BARBIEZ

Воздух в зале был густым от вспышек фотокамер и сдавленных восторженных вздохов. Фансайн подходил к концу, и кульминацией стала совместная фотосессия — подарок самым преданным фанатам. Умути замер в изящной, в слегка надменной позе, чувствуя, как под слоем тонального крема и нюдовых теней кожа горит от того, что происходило рядом. Руи, его главный танцор, его самая блестящая находка, вел себя сегодня как одержимый. Он вился вокруг лидера, как пушистый мотылек вокруг пламени, принимая позы, от которых у любого закружилась бы голова. То изгибался, демонстрируя гибкость спины под соблазнительным топом, то почти ложился на стол у бедер продюсера. Умути это очень льстило. Видеть на экране монитора их двоих — малиновую и белокурую бестию, двух "мамочек" группы XLOV, было идеальным кадром. Рекламным щитом. Воплощением его мечты о гендерно-нейтральной красоте, где сила и нежность сплетались воедино. Чэнь был гениальным союзником в этом, его благодарность и преданность светились в гетерохромных глазах и были для продюсера лучшей наградой. Но сегодня в этой преданности сквозило что-то иное. Что-то, что Умути старательно отодвигал в самый темный угол сознания, подальше от света софитов. Правила 257 Entertainment были железными: никаких отношений между участниками. Он, как лидер, как создатель всего этого хрупкого мира, не имел права на слабость. Мир продюсера должен быть сконцентрирован на графиках, релизах, хореографии, а не на пылких взглядах главного танцора, который смотрел на него так, будто видел не лидера, а просто человека. Человека, который мечтал когда-нибудь позволить себе носить эту «женскую» одежду просто так, без концепта и камер. Руи встал вплотную, его плечо коснулось пушистого рукава Умути. Запах духов танцора, смешанный с ароматом горячей кожи и ткани, ударил в нос. Лидер почувствовал, как по его спине пробежал разряд. Он видел, как взгляд мембера скользнул по его обнаженному животу, по чокеру на шее, задержался на губах. И тут что-то в Умути щелкнуло. Терпение, сдержанность, все эти месяцы тщательного контроля — рассыпались в прах под прицелом десятков камер и восторженных взглядов. Он действовал на чистом, животном порыве, скрытом под маской уверенной позы. Его рука в пушистом рукаве плавно поднялась. Длинные красные ногти, украшенные черными завитками, мягко коснулись кожи подбородка Руи. Он приподнял лицо танцора, заставив смотреть прямо в объектив, но сам лидер смотрел не в камеру. Умути смотрел на розовые, пухлые губы напротив, которые сейчас слегка приоткрылись от шока и внутреннего восторга. В зале вскрикнули. Затрещали затворы фотокамер. Чэнь замер, его левая рука — в обтягивающей митенке с пушистым манжетом — накрыла запястье лидера и держала его там, боясь, что тот отведет руку. Его пальцы дрожали. Это был не жест участника группы. Это была мольба влюбленного парня. Умути ответил. Тихо, тайно, под прикрытием меховой юбочки Руи и своих широких кожаных штанов, с невидимой для камер стороны. Его правая рука скользнула вниз и обхватила бедро танцора, перехваченное раздвоенным черным поясом. Сильные пальцы впились в мышцу, и лидер притянул свою бестию ближе, так, что их бедра почти соприкоснулись. Через слои ткани продюсер чувствовал жар и напряжение тела Руи, услышал его сдавленный вздох, который потонул в новом витке экстаза Иволь. Их глаза встретились. Серо-красный взгляд Умути пронзил серо-розовый взгляд танцора. В этом взгляде не было ни концепта, ни запретов, ни страха за будущее группы. Был только густой, непроходимый лес желания, в котором они оба заблудились еще три года назад и не хотели искать выход. Фотосессия была окончена. Пришло время молча идти за кулисы, где их уже ждал стафф. Напряжение висело между ними плотным, сладким туманом. Говорить было не нужно. Все было сказано. Все было снято на камеры и уже, наверное, вовсю расходилось по сети под вопли фандома. Душный воздух микроавтобуса пах резиной, дорогим гримом и общим выдохом после трёхчасового фансайна. Умути сидел у окна, уперев лоб в прохладное тонированное стекло, но видел не мелькающие огни города, а одно единственное лицо. Руи, сидевший с ним рядом, не мог оторваться от своего отражения в камере телефона. "Какой же он красивый, — думал лидер, позволяя себе эту слабость, пока их не видят. — Весь этот образ, этот топ, эта юбочка… Это не просто костюм. Это оружие и он это знает." Чэнь плюхнулся назад, скинул с плеч пуховик и закрыл глаза, запрокидывая голову. Умути видел, как под тонким топом быстро вздымается и опускается его грудь. Рука сама потянулась поправить сбившуюся прядь на его плече, но продюсер сдержался, сжав пальцы в кулак так, что острые ногти впились в ладонь. Дорога до общаги превратилась в пытку. Напряжение, не нашедшее выхода, сгустилось в салоне, как туман. Умути знал, что должен что-то сказать, но слова застревали в горле, превращаясь в комок желания. Звонил телефон стилиста. Звонил назойливо. Продюсер вздохнул и ответил, включив громкую связь, чтобы слышно было всем, включая притворяющегося спящим Руи. —Умути-си, вы где? Машина должна подъезжать к агентству. Нужно снять костюмы, необходимо сегодня же все отправить на чистку! — голос из трубки звучал панически. Лидер сделал свое профессиональное, слегка уставшее, но не допускающее возражений лицо, хотя его никто не видел. — Минджун-сонбэ, всё под контролем. У Хару и Хена костюмы простые, они сами справятся. А мы с Руи поедем в общагу. Я лично все сниму и упакую. Вы же знаете, я дотошный. Ни одной зацепки, ни одного пятна. Парик Руи сниму как с королевской головы — в перчатках, на чистую подложку. Всё будет висеть на вешалках, как новое, а завтра с утра передам. В салоне повисла пауза. Чэнь приоткрыл один глаз и смотрел на Умути с немым восхищением. Продюсер ловил каждое слово стилиста, готовясь к возражениям. — Но… Умути-си, … стоимость костюмов… — Сонбэним, — голос Умути стал мягче, но в нём зазвучала сталь. — Я за них отвечаю. Если что-то случится — вычтут из моих гонораров, но ничего не случится. Дайте парням отдохнуть. Завтра у нас с утра интервью, а они еле на ногах стоят. Доверьтесь мне. Еще минутный спор, и стилист сдался. Продюсер поблагодарив его, вежливо и холодно, и положил трубку. Он поймал взгляд Руи — тот смотрел на него широко раскрытыми глазами, в которых смешались удивление, благодарность и что-то еще, очень тёплое. — Спасибо, лидер, — тихо сказал Чэнь, и от этого Умути стало одновременно сладко и горько. — Не за что, — отрезал красноволосый, отвернувшись к окну, чувствуя, как по его щекам разливается предательский жар. Дальше путь занял всего десять минут молчания, в котором желание Умути кричало так громко, что ему казалось, его слышно даже водителю. Машина остановилась не у парадного входа, а съехала по пандусу в подземный паркинг, принадлежавший агентству. Здесь, в бетонной прохладе, было тихо и безлюдно — идеальное место, чтобы избежать лишних глаз. Лифт в углу обслуживал всего