беречь этот свой сосуд, один из любимейших и близких. Но Люциферу было позволительно куда больше всех прочих. Михаил лежит неподвижно, словно мраморная статуя, и касания ладоней воспринимает чуть отстраненно – пусть тискает, если так хочется. Он и сам, бывало, с исследовательским интересом наминал чужой сосуд, находя в этом некий антистресс. Мороз сталкивается с бурей, и собственная благодать вибрирует под кожей, желая вырваться, столкнуться с чужой точно также. Но едва ли макаки за окном скажут им “спасибо” за вспышки или, что ещё хуже, знамения. Люцифер всё не мог понять, что люди находят в друг друге, почему так стремятся найти себе кого-то, искренне считая привязанность слабостью. Или считал долгие годы, пока сгнивал заживо в Клетке, оставленный братьями и сёстрами. На самом же деле он просто скучал. Настолько, что легче было возненавидеть. Теперь же оставалось лишь лёгкое напряжение, то, что можно было терпеть. Только ради того, чтобы вновь оказаться рядом с братом, чьего взгляда не хватало долгие века. И кого Люцифер раньше ненавидел даже сильнее Отца. И всё равно ведь предложил перемирие, сам пошёл на уступок, лишь бы больше не чувствовать кровь братьев на своих руках. На уступок сейчас идёт и Михаил. И младший архангел почти шипит от удовольствия, чувствуя, как натягиваются нити радио, передавая чужие слова. И к этому тоже пришлось привыкнуть – связь возобновилась лишь с архангелами, но и этого Люциферу было достаточно после тысячелетий тишины. После того, как одна за одной нити лопнули, стоило ему пасть. Это прошлое до сих пор отдавалось где-то под грудиной, там, где у людей было сердце. Губы смещаются на шею, прихватывают кожу. И Люцифер тихо смеётся почти рядом с ухом брата, пока ладонь перетекает с бедра на живот, касаясь холодными подушечками. – Ты ведь знаешь, что идти на уступки дьяволу – чревато? Ещё немного и я украду твою душу, – он точно знает, что её у Михаила нет. У них обоих, но та роль, что определил ему Отец, слишком плотно прикипела к его существу, чтобы не шутить на эту тему, – или что-нибудь похуже. Девственников ведь приносят мне в жертву. Ужасное клише, должен сказать, куда лучше развратницы. Зубы смыкаются совсем близко с бьющейся жилкой на шее и оставляют яркий след, что всё равно может исчезнуть в любой момент. Но Люцифер надеется, что он останется чуточку подольше. Любой по настоящему живой человек уже замёрз бы до крупной дрожи, до покрасневших пальцев, но архангел чувствует себя вполне естественно в прохладе чужой благодати, и фарфоровая кожа может разве что покрыться инеем сейчас. Но укусы всё равно загораются на ней яркими пятнами, не проходят тут же – архангел позволяет брату видеть собственные следы, пускай те и пропадут, как только придёт время возвращаться на Небеса. Михаил не хочет вызывать еще больше вопросов у рядовых ангелов. Многим и так претило перемирие, как и братание с теми, кто проливал благодать Небесного Воинства в древних войнах. Когда-то Архистратиг и сам бы был в праведном гневе от предложенного мира вместо предначертанного сражения, тысячелетие назад или больше. Но теперь он достаточно повзрослел, чтобы не использовать жизни братьев и сестер, как разменную монету в планах высших сил. Отец не вернулся даже после срыва всех его планов, которым они безукоризненно следовали. Либо они сделали все правильно, либо он и в правду оставил их всех теперь. Люцифер склонял его ко второму – его заметно выбешивала идея вновь быть частью какого-то плана, и Михаил не спорил. Пусть так. Боль архангел чувствует совсем притупленно, скорее собственной благодатью, чем нервной системой сосуда, но она позволяет ему не погружаться в мысли слишком сильно. Это что-то новое – раньше Люцифер куда сильнее держал себя на цепи, будто боялся спугнуть. Будто бы Михаил не держал ситуацию в своих руках, вполне осознанно позволяя их посиделкам скатываться в полный беспорядок. Михаил касается отпечатка зубов пальцами с легким интересом: – Временное отступление – важный элемент любой стратегии, и ты это знаешь, – архангел выглядит позабавленным, – запомню, что тебе по душе развратные девы. И обязательно передам Габриэлю. Щурится чуть на касания к впалому животу, и сам, замерев на мгновение, умещает ладонь на чужом загривке, пропуская короткие прядки сквозь пальцы. – Значит, от меня тебе нужна душа и девственность? – Поддевает