Hope

      

На стене часы отбивают мой пульс

Ветер перемен говорит «Я вернусь»

В глубине души — давно пусто, и пусть

Мы опять с тобой вспомним, что такое грусть.

Картинки — Надежда

      Сто восемьдесят дней.       Почти полгода.       Шесть месяцев.       Ровно столько Лу Рид отсутствует в его жизни.       Ровно столько он отгоняет мысли о ней.       Кей не зачёркивает дни, не прикасается к цифровому календарю дома, на работе, в телефоне, на улице. Памятные даты стёрлись, замылились. Ветер унёс прошлое, но оно не исчезло: зацепилось за острые края.       Этажи мелькают, пока лифт несётся выше на сорок пятый этаж. Прямо под крышу небоскрёба, где расположен дорогой ресторан. Сегодня Кея хотели видеть родители.       Последний раз они виделись около пяти лет назад. Примерно два года назад Кей отправил последнее сообщение, как и они ему. А теперь решили вспомнить о существовании «бракованного» сына.       Ребекка тоже приглашена, насколько ему было известно. Она приехала раньше, всегда готовая поддержать в нелёгких разговорах, но Кей отмахивается: не маленький давно, уж с родными поговорить выдержки точно хватит.       Перед ним открываются двери лифта, впускают тяжёлый воздух. Кей чувствует, как перед ним проплывает волнами настроение всей толпы, но он пропускает мимо. Сегодня не на работе, цепляться за каждого необязательно.       Дорого. Много незнакомых ему людей и родители, которые празднуют открытие развлекательного центра в кругу близких с пометкой «плюс один». Каждый мог привести кого-то, но ни Кей, ни Ребекка не стали звать никого с собой. Да и некого.       В приглушённом свете прожекторов Кей замечает сначала Ребекку. Она проплывает между гостями, начинает новый разговор, но меняет маршрут, когда замечает его. Кей приветливо кивает, слегка улыбаясь.       — Ты всё же приехал. — Ребекка держит дистанцию перед высшим обществом Нью-Пари, но губы расплываются в нежной улыбке.       — Конечно. Где они? — Кей оглядывается по сторонам, всматриваясь в лица людей вокруг. Советники, владельцы крупных компаний, просто старые знакомые.       — Беседуют с гостями и радуются, что смогли пробраться на верхушку. — тёплый взгляд Ребекки единственный настоящий на этом вечере притворства. — Ещё не все прибыли, начало через час. Задержишься?       — Возможно.       Кей хочет уйти отсюда как можно раньше, потому что лживых фраз он наслушался на вечерах покрупнее этого. Но мысль, что стоит хоть немного послушать восторженную речь, всё же мелькает в голове.       Замечает родителей: оба стоят в стороне, беседуя с одним из советников, которого он видел на встрече у Иво однажды. Ребекка кладет ладонь на плечо, сжимает ощутимо и подталкивает в их сторону — обменяться любезностями.       — Добрый вечер. — Кей не протягивает ладони, остаётся непоколебимо спокойным. Они постарели: появилось больше морщин на лице, краски в волосах и спокойствия в движениях.       — Месье Стоун, не ожидал вас здесь увидеть. Приор… — взгляд советника бежит по толпе, — тоже здесь?       — Я не по работе.       — Даже так… — В его глазах мелькает понимание, догадка скользит по лицу в едва уловимом блеске зрачка. — Что ж, оставлю тогда вас. Мадемуазель и месье Стоун, спасибо за приглашение.       — Сын, — отец провожает взглядом советника, только потом смотрит на Кея. По привычке протягивает ладонь, но, сталкиваясь с пустотой тёмных карих глаз, одёргивает себя и перехватывает бокал шампанского у официанта. Внезапный жест кажется забавным. — Мы рады, что ты пришел.       — Это наш первый настолько крупный центр. Мы бы хотели, чтобы наши близкие были рядом, — подхватывает следом мать.       Профессиональный опыт научил держать лицо, и Кея не передёргивает. Что бы они ни говорили, как бы ни имитировали видимое для других счастье от встречи, эмпатию не обманешь. Кей чувствует и видит их насквозь.       Родители не меняются: напряжение иголками распространяется по позвоночнику. Приходится выдерживать тон, когда говорят о службе, о жизни. Они интересуются много, но не углубляются в детали. Вопросы остаются поверхностными, цепляются лишь за мимолётные факты. А потом разбиваются в одну секунду:       — Неужели никто не смог попасть в сердце?       