три уровня: подземный паркинг, основной этаж с офисами, приемной и тренировочными боксами, и верхний этаж — общагу. Хару и Хен, выйдя из машины, направились к лифту. — Мы переоденемся, повесим костюмы в гримерной и на тренировку пойдем, — кивнул Хен, нажимая кнопку. Лифт прибыл, и они скрылись за закрывающимися дверями. Оставшись вдвоем с главным танцором в подземной тишине, лидер почувствовал, как напрягся воздух. — Поехали, — сказал Умути и пошёл в сторону лифта. Они вызвали кабину. Их этаж был пуст. Тишина после гвалта фансайна оглушала. Лидер прошёл в свою комнату, но не разделся. Он стоял посреди комнаты, прислушиваясь к звукам за стеной: скрип пола, тихие шаги Руи. Сердце колотилось. Предлог был идеальным... "Обязан проконтролировать". Умути вышел в коридор и без стука открыл дверь в комнату танцора. Тот стоял спиной, у зеркала, уже расстегнув широкий чёрный пояс на бёдрах, но юбочка со штанами и топ были ещё на месте. Чэнь вздрогнул, но не обернулся. В зеркале их взгляды встретились. — Мути-хён, опять ты без стука, — сказал Руи, но в его голосе не было раздражения, только лёгкая, игривая усталость. — А вдруг я уже голый? Лидер прислонился к косяку, скрестив руки на груди. Его серая шубка мягко обвисла, открывая ещё больше кожи. — То есть я еще и виноват? — Умути фыркнул, и в его глазах вспыхнул знакомый танцору огонёк...тот самый, что был на сцене, властный и насмешливый. — Ты и сам будто специально никогда не запираешься. Словно ждёшь, что кто-то зайдёт. Чэнь развернулся к другу полностью, и меховая юбочка колыхнулась от движения. Взгляд танцора стал пристальным, изучающим. — А может, и жду, — тихо сказал Руи, делая шаг вперёд. Расстояние между ними сократилось до полуметра. — Значит пришел все-таки раздевать меня, лидер? Боишься, что я всё испорчу? Умути почувствовал, как перехватывает дыхание. Он сделал шаг навстречу, закрывая последнюю дистанцию. Теперь он чувствовал исходящее от танцора тепло, видел каждый волосок на его челке, каждую блёстку на розовой бабочке у его горла. — Боюсь, — честно признался лидер, и его голос сорвался на хрипотцу. Рука в пушистом рукаве поднялась и осторожно, только кончиками ногтей, провела по пришитой к топу пушистой накидке на плече Руи. — Поэтому буду контролировать лично. Каждый шаг. Начинай снимать. Я отвечаю за это перед агентством. Последняя фраза прозвучала как ритуальное заклинание, как попытка вернуть всё в рамки профессионализма. Но в тихой комнате, где так ярко пахло сладкими духами танцора, это прозвучало смешно и безнадёжно. Чэнь усмехнулся, уголки его розовых губ дрогнули. — Как прикажешь, продюсер-ним, — прошептал Руи, и его черные коготки слегка коснулись молнии на груди. Умути застыл, наблюдая, и почувствовал, как по его спине пробежал разряд — не злости, а чего-то острого, животного, сладкого. Главный танцор не отводил взгляд. Его розовые губы дрогнули в едва уловимой, победной улыбке. Он видел, как у лидера дернулась бровь, как пальцы непроизвольно сжали пушистый рукав его собственной шубки. — Продюсер-ним? — наконец выдавил из себя Умути. Его голос звучал низко и опасно. Он сделал шаг вперёд, заставляя Руи инстинктивно отступить к туалетному столику. — Это что, часть твоего образа на сегодня, Руи-я? Не слишком ли ты саркастичен? — А это кто сейчас говорит? — парировал Чэнь, играя с краем своего топа. — Продюсер-ним? Или тот самый хён, который пришёл ко мне в комнату, когда все ушли, в таком… горячем костюме? Танцор протянул последнее слово, и его взгляд скользнул по обнажённому животу Умути. Флирт был настолько откровенным, что граничил с безумием, и оба они это знали. Лидер коротко рассмеялся, снял с себя свою светло-серую шубку и бросил её на стул, оставшись только в сером топе и в широких кожаных штанах. Но главное — он поднес руки к голове и одним уверенным, привычным движением начал отстёгивать малиновые накладные пряди. Через мгновение Умути снял и аккуратно положил на стол сложную конструкцию из волос, обнажив своё собственное, малиновое каре. Продюсер потряс головой, и алые пряди упали на его белоснежный лоб. — Так лучше? — спросил Умути. — Или моей бабочке больше нравятся длинные волосы? Руи замер, заворожённый этим превращением. Образ «роковой бестии» таял на глазах, оставался лишь его Умути. Сердце забилось чаще. — Мне нравится… что ты настоящий, — тихо сказал танцор, уже без намёка на шутку. Потом, будто спохватившись, снова включил игру. Он повернулся к зеркалу, демонстративно глядя на своё отражение. — Ну так что, оппа? Говорил же, что будешь контролировать лично. Начинай. Раз уж я не справлюсь в одиночку. Чэнь сделал ударение на слове «оппа» и показал пальцем на пояс джинс, задирая пушистую юбку. Это была ловушка, приглашение и проверка — всё в одном. Лидер ухмыляясь медленно подошёл сзади. В отражении зеркала он видел, как вздрагивают ресницы Руи и как учащённо бьётся пульс на его шее у тонкого колье. Руки красноволосого обхватили талию танцора поверх меховой юбочки, и он почувствовал, как тот весь напрягся. —Джинсы — это слишком просто, — прошептал Умути в самое ухо, следя за тем, как по шее Руи пробегают мурашки. — Это ты и сам снимешь. А вот митенки… Их нужно снимать очень аккуратно, чтобы не помять пушистые манжеты. Пальцы лидера скользнули от талии вверх, к локтю танцора, где ткань митенок переходила в мягкий мех. Он медленно, с преувеличенной осторожностью начал стягивать правую митенку, миллиметр за миллиметром обнажая предплечье, затем кисть. Ногти продюсера слегка царапали кожу, оставляя невидимые следы, а горячее дыхание опаляло шею мембера. Чэнь зажмурился, его собственное дыхание сбилось. — А что сложного? — пытался шутить Руи, но голос его подводил. — Сложно, — философски заметил Умути, принимаясь за левую руку. — Особенно, когда мой главный танцор так дрожит и мешает процессу. Когда обе митенки легли на туалетный столик, лидер обвил мембера руками, прижав спину к своей груди и снова посмотрел в зеркало. — Снимай джинсы, — приказал Умути тихо, но так, что спорить было невозможно. — Сейчас. Чэнь дрожащими руками расстегнул пуговицу и молнию. Тёмно-серые джинсы тяжело сползли на пол, и он ступил из них, слегка отпихнув ногой. Теперь на нём были только боксеры, короткий топ с зияющей молнией и та самая пушистая светло-серая юбочка на бёдрах. Белокурый парик с густой чёлкой и пучком по-прежнему сидел на месте, довершая образ невероятной, сюрреалистичной притягательности. Умути задышал ртом. Контроль давал трещину. Танцор выскользнул из объятий лидера. Руи медленно, с преувеличенной небрежностью, наклонился, поднял сброшенные джинсы и бросил их через всю комнату — они мягко приземлились на спинку кресла. Движение было настолько естественным и дерзким, что красноволосый только молча наблюдал, а его взгляд прилип к линии изгиба спины танцора, к полоске обнаженной кожи между топом и поясом юбочки. — Жарко, — протянул Чэнь, не глядя на Умути, и направился к окну. Руи двигался с той