в ответ, не воспринимая слова младшего всерьез, – интересные условия сделки, Люцифер. – Такие условия только для тебя, – Люцифер с довольством смотрит на след от собственных зубов, чуть поддаётся назад головой, к чужим пальцам, что были куда теплее его собственных, – к тому же, сам я давно перестал заключать сделки. Гордость не позволяет откликаться на призывы идиотов. Теперь иерархия в Аду была ещё более жёсткой. К сожалению, после смерти Асмодея и Лилит многое пришлось перекраивать. Многое пришлось менять. И многих пришлось устранить. Таковы были условия перемирия – Ад, как и Небеса, должен был стать структурой, а не сборищем шакалов. Люцифер помнил, каких усилий ему стоило разыскать всех шавок Кроули. Но это определённо того стоило. Хотя бы ради того, чтобы вновь иметь возможность ластиться к братьям. Ангелы всегда были существами социальными. Пальцы задирают футболку выше, пока сам дьявол спускается вниз. Чужая кожа напоминает мрамор – такие статуи Люцифер не раз видел в церквях, куда ему, по-хорошему, не стоило заходить. Но желание взглянуть в лицо Отца, обратиться к нему с вопросом “Почему?” было слишком велико. Тот так и не вернулся. И им приходилось жить с тем, что есть. Возможно, поэтому они и цепляются так друг за друга теперь, не желая вновь оставаться в одиночестве, без ответов, без цели и пути. Люцифер цепляется за Михаила и сейчас – впивается зубами в кожу, словно желая откусить кусок, забраться под рёбра, занимая вместе один сосуд. Только подобное было невозможно, а потому приходилось довольствоваться тем, что есть. Мясными костюмами и воспоминаниями Ника о близости с женой и интрижками в университете. И всё же это было лучше, чем ничего. – Я почти польщен, – Михаил лениво почесывает чужой загривок, словно большому коту, – делегировать обязанности полезно. Подчиненные не должны сидеть без дела. Сам Михаил свято чтил эту заповедь – ангелы трудились, не покладая рук, каждый на своем месте и там, где нужен. Система, отлаженная веками, словно сложный механизм, позволяющий Небесам существовать, пускай собственные обязанности он предпочитал держать в своих руках. Ангелы всегда были исполнителями, а не принимающими решения. Он во многом усовершенствовал то, что осталось после Отца, и более чем гордился результатом. И теперь с интересом наблюдал и за тем, как под руками брата преображался и Ад. Это чувство нельзя назвать гордостью за успехи младшего, теперь нет, но слушать о том, что и как теперь устроено в канцелярии этажом ниже он мог часами. Архангелу теперь в целом нравилось слушать Люцифера, и неважно о чём, и вечно занятый полководец Небесного Воинства откладывал дела, чтобы урвать пару часов в квартире в неизвестном маленьком городишке. – Я бы вырезал на твоей коже оды этому празднику, – Люцифер говорит тихо, оставляя поверх следа от укуса поцелуи, – как напоминание о том, что ты – лучший подарок. Флирт абсолютно глупый, но язык у Люцифера всегда был развязан, и эта же черта передалась от него позже и Гавриилу. Иней оседает на чужой коже, покрывает её узорами и в глазах дьявола это тоже красиво. Даже если собственная искорёженная суть ныне требовала другого. Чужое желание обладать должно пугать, но Михаил поощряет оголодавшего зверя, сам подставляет ладони, который тот с удовольствием обглодает до самых косточек, а после разгрызёт и те. Дыхание, ненужный рефлекс человеческого тела, работающий через раз, замирает, и Михаил хлопает ресницами, осознавая чужие слова. – Лучший подарок, значит. Почему-то приятно. Архангел не был падок на лесть или похвалу, да и не было того, кому бы он такое позволял, и потому сейчас Михаил глупеет на глазах. И лишь приоткрывает губы в ответ на новый укус – это грубо, но притупленными ощущениями тела боль не ощутить полноценно, та едва заметно пульсирует на самом краю сознания, и укусы распускаются на бледной коже, подобно цветам, рядом с завитками узоров инея. В своей манере притягательно, словно сосуд Михаила – свежий холст. – Мне снять одежду или не поощрять тебя в стремлении к творчеству? – Придерживает сползающую футболку, чтобы лучше видеть происходящее, поддразнивает, зная, что Люцифер оценит, – иначе ты украсишь меня ярче, чем рождественскую елку. Тонкие пальцы чуть сильнее сжимают загривок, тянут, отрывая младшего архангела от кожи, чтобы после снова отпустить, приглаживая. Его оттягивают, и