самой грацией главного танцора, которая сводила с ума фанатов, но сейчас в ней доминировал намеренный соблазн. Облокотившись о прохладное стекло, он плавно взобрался на широкий подоконник и устроился там, как на троне. Одна нога осталась согнутой, ступня упиралась в край подоконника, обнажая босую щиколотку и изящные пальцы. Вторая медленно опустилась вниз, качаясь в воздухе. Это движение задрало пушистую светло-серую юбочку еще выше, открыв взгляду почти всю длину бедра. Свободный топ колыхнулся от движения, и лидер замер, увидев, как под тканью четко обозначились контуры тела. Умути заставил себя отвернуться. Он взял со столешницы митенки Руи. Действия его были механическими, слишком аккуратными. Продюсер развесил шубку на вешалку в шкафу, а митенки аккуратно сложил на полку. Потом перевел взгляд на снятые им самим малиновые накладные пряди, нашел специальную подставку для парика и осторожно закрепил пряди на ней, будто это был артефакт невероятной ценности. Все это время он чувствовал на себе тяжелый, игривый взгляд, буравящий его спину и не мог не обернуться на него. Чэнь сидел в лучах заката, который пылал за окном, заливая комнату тёплым, густым светом. Его белокурый парик с густой чёлкой был все еще безупречен, создавая разительный контраст с темной, запретной реальностью происходящего. Руи улыбался уголком рта. Он ощущал себя игривой, опасной, ослепительной блондинкой, которая знала себе цену и видела, как её лидер тонет в желании. — Ты сегодня… — начал Умути, и его голос, обычно такой уверенный, звучал хрипло. Он прокашлялся, пытаясь вернуть себе твердость. — На фансайне. На фотосессии. Ты был чертовски сексуален. Довольный танцор медленно покачал опущенной ногой. Его взгляд скользнул вниз по фигуре лидера, на мгновение задержавшись там, где напряжение костюма уже не скрывало физиологической реакции Умути. Увиденное заставило розовые губы Руи растянуться в широкой, торжествующей улыбке. —Я всегда сексуален, хён, — парировал танцор сладким, напевным голосом. — Просто сегодня у меня была достойная компания. А ты… — он прикусил нижнюю губу, делая вид, что оценивает. — Ты в образе стервозной мамочки просто сносишь крышу. Серьезно. Эта шубка, топ, волосы, серёжки… этот взгляд… Любой бы на моем месте потерял голову. Или, — он нарочито задумался, проводя пальцем по собственному колену, — почти потерял. Последние лучи заката, кроваво-золотые и ослепительные, врывались в комнату через большое окно. Они зажигали искры в малиновом каре Умути и превращали белокурый парик Руи в сияющий нимб и заставляли блестеть, как расплавленный металл. Воздух стал густым, как мёд, и таким же сладким от натянутой между ними струны желания. — Но сейчас, к сожалению, — интригующе продолжил Чэнь, а его взгляд упал на меховую полуюбку, всё ещё украшавшую зад лидера. — Пришло время это снять. Умути, не сводя с глаз с танцора, медленно потянулся рукой назад. Его пальцы с длинными красными ногтями нашли крошечную, почти невидимую застёжку, соединявшую серую юбочку с поясом штанов. Продюсер сбросил пушистый аксессуар, и тот беззвучно упал к его ногам, оставив его в сером топе и широких кожаных штанах, которые теперь обтягивали его бёдра с обжигающей откровенностью. Руи наблюдал, слегка приоткрыв рот. Его собственная юбочка задралась ещё выше от того, как он сильнее прижался к стеклу. Игра ещё не закончилась, но правила менялись на глазах. — Ты безусловно прав, — прошептал Умути, и в его голосе снова появились нотки властного лидера, но теперь они были направлены на совсем иные цели. Он сделал последний шаг вперёд, очутившись в пространстве между ног танцора. — А теперь скажи, Руи-я… тебе не щекотно? Вопрос прозвучал так невинно и так явно лживо, что Руи фыркнул, пытаясь вернуть себе роль стервы. — С чего бы?.... Что?… Ааааай! Нееет! — захихикал танцор, когда пальцы Умути нашли уязвимое место на его боку. Он извивался, как угорь, его босые ноги беспомощно дёргались, цепляясь за штанины красноволосого. — Хён, ну хватит! Я больше не буду! — Не будешь что? — Умути с улыбкой приподнял бровь, его руки не останавливались. Они скользили по бокам Руи, щекоча, но уже не вызывая взрывов смеха, а лишь сбитое, нервное хихиканье. — Не будешь называть меня «оппой»? Или не будешь на фотосессии смотреть так, будто хочешь меня? — Я так не смотрел! — фыркнул Чэнь, но краска на его щеках под слоем тона выдавала с головой. Он ловко поймал одну из рук лидера, пытаясь остановить её, но его хватка не была сильной. Скорее, это было приглашение продолжить. — Это был образ! Мы же две мамочки, две бестии, Барбиз, помнишь? — О, я помню, — голос Умути стал низким, интимным. Он освободил руку и вместо щекотки провёл тыльной стороной пальцев по голому бедру танцора прямо под краем пушистой юбочки. Тот вздрогнул, и хихиканье оборвалось. — И именно поэтому моя "коллега-мамочка" сейчас сидит передо мной на подоконнике, в парике, в юбочке, и не спешит это всё снимать? Словно… боится, что волшебство закончится. Продюсер попал в точку. Руи прикусил губу, снимать костюм и правда не хотелось. Потому что в нём он был не просто "Чэнь Куадзуй —главный танцор". Он был соблазнительным, разрешённым объектом желания. Это был его аватар, под прикрытием которого можно было позволить себе всё. Снять его — означало снова стать просто Руи, который боится разрушить всё, что у них есть. — Может, мне просто нравится, как на меня смотрят, — выпалил танцор, бросая вызов, а нго глаза заблестели. — Особенно как на меня смотришь ты. Это было слишком. Слишком откровенно, даже зашифрованное в шутку. Чэнь увидел, как потемнел взгляд лидера. — Смотрю, потому что нельзя оторваться, — тихо сказал Умути, и в его голосе не было ни капли шутки. — Потому что если это образ… то он работает слишком хорошо. Чэнь сидел, пойманный в золотую ловушку между стеклом и телом лидера. Его глаза были полны вызова, но в глубине уже плескалась чистая паника азарта. — Так, стоп, — выдавил он, когда пальцы Умути снова защекотали его бока. Он смеялся, но смех был нервным, срывающимся. — Хватит! Я сдаюсь! Ты выиграл, оппа! — Снова "оппа"? — руки продюсера не останавливались. Они скользили по талии Руи, целенаправленно избегая самых чувствительных мест и вырисовывая круги на рёбрах, щекоча основание живота. — Пять минут назад ты был такой дерзкой блондинкой. Куда всё делось? — Сбежало от твоих когтистых лап! — танцор взвизгнул, когда пальцы Умути нашли особенно щекотливое место чуть выше линии боксеров. Он отчаянно заёрзал, пытаясь увернуться, но пространства не было. Босые ноги беспомощно дёргались, а меховая юбочка съехала ещё сильнее, превратившись в пушистый беспорядок на его бёдрах. Каждое движение заставляло топ колыхаться, открывая сводящие с ума изгибы груди. Красноволосый наблюдал за этой суетой, и его собственное дыхание становилось всё тяжелее. Это была всего лишь игра, но каждый смешок Руи, каждая попытка вырваться раскаляли изнутри. Комната тонула в янтарном свете, а руки Умути, которые секунду назад щекотали, легли на бёдра танцора, обхватывая их поверх тонкой ткани боксеров. Прикосновение было уже не дружеским. Чэнь вздрогнул, и смешок сорвался с его губ, но в нём уже не было веселья — только нервная, взволнованная дрожь. Проворные пальцы лидера поползли вверх, скользя по рёбрам танцора, а его ладони скользнули под свободный топ Руи и оказались на совершенно голой, горячей груди. Они обвели контуры его грудных мышц и скользнули к центру. Чэнь ахнул. Это уже не было игрой. Прикосновение было прямым, лишённым любых предлогов. Умути начал медленно опускать руки и почти лениво водить ладонями по животу танцора, чувствуя, как под кожей вздрагивают каждый мускул. — Уму… хён… — Руи попытался протестовать, но голос его предательски сорвался на стон, когда большие пальцы продюсера провели по нижним дугам его грудной клетки. — Это не… щекотка… — Нет? — Умути приподнял бровь, делая вид, что задумался. Его руки тем временем снова поднимались всё выше, пока большие пальцы не уперлись в чувствительные, уже затвердевшие соски мембера. — А это? Лидер начал тереть их подушечками пальцев — сначала легко, почти нежно, потом с нарастающим давлением, круговыми, медленными движениями. Топ Руи колыхался от этих прикосновений, искажаясь на его груди. Смех испарился без следа. Чэнь выгнулся назад, его голова упала на прохладное стекло, глаза закатились. Ноги, обхватывающие Умути по бокам, раздвинулись шире, приглашая ближе. Короткий, сдавленный стон вырвался из горла танцора. — О боже… — прошептал Руи, уже не контролируя слова. — Пожалуйста… Красноволосый наклонился ниже, его губы оказались в сантиметре от уха мембера, а дыхание обжигало кожу. — Ты такой громкий, — прошептал он, и в его голосе звучала хриплая смесь упрёка и восхищения. — А что будет, если… Продюсер сменил круговые движения на лёгкие, щипковые. Чэнь вскрикнул — высоко, звонко, совершенно непроизвольно. Его руки вцепились в плечи лидера, не отталкивая, а притягивая. Тело главного танцора выгнулось в дугу, предлагая себя ещё больше. Умути был плох и он это знал. Знал, что перешёл все черты, все договорённости, все правила. Но вид Руи, развалившегося у него на глазах, превращающегося из дерзкой соблазнительницы в трепещущую, беззащитную массу желания, был сильнее любых правил. Лидер хотел слышать эти стоны снова и снова. Хотел видеть, как тот теряет контроль, и терять его сам. Умути усилил нажим, движения пальцев стали более резкими, требовательными. Чэнь застонал снова — громче, отчаяннее, его ноги судорожно сжали бока лидера, а голова запрокинулась сильнее, обнажив длинную линию шеи. Красноволосый, глядя на открытый рот танцора, на влажный блеск губ и языка внутри, содрогнулся от внезапной, обжигающей фантазии. "Как красиво… как прекрасно было бы заставить этот насмешливый, болтливый рот… замолчать по-другому. Чтобы он был занят. Чтобы эти губы, подведённые розовой помадой, обхватили мой член, чтобы в этих глазах, затуманенных от нехватки воздуха и покорности, было только моё отражение…" От этой картины в сознании Умути стало невыносимо. Жар вспыхнул внизу живота, сжав всё внутри в тугой, болезненный узел желания. Он почти застонал сам, от ясности видения и от стыда за него. — Вот видишь, — его голос лидера прозвучал чужим, низким и глухим. — Не такая уж ты и стерва. Всего пара прикосновений… и ты уже… весь мой. Умути продолжал мучить соски Руи, вырывая новый, мелодичный стон. Игра была окончена. Началось нечто иное. И лидер, потерявший контроль, уже не хотел его возвращать. Он хотел только больше. Закат догорал, окрашивая комнату в глубокие, вишнёво-синие тона. Стоны танцора всё ещё вибрировали в пространстве, оставляя такой значимый след того, что между ними происходило. — Топ, — выдохнул Умути, и сделал шаг назад, а его пальцы нашли металлическую собачку молнии на груди Руи. — Его нужно снять, а то помнётся. Красноволосый потянул за собачку. Молния расходилась с тихим, шипящим звуком, обнажая сантиметр за сантиметром гладкую, горячую кожу. Умути не останавливался, когда молния была расстёгнута до конца, а раздвинул полы топа, обнажив танцора до пояса. И тут же, без паузы, руки лидера вернулись на свою намеченную территорию. Ладони легли на оголённые бока, скользнули к спине, прижимая Руи к себе, а большие пальцы снова, с уже знакомой, безжалостной точностью, встали на его соски. Чэнь снова со стоном выгнулся, как от удара током, его руки впились в плечи Умути, но теперь не для того, чтобы удерживать, а чтобы не рухнуть. Продюсер наклонился. Его дыхание, горячее и влажное, обожгло кожу на шее Руи, затем опустилось ниже, к ключице. Умути смотрел, как под его пальцами маленькие, тёмно-розовые бугорки сильнее твердеют и становятся почти болезненно чувствительными. Смотрел, как кожа вокруг них покрывается мурашками. — Невыносимо, — шептал лидер, а его губы почти коснулись соска. Он дышал на него, направляя струю воздуха прямо на кожу. — Как это всё… невыносимо красиво. Какой же ты чувствительный. Умути дышал своим горячим, прерывистым дыханием, то приближаясь, то отдаляясь, мучая гиперчувствительную кожу переменой температуры. Чэнь дрожал, как в лихорадке. Его ноги беспомощно обвились вокруг красноволосого, а пятки упирались ему в поясницу, притягивая, умоляя о большем контакте. Каждое движение заставляло открытый топ съезжать с плеч, обнажая всё больше. Сам Умути был на грани. Он чувствовал, как его собственное тело отвечает на каждый стон, на каждую судорогу Руи. Напряжение в низу живота было тугим, болезненным, почти нестерпимым. Умути, не сдержавшись, накрыл сосок танцора своим ртом. Для того, чтобы почувствовать, как тот пульсирует у него на языке, чтобы услышать, как сдавленный, протяжный стон Руи наполняет его собственное существо, становясь звуком его собственной победы и его собственного конца. Закат сползал в ультрамариновые сумерки, и в комнате стало темнее, отчего каждый звук, каждый вздох, казалось, приумножался. Лидер чувствовал, как граница, за которой ещё можно отшутиться, тает под пальцами, как воск. Он оторвался от соска, оставив кожу влажной. Умути нужно было действие, чтобы отвлечь и себя, и этого трепещущего человека в своих руках от невыносимой прямоты того, что только что произошло. — Всё, хватит баловаться, — сказал красноволосый, и его голос прозвучал неестественно бодро, как у взрослого, который пытается прекратить опасную игру, в которую сам же с головой погрузился. Его руки схватили расстёгнутый топ на плечах Руи и стащили его вниз по рукам. Ткань соскользнула легко, и Умути, не глядя, швырнул её через плечо. Она мягко упала на то же кресло, где уже лежали джинсы танцора. Чэнь сидел теперь перед ним в парике, юбочке и боксерах, его обнажённый торс мерцал в сумерках. Он выглядел одновременно нелепо и невыразимо эротично. Лидер не дал себе времени это обдумать. — Ты такой непослушный мальчик, — проворчал Умути с улыбкой, наклоняясь и просовывая руки под ягодицы