Люцифер недовольно кривит губы, даже если понимает, что если Михаил не разрешит, он ничего и не сделает. Доверие, установившееся между ними, было слишком ценно, чтобы его нарушить. И ему сознательно приходилось сажать себя на цепь, а после отыгрываться на несчастных, что попадали к нему в пыточную. Но сейчас Михаил подначивает. И Люцифер чувствует, как сосуд откликается на происходящее, заставляет его жаться ближе, к чужому теплу. – Боюсь, что если ты снимешь футболку, я увлекусь и всё же заберу то, что полагается мне для сделки, – смех выходит чуть хриплым, низким, и Люцифер не может ничего с собой поделать – дьявольского в нём теперь было столь же много, как и ангельского. Он жмётся щекой к животу брата, и во взгляде мелькают алые искры благодати, на самом дне, но и этого достаточно, чтобы понять, что Люциферу нравится. Да и о никогда не скрывал своих пороков. Тем более теперь, когда его имя буквально ассоциировалось с грехом. Пальцы ведут выше, задирают футболку до груди, и взгляд тяжелеет. Ангелам претила подобного рода близость – людей они по большей части презирали, как бы Отец не пытался доказать им когда-то, что те прекрасны, а уж ложиться с кем-то из них в постель было и вовсе запрещено. Нефилимы им были ни к чему. Но всё же находились те, кто образовывал пары между ангельского воинства – до Люцифера доходили слухи. И это не было чем-то предосудительным. Не ему, как говорится, осуждать. Он так вообще должен был поощрять. Только вот младшие ни за что не стали бы слушать его советы. – Души в личном пользовании у меня нет, – архангел говорит тем назидательным тоном, который часто приходилось слушать юным ангелам, – а теми, что обитают в раю, я размениваться не могу. Товарно-денежные отношения с ними присущи только вашей конторе. Михаилу кажется, что над ним замер хищник, что привык вгрызаться в жертву зубами, но сейчас, почему-то, предпочитает ластиться к ладоням. Архангел не обманывается – Люциферу никогда не стать тем Самаэлем, которым он был до падения, годы закалили его подобно стали, окунули в ледяной холод, из которого было не выбраться не ожесточившимся. Теперь Михаил это понимал, не пытался переделать брата, как и не пытался заламывать руки и молить о прощении – каждый из них сыграл свою роль в этом спектакле. Губы Люцифера вновь касаются кожи, и ладонь сползает ниже, цепляется за бедро, отводя то в сторону. Поцелуй достаётся внутренней стороне бедра, поверх жёсткой джинсы, и архангелу хочется увидеть, как на нежной коже будут выглядеть синяки. Если бы Михаил позволил, он бы с радостью показал, насколько талантливым художником он стал за эти века. – Некоторые устраивают жертвоприношения в Рождество, ты не знал? Ноги Михаила разводят, и это откликается воспоминаниями сосуда – Адам, кажется, знал чуть больше архангела в том, что касалось взаимодействий двух мясных костюмов. Архангел не лезет дальше, пускай всегда был охоч до знаний – хочется узнать исход самому. – В жертву приносят агнцев и пшеницу. Наша фракция не поддерживает человеческие жертвоприношения – добавляет лишней работы. Михаил не отрывает глаз от чужих, ловит алые отсветы в серых полотнах радужки. Колеблется. Он не знает, насколько далеко может зайти еще одно позволение, как и не знает, чего именно жаждет собственничество Люцифера. Ангелы не могли испытывать всего физического спектра ощущений, что, в теории, позволяли сосуды. Или, скорее, не хотели – даже самые близкие отношения в гарнизонах редко уходили дальше платонических. Архангелы почти всегда закрывали на подобное глаза – были и другие, более важные проблемы. Но сейчас Михаилу любопытно, в той же степени, в которой хочется поощрить брата, раз уж старший взялся ему потакать. Он медленно опускает ладони на край вздернутой до подбородка футболки, тянет выше, снимая через голову – та растрепывает светлые волосы – и откладывает в сторону, к свиткам. Сосуд выглядит обманчиво хрупко, юно – не под стать тому древнему созданию, что теперь живет под кожей. – Я щедр на подарки сегодня, – кладет обе ладони на плечи, просто потому что не знает, куда их деть, – если тебе так нравится касаться меня сквозь сосуд, я не буду мешать. Мне интересно. Может, в обмен он попросит размять крылья позже – куда более полезное и приятное применение пятипалым рукам. – Не боишься последствий? – Люцифер вновь тихо смеётся, но взгляда отвести