Руи, обхватывая их через пушистый мех юбочки. — Даже раздеться не можешь. Всё мне нужно делать за тебя. Он поднял его — легко, как перо, благодаря адреналину, бьющему в кровь. Чэнь инстинктивно обвил шею друга руками, а ногами — талию. На миг они замерли в этом плотном, интимном сплетении. Глаза Руи, широко раскрытые, смотрели прямо на лидера, и в них читался не страх, а лихорадочный, пьянящий восторг. "Он взял меня на руки, прям, как я и мечтал." — Эта мысль пронзила голову танцора насквозь. Умути решительно опустил танцора на ноги и развернул его, перед окном — спиной к себе, лицом к огромному, вечернему Сеулу. Чэнь вздрогнул и инстинктивно упёрся ладонями в прохладное стекло, его гибкая спина, с широкими плечами, выгнулась. — Стой смирно, — приказал лидер шёпотом, его руки легли на бока Руи, скользнули вниз, вцепились в мех юбочки. Он ощущал под тонким слоем пушистого акрила напряжение мышц, тепло кожи. Главный танцор не мог стоять смирно, он поддался назад и почувствовал твёрдое, недвусмысленное давление в область своих ягодиц. То самое, доказательство желания Умути, теперь упиралось в него через слои ткани. Это было нереально, как сон. Бредовая фантазия, ставшая явью. От этого осознания из горла Руи вырвался лёгкий, заглушенный стеклом стон. Красноволосый услышал, и его руки замерли на бёдрах танцора. "Как можно вести себя так развратно? Так нагло соблазнять, когда я и так еле держусь?" — Мысль была полна отчаяния и обвинения, но руки, эти предатели, действовали сами. Они сжали юбочку, грубо задрали её к пояснице, обнажив тонкие чёрные боксеры и идеальную линию ягодиц. Жёсткая, плотная выпуклость в брюках лидера прижалась к, обтянутой тонкой тканью, плоти. Умути застонал сам, низко и гортанно. Он не мог остановиться и с тихим рычанием начал двигать бёдрами, медленно, с мучительной оттяжкой, втираясь в Руи. Грубая ткань штанов шершаво терлась о хлопок боксеров, и каждое движение посылало волны огня по жилам лидера. Спина танцора перед ним дрожала, как тростник на ветру. Чэнь подавался ягодицами назад, навстречу этому движению, глухой, прерывистый стон вырывался из его груди при каждом толчке, а руки скользили по запотевшему от его дыхания стеклу, оставляя мокрые следы. Он смотрел на раскинувшийся внизу, не ведающий ни о чём город, и ему казалось, что весь Сеул видит его позор и его экстаз. — Видишь? — прошептал Умути ему в самое ухо, его голос был хриплым от усилия сдерживать себя. Его руки отпустили юбочку и впились в голые бока Руи, вдавливая пальцы в кожу, чтобы удержать того на месте. — Видишь, что ты со мной делаешь? Лидер прижался лбом к дрожащему позвоночнику Руи, чувствуя, как его собственное тело, его разум, его чёртовы принципы тают в этом медленном, греховном трении. Сумерки сгущались, превращая комнату в синеватый грот, где единственным источником света были теперь неоновые отсветы города, ползущие по стенам. Умути чувствовал всем своим существом вибрацию в спине танцора, которой он касался лбом, вздрагивание мышц под своими пальцами. Его руки, вцепившиеся в бока Руи, сжались так, что, должно быть, останутся синяки. Красноволосый резко, почти грубо, отстранился на полшага, разрывая этот мучительный, сладкий контакт. Чэнь стоял, опершись на стекло, его спина, обнажённая и блестящая от пота, дышала часто и прерывисто. — Непослушный, — повторил Умути, и в его голосе уже не было и тени шутки или притворного ворчания. Была только плоская, густая хрипота желания. — Совсем непослушный. Взгляд лидера упал на пушистую светло-серую юбочку, всё ещё державшуюся на бёдрах Руи. Мех теперь казался игрушечным, нелепым и невероятно развратным на этом почти обнажённом теле. Умути наклонился. Его пальцы нашли боковую застёжку — маленькую, почти невидимую молнию. Он дернул её вниз одним резким движением. Шипение расходящейся молнии прозвучало громче любого слова. Юбочка ослабла и спала с бёдер танцора, мягко шурша. Красноволосый отшвырнул её в сторону кресла, где уже лежала груда сброшенного «образа». Теперь Чэнь стоял перед огромным окном, лишь в белокуром парике с пучком и чёлкой, в простых чёрных боксерах. Танцор развернулся лицом к лидеру, и его возбужденная плоть, обтянутая тонкой тканью, не могла скрыться от восхищенного взгляда напротив. Он был почти гол. Невероятно уязвимый и невероятно прекрасный в этой нагой простоте, контрастирующей с театральным париком. Умути замер, глядя на него. Дыхание перехватило. Это было уже не часть шоу, не концепт. Это был его Руи. Дрожащий, покорный, отдавшийся на его милость. Этот вид и парик, как последний символ их игровой реальности на голове охваченного желанием мужчины — сводили с ума окончательно. — Парик, — хрипло выдохнул лидер, больше напоминая самому себе о долге, о последнем штрихе в этом безумии. Умути поднял руки к голове Руи, к сложной конструкции белокурых прядей и пучка. Пальцы, несмотря на всю дрожь, которая их сотрясала, двигались уверенно и аккуратно. Он нашёл невидимые заколки, отстёгнул ленты, с которыми работали стилисты. Каждое движение было медленным, осознанным — ритуалом разоружения. Наконец, парик с густой чёлкой и прядями до подбородка сошёл с головы танцора. Лидер повернулся, отнёс его к туалетному столику и осторожно поместил на специальную подставку, поправляя пряди. Это заняло несколько секунд, но в тишине комнаты они длились вечно. Потом он вернулся. Перед ним стоял уже совсем другой Руи, пока Умути отходил, танцор упел снять сеточку со своей головы. Его собственные волосы, чёрные и шелковистые, мягкой волной спадали до плеч, слегка примятые после долгого дня под париком. Без чужих волос его лицо казалось моложе, уязвимее, но от этого не менее прекрасным. Настоящим. Красноволосый не удержался. Он протянул руку и погрузил пальцы в эту чёрную шелковистость у виска, откинул прядь за ухо, позволив себе на миг просто любоваться. Чэнь стоял, позволив это, его грудь всё ещё быстро вздымалась, но в глазах, появилась знакомая искорка озорства. — Непорядок, хён, — произнёс танцор, и голос его звучал тихо, но ясно, с лёгкой, игривой укоризной. Он сделал шаг вперёд. — Ты с меня всё снял. Довёл до… такого состояния. А сам? Всё ещё одетый. Безобразие. Разве так можно? Руи улыбнулся, и эта улыбка была сияющим лучом в темнеющей комнате. Умути, ошеломлённый его красотой, не мог не улыбнуться в ответ. — Придираешься, — цокнул Умути, но не сопротивлялся, когда танцор потянул к нему руки. Сначала Чэнь осторожно снял с его шеи лидера чёрный чокер с крупной жемчуженой в ввиде сердца, затем дотянулся до своего серебристого колье, с крошечной розовой бабочкой, пока Умути снимал с себя пушистые сережки. Украшения легли на тумбочку с тихим звоном. Потом пальцы Руи нашли край топа красноволосого. Танцор медленно, почти церемонно, потянул ткань вверх, помогая лидеру поднять руки, стянул топ через голову, стараясь не задеть макияж. Когда ткань соскользнула, он аккуратно отложил её в сторону. Теперь они стояли друг напротив друга, оба по пояс обнажённые, в брюках и боксерах. Вечерний свет выхватывал из полумрака линии их прессов, ключицы, блеск кожи. Чэнь вздохнул, его взгляд стал томным и прицельным. Он снова шагнул вперёд, сокращая дистанцию до нуля. Его руки легли на бока Умути, затем скользнули вниз, к поясу его кожаных штанов. Он притянул его за брюки ближе к себе, так что их животы соприкоснулись. — Вот так лучше, — прошептал Руи, и его дыхание смешалось с дыханием лидера. Брюнет смотрел прямо в его глаза, и в его взгляде не было ни тени прежней стервы или игривого танцора. Была твёрдая уверенность. Пальцы танцора нашли пряжку массивного чёрного ремня со стразами. Раздался чёткий, громкий щелчок. Руи приподнял бровь, на мгновение закусив нижнюю губу в сосредоточенном, властном жесте. Он ловко расстегнул ширинку, и брюки с шелестом упали вниз. В этом движении было столько скрытой силы и решимости, что Умути на миг перехватило дыхание. В комнате окончательно стемнело, их теперь освещали только далёкие огни Сеула, рисующие серебристые контуры на коже. — Умути, — сказал Чэнь, и в его голосе звучала не просьба, а констатация факта. Факта их желания. И красноволосый лидер, продюсер, всегда контролирующий всё, позволил себе потерять контроль окончательно. Их сплетённые тела, потеряв точку опоры, мягко и неспешно сползли на тёплый паркетный пол, накрытый пушистым белым ковром, в полутень между окном и кроватью. Руи оказался сверху, опершись на локти по бокам от головы Умути, его чёрные волосы занавесой упали вокруг их лиц. Какой же он был сексуальный. Такой властный в своём желании. Взять своё. Не просить, не заигрывать, а взять. И лидер, глядя в эти тёмные, серьёзные глаза в сантиметре от своих, знал — он отдаст всё. Всё, что у него есть. Прямо здесь, на полу, в темноте, под тихий гул ночного города. Без образов, без масок. Просто так. Умути ощущал текстуру густого ворса ковра своей обнаженной спиной. Чэнь прижал его запястья к полу по бокам головы и опустил лицо к шее лидера, его дыхание, горячее и прерывистое, обожгло кожу над ключицей. Он выдохнул — долгий, сдавленный звук, полный того же неверия и голода, что пылал и в груди красноволосого. — Руи… — начал Умути, но слова потерялись, когда бедра танцора прижались к его, и через тонкую ткань боксеров проступила вся полнота возбуждения брюнета. Лидер ахнул, его тело выгнулось само по себе, и он почувствовал, как плавится изнутри от сдачи контроля, который он держал годы. Красноволосый не заметил, как ловкие пальцы главного танцора нашли пояс его боксеров. Резкое движение, стягивание ткани вниз по бедрам до самого конца, и прохладный воздух комнаты коснулся обнаженной кожи. Умути вздрогнул от шока, от внезапности, от невыносимой уязвимости. — Что ты… что ты делаешь? — вырвалось у него хриплым, сломанным шепотом. Чэнь приподнялся на руках, чтобы встретиться с ним взглядом. В полумраке его лицо было серьезным, почти суровым, но в уголках губ дрожала та самая наглая, торжествующая ухмылка. — Ничего не делаю, — тихо ответил брюнет, и его голос был низким, густым, непривычным. Он наклонился ближе, пока их губы снова не оказались в сантиметре друг отдруга. — Я тебя хочу. Вот и всё. Эти слова, сказанные так просто, так прямо, обрушились на Умути с большей силой, чем любое прикосновение. "Неужели я довел его до такого? До этого состояния, где он уже не в силах себя контролировать?" — мысль была пугающей и пьянящей. "Руи… Почему он стал таким властным? Откуда эта уверенная сила в гибких руках, эта наглая искра во взгляде?" Лидер смотрел на преображённого танцора, и желание в нем кристаллизовалось в одну ясную, стыдную мысль: "Хочу, чтобы он меня взял силой, которой у него, оказывается, больше, чем у меня самого." Это осознание стало последней каплей. Умути перестал сопротивляться телу, прижавшему его к полу. Вместо этого его руки, освободившиеся из-под хватки Руи, поднялись и вцепились в чёрные, шелковистые волосы. Лидер притянул его лицо к своему для полной капитуляции. Их первый поцелуй наконец случился. Не как продолжение игры, а как её полное отрицание. Он был глубоким, нежным, бесконечно медленным. В нём не было ни доминирования, ни подчинения — только взаимное признание. Признание в том, что они оба зашли слишком далеко, что пути назад нет, и что это — единственное, что сейчас имеет значение. Ощущения начали нарастать, как волна. Сначала это было просто давление — теплое, влажное, абсолютно реальное. Потом Чэнь слегка приоткрыл рот, и его язык коснулся линии губ Умути. Это прикосновение, обжигающе интимное, послало новый разряд по спине лидера, но теперь уже чистого, неразбавленного желания. Красноволосый ответил, позволив своим губам разомкнуться в тихом, сдавленном стоне. Язык танцора вошёл в его рот как исследователь. Он скользнул вдоль его, медленно, почти благоговейно, изучая вкус, текстуру, самую суть лидера. Вкус был терпким, с оттенком чего-то сладкого, возможно, остатков губной помады. В ответ язык Умути встретился с языком Руи, и они вступили в медленный, глубокий танец. Брюнет прикусил его нижнюю губу, сначала слегка, пробуя, а затем с чуть большей силой, заставив лидера вздрогнуть от острого, сладкого укола наслаждения. Умути ответил тем же, впиваясь в губу танцора, и их дыхание сплелось в единый горячий, прерывистый ритм. Тела их, прижатые к мягкой, пышной белизне ковра, начали говорить на другом языке. Чэнь, все еще в тонких чёрных боксерах, лежал сверху, и его бёдра начали совершать едва уловимые, инстинктивные толчки. Сквозь ткань своего нижнего белья он нашел твердый, горячий член лидера. Они оба замерли на мгновение, осознав этот контакт, — и это осознание стало новым витком желания. Руи повторил движение, уже увереннее, прижавшись всем телом. Трение было мучительным и блаженным. Умути почувствовал, как собственный член, и так напряженный до боли, дернулся в ответ на это давление. Он выгнулся, вдавливаясь спиной в ковер, и услышал, как у танцора вырвался сдавленный стон прямо в его рот. Они целовались и терлись друг о друга, сквозь слои ткани, сбиваясь в такт этим древним, животным движениям бедер. Каждое соприкосновение, каждое трение посылало по их жилам волны жара, сконцентрированные в одной точке невыносимого напряжения. Это было не грубо, но отчаянно необходимо — как подтверждение, что желание было взаимным, всепоглощающим и абсолютно физическим. Их члены, разделенные лишь тонкими барьерами ткани боксеров брюнета, пульсировали в унисон, и в этом синхронном биении был весь их немой диалог. А глубокие поцелуи стал молчаливым ответом на все невысказанные вопросы. Тела сплетались на тёплом ковре, кожа к коже, дыхание в дыхание, и красноволосый вдруг с абсолютной, кристальной ясностью понял: у Руи нет смазки и презервативов. Откуда им взяться? Они же не планировали этого. Они оба летели в пропасть вслепую. Но сегодня... сегодня лидер хотел дойти до конца. И это осознание зажгло в нём новую, хищную искру. Игру можно