не смеет. Не тогда, когда под тонкой кожей чужого сосуда видит куда больше, чем позволено людям. Видит Михаила, а не того парнишку, в котором старшему архангелу было удобно. И это Михаил разрешает ему, преподносит себя так, как дарят друг другу подарки люди. И Люцифер не может отказаться – только не сейчас и не после того через что им пришлось пройти, чтобы оказаться здесь. В глазах мелькает желание, оно же гудит под кожей благодатью, оседает на кончиках пальцев инеем, и дьявол позволяет себе подуть на чужую кожу, замораживая ту. Пальцы Михаила ведут по застывшей от мороза коже, собирая иней: – Я всегда готов к последствиям своих действий, – даже если те становятся неожиданностью для него самого. Он всегда умел адаптироваться к обстоятельствам, – ты пытаешься меня напугать, Люцифер? Любому другому стоило бы бояться, но теперь Михаил точно знал, что Люцифер не причинит ему настоящий вред. Поломанный сосуд – незначительные мелочи, потому как архангелы могли бы нанести друг другу куда более серьезный и глубокий вред, окажись они в прямой конфронтации. – Я полюбил работать руками за эти века, – пальцы Люцифера движутся по чужому торсу, чуть царапают кожу короткими ногтями, – ты не представляешь, как приятно, когда душа под твоими руками извращается, становится другой. Как ломается кость за костью, с тихим хрустом, пока пальцы продавливают кожу. Он отстраняется, выравнивается, и обе ладони ложатся на узкие бёдра, сжимают. Куда грубее, чем было до. И Люцифера заводит мысль о том, чтобы оставить на сосуде Михаила следы. Тот, несмотря на всю кровь, что была на его руках, всё равно оставался чистым. Словно статуя в музее или в церкви. И его хотелось запятнать, присвоить себе. Чужие чувства Михаил ощущает кожей, темные и глубокие, низко вибрирующие по тем нитям, что вновь их связывали. Таких не бывает у рядовых ангелов, как и у слишком поверхностных демонов и людей. Так когда-то ощущалась Тьма – густой, холодной и пугающей. Но если бы Михаил не принял и эту часть младшего, то не был бы сейчас рядом, не подставлял бы себя под чужие руки. Прикосновения приятны, до легких мурашек, и Михаил позволяет им длиться. – Мои кости сломать не так просто, – чуть улыбается, едва заметно, поддразнивает, потому что знает – Люцифер загорается, как спичка, – тебе придется постараться, если решишься. Пальцы тянутся к ширинке, расстёгивают, и джинсы Люцифер невероятно медленно спускает по чужим тонким ногам, словно не торопясь распаковывать подарок. – У меня было множество холстов, – через его руки прошли тысячи, если не сотни тысяч, до того, как создание демонов было поставлено на поток, – но ты бы стал самым лучшим. Знаешь, Отцу бы стоило увидеть это. Как оба его прекраснейших творения испачканы. Улыбка становится острее. И Люцифер склоняется ниже, касается кожи бедра губами, прикусывает, оставляя синяк. И ещё один, совсем рядом, до крови. На языке оседает железистый привкус, и это разгоняет по телу мурашки. Пальцы подхватывают под коленом, и Люцифер отводит бедро брата, чтобы оставить укус там, где когда-то очень давно у него самого тавром была метка Каина. На Михаиле остается только нижнее белье, но нагота не смущает – это всё еще просто вессель. Если Люцифер захочет стянуть и оставшееся, Михаил даже поможет – больше места для меток, которые так нравятся брату. Кончики пальцев невесомо оглаживают линию челюсти. Михаил подначивает, почти бросает ему вызов и одновременно спускает с поводка – и Люциферу не нужно ничего больше, чтобы поддаться соблазну. В конце концов, ему, как дьяволу, положено быть олицетворением греха. И этот же грех ластится к рукам того, кто оставался в глазах людей светлейшим из архангелов. – Прекраснейшим всегда был ты, брат. Я был мечом и клинком. Алое окрашивает бледную кожу, и Михаил впервые длинно выдыхает, почувствовав, словно на мгновение сильнее сплетясь с сосудом. Поверх остывшей кожи, покрытой изморозью, кровь ощущается кипящей, оседает росой, и в некотором роде это и правда красиво. – Иногда мне кажется, что ты хочешь меня сожрать. – Ничего не могу с собой поделать, Михель, обжорство ведь тоже один из грехов, – и каждый из них в той или иной степени стал для Люцифера родным, пусть гордыня всегда оставалась главным, – жертвоприношения всегда были кровавы. Язычники вообще предпочитают сжирать молодых парней и девушек в канун праздников. Пальцы цепляют край чужого белья, тянут ниже, и собственный вессель откликается вполне однозначно – в джинсах становится тесно. Люцифер тихо выдыхает, и облачко пара вырывается изо рта. Физический контакт ощущается совсем ново, и Михаил позволяет себе сконцентрироваться на них, на том, какие импульсы посылают оглушенные ангельским присутствием внутри сосуда нервные окончания. Возможно, физические тела можно использовать не только как инструмент. Может, в этот раз, всего единожды, Михаилу стоит поддаться на неозвученное предложение брата, даже если раньше он не мог и помыслить о таком – старший из архангелов не может быть соблазнен идеями дьявола. – С каких пор ты равняешься на язычников? – В глазах пляшут смешливые искры, – не бери пример с Габриэля, ты старше и не должен ему потакать... в неправильных знакомствах. Длинные пальцы обводят чужие плечи самыми кончиками, и в комнате появляется едва уловимый запах озона, как перед летней грозой. Тяжелый, он разбавляет морозный воздух, словно в маленькой квартире сталкиваются два циклона. Михаил не удивился бы, узнав не следующий день об аномальной погоде в этом регионе – сила двух архангелов, способных в своей битве уничтожить половину планеты, была запредельной. Архангел помогает выпутать себя из белья, без особого интереса окидывая тонкое и бледное тело взглядом – он никогда не обращал внимания на внешний вид сосуда, пускай и быть физически меньше и тоньше Люцифера было забавно. – Пожалуй, я заберу свой главный подарок сегодня, – произносит тихо, склоняется ниже, и широкая ладонь перехватывает запястья Михаила, заводит над его головой, прижимая к кровати, и давит, до боли, той, что не смогли бы вынести люди, – в честь праздника, конечно же. Память услужливо подкидывает воспоминания Ника о каких-то интрижках в университете, и Люцифер вскрывает их, лезет в личное, не позволяя хоть какой-то детали ускользнуть. Ему нужнее. К тому же, Никки вряд ли был сильно против. Руки Михаила удерживают, продавливают до надсадно скрипящих костей, до притупленной и горячей вспышки боли, но архангел знает, что может вырваться в любой момент. Не потому, что сильнее, а потому, что Люцифер не станет держать против воли, слишком ценящий вновь проклюнувшееся между ними доверие. Архангел шевелит немеющими пальцами, прижимается щекой к своему плечу, разглядывая младшего, позабавленный тем, насколько голодным взглядом тот смотрит – и правда вот-вот вцепится зубами, отрывая кусок мяса с костей. – Рождество – традиционно семейный праздник, насколько знаю. Мы своеобразно соблюдаем традиции. Пальцы второй руки вновь оказываются под чужим коленом, отводит то в сторону и во рту скапливается слюна. – Подержишь ноги разведёнными для меня? Голос проседает до тихого шипения, и также тихо он когда-то очень давно шептал на ухо Еве идею. Ту, за которую Отец выгнал людей из Эдема. А теперь Отца нет, и та идея, что он подаёт Михаилу на блюдечке, не будет стоить им ничего. Разве что пары сломанных костей и синяков. Рука спускается ниже, заходит между ягодиц. И на пальцах скапливается влага, пахнущая, кажется, почти как ладан. Люцифер любил святотатствовать. Архистратиг чуть теряется, когда его ноги расталкивают, но не спешит их сводить, ожидая новой волны укусов-меток. Грудина тяжело поднимается и отпадает в единственном за последние минуты вдохе, не связанным с необходимостью говорить. Запястья схватывает ледяной коркой от долгого контакта с чужой ладонью, та крошится, царапает тонкую кожу. Ощущений много, за ними не поспеть, и потому архангел почти упускает момент, в который пальцы толкаются внутрь, и крупно вздрагивает. Взбудоражено трепыхает крыльями, замирая между желанием отстраниться и дать Люциферу продолжить. Память сосуда легко отзывается на будто бы знакомое ощущение, подсказывая, что после телу будет приятно, и Михаил прикрывает глаза, откидываясь на подушку, снова расслабляется, не заметив, как от внутреннего напряжения закаменели мышцы. Он знал, что люди выжимали из своих тушек максимум возможного физического удовольствия и были изобретательны в своих методах, наплевав на заветы Господа, но никогда не вдавался в подробности – было гадливо и противно возиться во всей этой грязи. Но от касаний Люцифера противно не было – те были приятны, пускай их сущности и разграничивались двумя слоями кожи. На нёбе оседает знакомый запах ладана. – Люди