продолжить. Нужно подразнить этого зверя, которого он сам же и выпустил на волю. В самый момент, когда губы танцора снова были готовы приникнуть к его, Умути собрал остатки сил и резко, как угорь, вывернулся из объятий. Он откатился в сторону, поднялся на ноги, и громкий, счастливый смех вырвался из его груди — смех, полный азарта и вызова. Чэнь остался сидеть на полу, на мгновение совершенно ошарашенный. Его широко распахнутые глаза выражали чистое непонимание и мгновенную, дикую панику. — "Куда? Почему?". Но затем его взгляд поймал улыбку лидера, блеск в его глазах, и паника сменилась таким же азартом. Улыбка медленно растянулась на лице брюнета— хищная, обещающая. Его добыча, которую он так искусно загнал в ловушку своего желания, убегала. Ну уж нет. Так просто он её не отпустит. Мути, смеясь, рванул в дверь, ведущую в его собственную комнату. Он слышал за спиной стремительный, лёгкий звук — Руи поднялся и бросился в погоню. Пульс стучал в висках красноволосого, адреналин жёг кровь слаще любого виски. Лидер влетел в свою комнату, и его взгляд метнулся к прикроватной тумбочке. Там, должно быть там... Он рванул ящик, и его пальцы наткнулись на маленькую, едва начатую упаковку и тюбик, припрятанные на чёрный день, о котором он даже не смел мечтать. Он схватил их. В этот самый момент в дверном проёме, залитый серебристым светом от окна, появился Чэнь. Его силуэт дышал яростью и желанием. С низким, гортанным рыком, больше похожим на звук, который издаёт загнанный в угол хищник, он бросился вперёд. Умути не успел даже развернуться. Сильные руки обхватили его сзади, и он полетел вперёд, на широкую кровать. Руи рухнул сверху, всем весом прижимая его животом к матрацу. Острые зубы впились в чувствительную кожу у основания шеи лидера— не больно, но властно, по-звериному. Красноволосый дёрнулся под ним, но его смех теперь смешался с глубоким, сдавленным стоном. Его шалость удалась. Прекрасно. — Руи… — выдохнул Умути, поворачивая голову набок, чтобы видеть профиль брюнета. Его голос был хриплым от возбуждения и улыбки. — Ты сейчас такой… мужественный. Прям шокируешь, я схожу от тебя с ума. Чэнь приподнялся на локтях, его глаза в полумраке пылали торжеством. Он ухмыльнулся, и эта ухмылка была самой красивой и развратной вещью, что лидер видел в своей жизни. — А что тут удивительного? — тихо, бархатно произнёс брюнет, снова наклоняясь к шее. Он провёл кончиком языка по только что укушенному месту, чувствуя, как под ним вздрагивает тело Умути. — Я же мужчина. Новый, уже совершенно беспомощный стон вырвался из груди красноволосого, и его тело затряслось в сладкой, непроизвольной дрожи. Он разжал ладонь, которую до сих пор судорожно сжимал, и маленькие упаковки мягко шлёпнулись на простыню рядом с их голыми бёдрами. Чэнь увидел. Его взгляд скользнул вниз, потом снова вернулся к лицу Умути. В его глазах вспыхнуло понимание, а затем — бесконечная, тёплая благодарность, смешанная с нарастающей, неконтролируемой жадностью. Темнота в комнате стала абсолютной, мягкой и укрывающей, как бархатный полог. Её нарушали лишь смутные отсветы города на потолке и их собственное, громкое дыхание. Им больше ничего не мешало. Никакие контракты, образы, страхи. Только кожа, жар и тишина, в которой каждый звук был священным. Руи, наконец получивший то, о чём, казалось, мечтал вечность, не спешил. Его поцелуи, начавшиеся с укуса, стали медленными, исследующими. Он покрывал ими спину лидера, чувствуя под губами напряжение мышц. Каждое прикосновение было открытием. Брюнет кусал ягодицы, заставляя Умути вздрагивать и подаваться вперёд от шока и наслаждения. Пальцы главного танцора вплелись в малиновые пряди на затылке лидера, мягко оттягивая голову назад. Он приник губами к уху Умути, шепча что-то сбивчивое, бессвязное — то ли корейские, то ли китайские слова, то ли просто набор звуков, полный обожания. Потом нашёл его губы в полутьме и поцеловал с такой нежностью, от которой у красноволосого перехватило дыхание и затуманилось сознание. Умути сходил с ума. Он был морем под луной, и каждое прикосновение Руи рождало новые приливы. Он инстинктивно поднимал таз, подставляясь, предлагая себя, умоляя без слов. Его тело, такое опытное в самоудовлетворении и одиноких фантазиях, кричало о настоящем контакте. Как же давно у него никого не было. Ходить на свидания — слишком рискованно для лидера, продюсера, участника группы и создателя концепта. Одна утечка, один слух — и всё, что он построил, рухнет. Да и большая ответственность — впустить кого-то в свою жизнь, в эту золотую клетку славы. Ведь всё равно потом все всё узнают. Но сейчас, в этой темноте, с Руи эти страхи казались призрачными, далёкими. Потому что Чэнь уже знал его насквозь и не бежал. Сейчас он был здесь. Брюнет наконец не выдержал. Вся его хитрая, игривая властность растворились в более простом, животном желании. Спустив с себя боксеры, он потянулся к тому, что Умути оставил на простыне. Звук рвущейся фольги, мягкий щелчок тюбика — эти бытовые звуки в данной ситуации казались невероятно эротичными. Руи нанес смазку обильно, с некоторой даже неумелой щедростью, заставляя красноволосого вздрогнуть от внезапной прохлады и влажности. И затем, без лишних церемоний, но и без резкости, он вошёл. Умути замер. Глаза его широко распахнулись в темноте. Это было… не больно. Его тело, действительно давно знакомое с игрушками, приняло внушительный размер танцора легко, почти жадно. Но это была живая теплота, пульсация, непредсказуемость настоящего человека. Давление, заполненность, которые шли не от бездушного силикона, а от Руи. От его сбитого дыхания над ухом, от дрожи в его руках, сжимающих бёдра лидера. Тихий, прерывивый стон освобождения вырвался из груди Умути. От того, как все его одинокие ночи, все тайные фантазии, все страхи и желания вдруг обрели плоть, имя и этот характерный, любимый запах. Чэнь лучше всех игрушек, лучше всех фантазий… Танцор начал двигаться. Сначала медленно, неловко, будто боясь сломать хрупкую реальность этого момента. Но с каждым толчком, с каждым стоном Умути, который тот уже не пытался сдержать, его движения набирали уверенность, силу, ритм. Он нашёл простату почти сразу. Красноволосый вскрикнул, его пальцы впились в простыни, тело выгнулось в немой мольбе. Они двигались теперь в унисон, как на лучшей своей сцене, но в тысячу раз интимнее. Ритм задавал не бит трека, а стук их сердец. Темнота комнаты была наполнена звуками: приглушёнными стонами, скрипом кровати, влажными, ритмичными шлепками кожи о кожу и смазку, прерывистым, горячим дыханием в такт. Умути потерял счёт времени и пространству. Его мир сузился до точки соединения, до жара, раскалывающего его надвое, до грубых ладоней на его бёдрах, которые держали его с такой силой, что завтра останутся синяки — и он хотел, чтобы они остались. Каждый нерв в его теле пел. Он был растянут, заполнен, использован именно так, как тайно мечтал в самые одинокие ночи. Чэнь находил его простату с убийственной точностью, и с каждым таким прицельным ударом лидер издавал звук, которого не слышал от себя никогда, — высокий, сдавленный, почти плачущий от наслаждения. — Хён… Умути… — имя на устах Руи звучало как молитва и как команда. Танцор наклонился, прижавшись всей грудью к вспотевшей спине лидера, обвил рукой его талию, прижимая ещё ближе. Зубы брюнета снова впились в мышцу плеча, и это сочетание боли и абсолютного удовольствия свело Умути с ума. Но Чэнь хотел большего, он хотел видеть лицо любимого. Одним плавным, невероятно сильным движением — тем самым, которое можно было ожидать только от главного танцора с годами балетной подготовки — он выскользнул, перевернул Умути на спину и снова вошёл в него, не теряя ни секунды связи. Красноволосый ахнул, его ноги инстинктивно обвились вокруг поясницы Руи, а пятки упёрлись в его ягодицы, притягивая глубже. Теперь они видели лица друг друга в серебристом свете, пробивающемся сквозь окно. Умути видел, как искрится пот на висках брюнета, как сжаты его челюсти, какая концентрация и нежность смешались в его взгляде. Чэнь же видел абсолютную открытость лидера — разомлевший рот, полуприкрытые глаза, по которым катились слёзы от переизбытка ощущений. И тут Руи замедлился, его бедра продолжали мерные, глубокие толчки, но одна рука скользнула между их тел. Тёплые, ловкие пальцы обхватили возбуждённый, проступающий влагой член Умути. Движение его руки было идеальным — твёрдым, быстрым, знающим, синхронизированным с каждым его входом. Красноволосый взвыл. Это было слишком. Двойная стимуляция, абсолютная физическая уязвимость и этот взгляд — полный обожания и власти одновременно. Его тело заломило в мощной судороге, он выгнулся, оторвав плечи от кровати, а пальцы впились в предплечья танцора. — Руи… я… сейчас… — Знаю, — прохрипел Чэнь, ускоряя движения руки и бёдер. Его дыхание стало громким, рвущимся. — Кончай. Покажи мне. Его слова стали последней каплей. Волна накрыла Умути с такой силой, что на мгновение погасли все огни города за окном, все мысли, весь мир. Спазмы прокатились по его животу, тёплая жидкость брызнула на грудь и пресс. Крик лидера был беззвучным, но его тело билось в экстазе, а внутренние мышцы судорожно сжимались вокруг члена Руи, дёргаясь в такт его собственным судорогам. Вид и ощущение того, как Умути теряет контроль полностью, довели брюнета до края. Чэнь издал низкий, гортанный рык, его толчки стали хаотичными, глубокими и последними. Танцор зарылся лицом в шею красноволосого, и его тело напряглось в финальном, продолжительном толчке и сокрушительном оргазме, после которого он обмяк всем весом, тяжело дыша в ухо лидеру. Тишина после бури была не громкой, а уютной, как тёплое одеяло. Они лежали, сплетённые конечностями, и Умути первым нарушил её, не словами, а действием. Он повернулся лицом к Руи и, не открывая глаз, нашёл его губы. Это был не страстный поцелуй, а лёгкий, исследующий, почти нежный — проверка на реальность. Чэнь ответил мгновенно, и они замерли так, дыша в одно дыхание, соприкасаясь лбами. — Ничего себе, — наконец выдохнул красноволосый, и его губы растянулись в улыбке прямо напротив губ Руи. — Согласен,— с улыбкой фыркнул брюнет, а его нос коснулся носа Умути. Они ещё немного полежали, пока липкость между тел не стала напоминать о себе. Поднялись, спотыкаясь и хихикая, как подростки, поддерживая друг друга за локти. В душе они вели себя уже не как сообщники, а как влюблённые мальчишки. Чэнь, стоя под струями, зажмурился, а Умути осторожно смывал с его ресниц комки туши. Пена от шампуня попала Руи на нос, и лидер, не сдержавшись, стёр её, поцеловав переносицу. В ответ танцор, вытираясь полотенцем, нежно укусил его за мочку уха, от чего Умути вздрогнул и засмеялся — звонко, по-настоящему. Оделись они в свою, самую мягкую домашнюю одежду, но выбрали её нарочито небрежно, словно торопясь вернуться друг к другу. Красноволосый был в выцветших серых спортивных штанах и простой белой футболке, которая обтягивала его пресс. Чэнь— в чёрных баскетбольных шортах и свободном тёмно-синем худи, с капюшоном, накинутым на ещё влажные чёрные волосы. Разбор костюмов превратился в тихий, сосредоточенный ритуал. Руи, вогружал свой наряд на вешалку, пряча под чехол. Лидер, наблюдая за этим, не выдержал, подошёл сзади и обнял парня за талию, прижавшись щекой к его спине. На кухне царила тёплая, почти семейная суета. Они готовили не рамен, а легкий омлет с сыром. Умути резал хлеб, стараясь, чтобы куски были ровными, а Чэнь, стоя у плиты, иногда оборачивался, чтобы покормить красноволосого кусочком сыра или просто потереться щекой о его плечо. Их смех был тихим, счастливым, приглушённым. Именно в этот момент, когда омлет был почти готов, а Умути наливал в стаканы сок, в блок с грохотом ввалились Хару и Хён. От них пахло потом, репетиционным залом и молодостью. — О, как мы вовремя! — радостно воскликнул Хару, скидывая кроссовки. — Можно присоединиться? А то мы с голоду умираем.— протянул Хён, проходя на кухню и скользя взглядом по Умути и Руи, стоящим у плиты в неловкой, но уютной близости. — Конечно, — быстро ответил лидер группы, с какой-то новой, мягкой интонацией. — Как раз на четверых. Ужин за общим столом был шумным и весёлым. Хару взахлёб рассказывал о новой хореографии, Умути кивал, задавал вопросы, Чэнь подшучивал над Хёном. Всё было как всегда. Но когда Руи передавал красноволосому соль, их пальцы встретились на секунду дольше необходимого. Эти крошечные, тайные точки соприкосновения в потоке обыденности были как глотки запретного вина — пьянящие и безумно сладкие. Когда посуда была помыта, а Хару и Хен разошлись по своим комнатам, тишина в гостиной снова стала принадлежать им двоим. Теперь в ней был оттенок общей тайны, успешно сохранённой. В комнате Умути они снова оказались лицом к лицу. Чэнь засыпал лицо красноволосого поцелуями: в веко, в скулу, в уголок рта. Поцелуями, которые были и клятвами, и утешением. — Нам придётся быть умнее, осторожнее, — лидер притянул танцора ближе, обняв так, чтобы тот почувствовал и защиту, и решимость. — Но я не жалею. Ни на секунду. — Мы справимся,— шептал Руи между поцелуями. — Потому что теперь мы — команда внутри команды. Умути рассмеялся сквозь навернувшиеся слезы и наконец поцеловал его сам, глубоко и надолго, как бы запечатывая это обещание. Когда они легли, прижавшись друг к другу, страх не исчез. Он висел где-то на периферии, холодный и реальный. Но прямо здесь, в центре, было что-то гораздо более сильное: тепло другого тела, доверие в прикосновениях и шепот в темноте, который значил больше любых контрактов. — Спокойной ночи, Мути, — прошептал брюнет, его дыхание уже срывалось ко сну. — Спокойной ночи, сладкий, — лидер прижался губами к ключице танцора, оставив там невидимую метку. И засыпая, он думал не о сложностях, а о том, что завтра утром, проснувшись, они выйдут из одной комнаты, под удивленные взгляды друзей, и это будет их собственной победой.