множатся, как кролики, – шепчет Люцифер тихо, проталкивая сразу пару пальцев, нетерпеливый, – Но похоть всегда была тем грехом, который позволяет нам заключать так же много сделок, как и зависть. – И этот грех тебе тоже близок. Мне его не понять, но если ты так хочешь овладеть этим физическим телом, я могу единожды уступить, – явно забавляется, стараясь не заострять внимания на тянущем под животом чувстве, – хотя за запах ладана стоило бы возмутиться. Только, боюсь, как бы ты не заменил его святым маслом. Михаил ерзает, сбивает простынь под спиной. И на пробу чуть сжимает чужие пальцы в себе, словно пытаясь понять, что в этом вообще может нравится. – Все грехи близки мне, – фырчит тихо, проталкивая пальцы до костяшек, чужое тело неподатливо, словно застывшая скульптура, и так и должно быть – едва ли кто-то из их братьев или сестёр настолько сроднился с сосудом, чтобы испытывать удовольствие, – к тому же, “Похоть” приятная девчушка. И создание демонов, олицетворяющих грехи, всё ещё было его небольшим достижением. Так было куда проще подбивать людей к конкретным действиям. Но всё это уходит на второй план, теряется в ворохе мыслей, оставляя лишь голый остов желания. Михаил под его руками раскрывается, и это куда важнее разговоров о давно ушедших днях. Ладонь на чужих запястьях сжимается сильнее. За окном, кажется, начинает кружиться снег, и стекло в рамах окон покрывается инеем. Возможно, они устроят маленький град для этого города. Люцифер склоняется ниже, прихватывает кожу зубами внизу чужого живота, оставляя очередную метку. И лучше всего знать, что Михаил точно оставит их на некоторое время – он чувствует это по натянувшимся нитям радио. Михаил не втягивается в разговор о демонах – те интересовали его куда меньше места их обитания. Извращенные души людей, что может быть более отталкивающе? Михаил свято верил, что каждый из демонов заслуживал ангельского клинка в самое сердце, но ради установления хрупкого мира запретил ангелам уничтожать тех без острой необходимости, и все стычки, как правило, заканчивались малой кровью и взаимными неприязненными взглядами. Люциферу его искореженные игрушки нужны были для поддержания Ада, и старший архангел научился закрывать на их существование глаза. Как и на многое другое – некоторые из младших считали, что Архистратиг слишком уж сильно потакает Дьяволу. Узнай они, что происходит сейчас – уверились бы в этом строицей. – Будь хорошим мальчиком, старший, и не зажимайся, – изо рта льётся откровенная пошлятина, но терпение закончилось окончательно. Пальцы Люцифер вынимает поспешно, как и выпутывается из джинс и белья одной рукой, не желая отпускать руки брата из капкана. От резкого порыва ветра хлопает открытая створка окна, и ей вторит мягкое и глубокое шуршание крыльев, незримо приминающих простыни и раскиданные на них свитки. Михаил поджимает живот, на котором огнем горит новая метка, и лишь со смешливым удивлением шире распахивает глаза: – "Хорошим мальчиком" меня еще не называли, – он задумывается, уводя расфокусированный взгляд за чужое плечо, – я постараюсь быть... хорошим? Так это говорится? Без ощущения распирающих изнутри пальцев будто бы пусто, и Михаил чуть приподнимает бедра, а после сильнее раскидывает ноги, пытаясь понять ощущения. Между ног влажно, раскрыто, и совсем человеческое тело откликается на знакомые ощущения, согревает промерзжую кожу и тяжело сворачивается где-то в животе. Хочется чего-то совсем человеческого. Раньше, когда-то очень давно Люцифер был ведомым, шёл за братом, равняясь на Архистратига, как все они равнялись на Отца. Сейчас, обретя волю выбора, избавившись от ошейника, что люди по-глупости называли нимбами, упустить контроль над ситуацией хоть на секунду казалось чем-то смертельным. Он склоняется над братом, придерживает плоть собственного сосуда рукой, направляя в жаркое нутро. И первый толчок ощущается, как что-то запретное. Очередной грех из той череды, что совершил Светоносный. И этот грех они с Михаилом делят напополам. Михаил с тихим, звенящим в их связи смехом наблюдает, как брат управляется одной рукой, не выпуская свою жертву из капкана, и сам сцепляет пальцы в расслабленный замок в знак покорности. Почти жертвенный агнец, разве что без печального смирения в остром взгляде. Только интерес. Длинный выдох в ответ на толчок и распирающее чувство заполненности, на то, как болезненно хорошо это ощущается, стоит подпустить ощущения тела поближе. Длинные тонкие ноги чуть сжимают чужие бока, и Михаил приподнимает голову, разглядывая их соединение. Свободная ладонь Люцифера ложится на бок брата, давит, до синяков, давит сильнее, до противного хруста и того ощущения, что Люцифер так обожал. До сломанных костей. Люди – хрупкие создания, и даже чужая благодать под кожей не могла этого изменить, лишь устранить последствия. Люцифер накрывает брата собой, жмётся ближе, как жался когда-то под чужое крыло в поисках ласки. Только раньше чувства, которые им вели, были светлее. А после Михаил жмурится, со свистом втягивая воздух, когда по чувствительным теперь нервам прокатывается волна боли. Трещат ребра, крошатся под сильными пальцами, еще немного, и отдельными сегментами, словно кусками разбитой мозаики, вонзятся в мышцы и легкие. С каждой попыткой вдохнуть боль накатывает очередной волной. Архангел выгибается, чтобы прижаться ближе к брату, тянется за поцелуем, ластится так, как умеет. Быть так близко снова – хорошо, и Михаил позволяет чужой жажде объять их обоих. – Для того, чтобы пообниматься, необязательно было проталкивать в меня часть себя, – легкое движение бедрами, – но если тебе нравится… Михаил под ним выглядит, как настоящее подношение. Те, что люди несли на алтари, чтобы угодить богам или дьяволу. И дьявол и правда доволен – взгляд Люцифера плывёт, становится тяжелее. Таким же он смотрел на то, как некогда любимые братья и сёстры кричат под его ножом, плавятся от той боли, что научился приносить. И сейчас та тьма, что кружится под кожей вместе с благодатью, ощущает сытое удовольствие, словно настоящий зверь. – Нравится. В тебе жарко, Михаил, – и этот жар хоть немного растапливает тот мороз, что теперь вечно сковывает Люцифера. Он спускает руку ниже, подкладывает её под чужую, так удобно гнущуюся, поясницу. Они снова так близко, словно готовы вплавиться друг в друга, сплестись благодатью. И младший архангел чувствует, как собственная почти натягивает кожу грудины, рвётся к той, что внутри чужого сосуда. Рвутся и те канаты, которыми Люцифер устанавливал себе якоря. Рука сильнее сдавливает чужие бока. И архангел чувствует, как под ними проминается кожа, как кости смещаются, почти выходя наружу. Михаила хотелось пометить, Михаила хотелось сломать. Губы находят чужие. И поцелуй контрастно нежный, мягкий. Такой, чтобы напомнить, что Люцифер любит, даже если не произносит это вслух. Им и не нужно. Человеческий язык слишком скуден, чтобы передать всё то, что они чувствуют. Нити радио натягиваются, передавая енохианский. То тихое песнопение, что когда-то было столь знакомым. То, что звучало под сводами Небес когда-то давно. Кости под его руками ломаются, крошатся, и рука соскальзывает выше, к лопаткам, там, где чувствуется лёгкое напряжение благодати. Там, где росли крылья. Люцифер продавливает это место пальцами, оставляет синяки и изморозь, почти обморожение, которое после будет сходить вместе с кожей. Люцифер с радостью пронаблюдает этот процесс, если Михаил позволит. Чужой тяжелый взгляд пронизывает, словно ледяные иглы, и его Михаил ощущает куда ярче переломов и скользящей в нутре плоти. Под таким взглядом хочется замереть, и в нем же густо замешанная на желании обладать любовь. Куда больше той, что Михаил чувствовал от любого из братьев. Михаила приподнимают, и спина выгибается совсем неестественно, до хруста позвонков, и обломки костей пропарывают мясо. Восстанавливать те будет кропотливо. В поцелуй Михаил улыбается. И подхватывает знакомые напевные слова, тихо мычит в ритм, даже если человеческие связки не в силах передать нужные звуки. И сам ведёт бёдрами, насколько может, прижатый чужим массивным сосудом, плавно и медленно, ломая чужой ритм, сжимается, чтобы чувствовать ярче. И хватает воздух с чужих губ, ощущая, как леденеют основания крыльев. Тем не грозит обморожение и некроз тканей, как сосуду, слишком слабо влияние, но Михаил отчетливо ощущает осевшую на мягких перьях изморозь, перетекшую с лопаток. Отпечатки пальцев брата, должно быть, чернеют, или покрываются пузырьками холодного ожога – стоит опустить спину, и на простынях останется кровавый след. Губы Люцифера смещаются на плечо, прихватывают кожу, оставляя яркий засос. Метка за меткой, заявляя права на то, что было не его в полной мере. Но жадность тоже была одним из грехов, что был близок Люциферу. Движения бёдер сбитые, резкие, вдавливая Михаила в кровать с каждым разом, словно боясь, что тот исчезнет. Боясь, что он снова оставит своего брата одного. Михаилу хочется положить ладони на чужие плечи, но те бессильно дергаются в хватке, травмируясь, и он закидывает ноги, скрещивая на чужой пояснице. Хочется ближе. Так, как было раньше. Обломок ребра пробивает что-то внутри – в гортани начинает хлюпать кровь, горячо разливается во рту, и делать вдохи теперь и вовсе невозможно. Михаил не пытается – грудная клетка замирает, перестав спазматически вздрагивать, и архангел приоткрывает губы, позволяя набежавшей крови стекать из уголков. Происходящее между ними в той же степени прекрасно, в какой и грязно. Ангелы в представлении людей – прекраснейшие создания, чистые и невинные. И в том, что происходит, нет и грамма той невинности, но Люцифера это не заботит. Куда важнее то, как откликается брат, как тянется ближе. И это то чувство единения, что архангелу не хватало долгие тысячелетия в Клетке. То, чего никогда не смогли бы дать ему демоны. Дьявол сцеловывает с чужих губ кровь, слизывает языком. И та слаще всего, что он когда-либо пробовал. Дурная привычка тянуть всё в рот появилась у него давно – словно попытка познать то огромный мир, что создал их Отец. Происходящее между ними всё больше напоминает сцену убийства, чем секс. Кожа под пальцами отслаивается под действием мороза, и Люцифер не контролирует ту температуру, которой он делится со старшим. Не хочет или не может, потому что всё существо сконцентрировано лишь на одном. На том, как хорошо выглядит Михаил сейчас. И это толкает его вессель за грань – жаром скручивает низ живота, судорогой подводит бёдра, и Люцифер не сдерживается, ложится на Михаила всем весом весселя, придавливая, вдавливая чужие сломанные рёбра в лёгкие. Он чувствует, как чужая кожа неестественно проминается, словно Михаил – сломанная кукла. Приходится взять передышку в пару секунд, чтобы осознать. А после отстраниться, выходя из жаркого и теперь влажного нутра. Люцифер отпускает чужие руки, тянет запястья ближе к себе, касаясь их губами. За окном всё же громыхает, надсадным тяжелым треском тропической грозы, неуместной в рождественское утро. Видимо, граду вместо уютного снежка быть. Михаила придавливают, доламывая, пачкают так глубоко, что стоило бы возмутиться святотатству. Но сквозь израненный и переломанный вессель, который после он бережно восстановит, чувствуется мороз родной благодати, совсем рядом. Архангел распутывает ноги, спуская их на кровать. В голове удивительно пусто – для Архистратига это что-то новое. Пальцы рассеянно касаются чужой щеки, чуть ослабшие из-за травмированных мышц – на запястьях наливаются тяжелые гематомы. – Мой Светоносный. Одними губами, потому что для речи не хватает воздуха. – Спасибо, старший, – за то, что в тот день послушал, отказался от затеи с Великим планом. За то, что позволяет оставаться собой, а не перестраивает. Архангел тянет переломанного брата на себя, слышит тихий хруст костей, смотрит с восторгом и тем восхищением, словно следы на теле Михаила и правда лучшее его творение. Люцифер ложится на спину, укладывает брата поверх, и продаливает пальцами кожу на спине, сдирая пузырьки ожогов. Красиво. Внутри – мешанина из костей и плоти, и Михаил позволяет благодати лениво подлечивать внутренности, пока он возится на чужой груди, прикрывая глаза. По спине скатываются несколько густых капель крови и сукровицы, оставляя полосу на слое быстро тающего инея. Архангел лениво приоткрывает один глаз, смотрит на брата в упор, подложив ладони под подбородок. "Разомнешь мне крылья потом. Все перья в инее, щекотно." Что-то внутри грудной клетки с хрустом встает на место, но Михаил позволяет этому мгновению длиться чуть дольше, тянется, оставляя губами алый отпечаток. Хочется уснуть, совсем по-человечески, и Михаил не отказывает себе в ещё одной слабости – умещает голову под чужим подбородком, затихая, и позволяя себе медленно восстанавливаться в руках брата, не смущаясь ни наготы, ни грязи, ни того, что собственный сосуд откликался на ласку даже сквозь боль, словно плотских радостей ему не хватало больше всего. С этим он разберется потом – спросит у Люцифера, на крайний случай. По стеклам окон начинает мерно постукивать мелкий град.