Маска, в которой было так много мнимой заинтересованности, на мгновение спадает, почти рассыпаясь в неожиданно задрожавших пальцах. Потребовалось чуть больше времени, чтобы произнести простой ответ не слишком хрипло:       — Это не имеет значения. Люди уходят, приходят. Не было той, кто остался бы.       Была та, кто пробралась в сердце, нашла подходящий ключ к нему, но не задержалась. Сбежала и больше не вышла на связь. Оставила за собой пустоту и тянущую боль.       Сказать это вслух тяжелее, чем обдумывать каждый раз, когда остаёшься один на один с собой. Первое время квартира слишком долго пахла её духами, напоминала о её присутствии: оставленная внезапным побегом зубная щётка, забытые резинки и просто внезапно, снова совсем не мягкая постель. С чужой болью всегда было справиться легче, от неё можно отгородиться, отойти в сторону, переключиться на более важный фон рядом. От своей же, даже если убежишь, потом обязательно вернёшься. И она заберёт с собой чуть больше, чем просто кусок сердца.       — У нас есть кандидатка…       — Нет, — прерывает до того, как Кей слышит окончание фразы. Взгляд сталкивается с антрацитовым холодом глаз напротив. Неповиновение в обществе карается. Неповиновение родителю обычно накладывало особые санкции. Но это было раньше, сейчас же лишь вызывает ответное раздражение.       — Мы могли бы что-то изменить. Псиоников сейчас чуть больше уважают. Конечно, это было ужасно, что к вам… так. — Мать говорит так много, но так пусто. Её хочется в этот раз коснуться, чтобы почувствовать, насколько далеко заведут эмоции, но Кей вовремя одёргивает себя. — Хорошая девушка, крутится наверху. Такие связи будут полезны.       — Полезны?       Смешно. И ядовито-горько. Настолько, что Кея душат словами и наживую проходят скальпелем по телу, препарируя. Полезно — последние слова, которые ему хотелось слышать.       — Зря отнекиваешься, Кей. — отец спокоен только внешне. Недовольство сквозит в едва сведённых бровях и напряжённых пальцах. — Мы же хорошего тебе желаем. А ты вот. Так и проживёшь один, и что?       — Умру с мыслью, что полезного я сделал уже достаточно, — Кей прячется за однобокой улыбкой. — Я видел тут пару знакомых лиц, надо подойти поздороваться. А то нехорошо будет, вдруг коситься начнут потом.       — Но Кей!..       Не вслушивается в резко зазвеневшую позади интонацию, в громкий бас отца. Кей только хмыкает, продвигаясь вглубь светского общества. Встречается со взволнованными глазами Ребекки, мягко качает головой, мол, всё и так нормально.       Люди знакомые и правда есть: многих видел за время службы раньше и тем более сейчас. Обменивается короткими фразами, желает хорошего вечера, узнаёт новых лиц: кто-то приходит с жёнами, кто-то — с друзьями.       Наручные часы медленно движутся к основной части программы, но Кей крутит в руках металлическую зажигалку, найденную около полугода назад в тумбочке. Ждёт окончания великого праздника, чтобы уехать домой. На балконе прохладно, но зато нет людей и перед глазами весь Нью-Пари, обнажённый догола. Яркие голограммы, спешащие машины и безликие многоэтажки.       Находиться в основном зале и ловить на себе любопытные взгляды не хочется. Ещё хуже — чувствовать спиной, как недовольно косятся родители, пока беседуют с молодой девушкой. Кей успел заметить искреннюю досаду на их лицах перед тем, как вышел подышать. Возможно в том золотистом платье стояла та самая кандидатка, перед которой теперь приходится объясняться за неповиновение сына. От этой мысли приятно.       Позади резко открывается дверь, шуршит бумага и нервно щёлкает зажигалка. Внезапный импульс кажется знакомым, но Кей не придаёт значения. Лишь двигается чуть в сторону, чтобы дать пространство вошедшему.       — Кр… — хочется верить, что ему кажется. — Месье, извините, не знала, что тут кто-то есть. Я не помешаю? Здесь можно курить?       Не кажется. И воздух становится ледяным далеко не из-за нависшего над городом циклона. Воспоминания с грохотом разбиваются вместе с ударившейся о перила зажигалкой. Взметнувшийся огонь гаснет, так и не найдя источник, прихлопнутый крышкой.       — Можно.        Самообладание трескается второй раз за вечер. Волнение катится по балкону и давит на нервы. Знакомый привкус ему не нравится. Кей не понимает, что она чувствует. Нити, связывающие их, оборвались. Попытка растянуть оказалась так себе затеей, и они оба это знали.       — Не ожидала тебя здесь увидеть. — Голос Лу ломается на середине и возвращается под конец. Она не делает шага вперед, но и назад не отступает. Только смотрит, прожигая в спине дыру.       — У нас много общего. — Кей выдыхает, наконец оборачиваясь. Смелость он растерял давно, уважение же слабо барахталось в болоте чувств в надежде, что обязательно выживет. И затягивалось всё быстрее на дно.       Лу идеальна. Нюдовый макияж на лице, выделяющий нежно-голубые глаза, собранные аккуратно золотистые волосы и обтягивающее красное платье, мягко расширяющееся от бёдер вниз. Не задержать взгляд тяжело, но Кей слишком вежливо улыбается, давя на вскрытую её приходом рану. Было бы больше сил — ушёл бы сразу, как услышал голос. А сейчас не может, как и, видимо, она.       Но разговор не клеится. Полгода назад Кей думал, что ему очень многое нужно ей сказать. Пять месяцев назад представлял, как они всё обдумают, вернут на свои места. Несколько недель до этого вечера вырвал из себя кусок воспоминаний, где он повторял то, что любит её до сих пор.       А теперь не может подобрать ни слова, только прячет в карман пиджака зажигалку, которая непривычно жжёт кожу. Свежий воздух кажется колючим и дышать тяжело. Часы на руке угрожающе торопят время, которого резко стало слишком мало. А пятнадцать минут назад он надеялся, что оно будет течь как можно быстрее.       — Без Мартена? — Лу делает шаг вперёд, ветер проходит по оголённым плечам, и Кей замечает мурашки. Порыв передать ей пиджак становится невыносимым. И коснуться, почувствовать вновь знакомые ему эмоции, даже если они окажутся совсем кислыми.       — По приглашению месье и мадемуазель Стоун. — Кей надеется, что она принимает расставленные границы, где нет понятия «родители». Слишком много воды утекло.       Лу морщится, отворачиваясь. Опирается бедром о перила, вновь щёлкая зажигалкой. Огонь поддаётся не с первого раза, но поддаётся. Сигарета зажимается между губ, и отвести взгляд всё же приходится.       — Мне не сообщили, к кому мы едем.       — Иначе бы отказалась? — Кей цепляется. Взгляд снова возвращается к Лу, к её настороженным глазам, спрятанным за сигаретным дымом. Она отмахивается ладонью, и пожимает плечами.       — Нет. — Не врёт. Либо научилась делать это так, что он не поймёт без касания.       Кею хочется выбраться из ямы, в которую загнал себя и в которой теперь что-то делает Лу, но вместо этого лишь тоскливо продолжает накладывать новые швы на разодранную душу. Полгода назад Кей говорил, что со временем крепнет броня, привыкаешь к боли, которую чувствуешь. Его же рухнула одним прицельным выстрелом в сердце сквозь горький дым сигарет.       — Зайдёшь? Там теплее и пять минут до главной речи. — Вежливость стискивает шею и давит на горло. Разбитое вдребезги сердце кровоточит от каждой новой минуты на балконе, а Лу лишь покачивает отрицательно головой.       — Докурю и потом послушаю, возможно. Нью-Пари с высоты мне нравится куда больше, чем вечеринка светского общества.       Она не изменилась.       — Хорошо. Рад, что ты в порядке, Лу. — Имя тоже горькое. С привкусом пережитой боли. Он избегал его произносить вслух так долго, чтобы сейчас снова ощущает, как немеет язык.       — Взаимно, Кей.       Он снимает пиджак, оголяет «Ультиматум» и укрывает чужие плечи от зимнего холода. Пальцы сами тянутся к коже, но приходится вовремя себя отдёрнуть. Расставленные границы давят, лишая свободы. И его, и её.       Лу вздрагивает, переводя взгляд на Кея, ищет что-то и, кажется, находит, потому что брови сводятся к переносице и пальцы держат сигарету в руках с особо заметной дрожью.       Кей не слышит ответа, прикрывает балконную дверь и искренне считает, что слушать речь будет лишним. Изобилие слов влияет отвратительно. Оставленная в пиджаке зажигалка сжигает последнее, что осталось.       

прошлое.

      Чужое настроение несётся волнами, и Кей изначально чувствует, что что-то идёт не так. Но сейчас, когда хлопает дверь, что-то закрылось чуть иначе. Чужой ворох чувств постепенно становится тише, настроение исчезает, остаётся лишь лёгким, почти невесомым чувством внутри.       А потом он чувствует себя. Разрушенный момент счастья, пустота, гулкий стук сердца внутри. Кей ощущает, как в груди разрывается душа, а сам лишь смотрит на закрытую дверь.       Рёв мотора мотоцикла слышен из открытого окна, и Кей, повернувшись к Нью-Пари, провожает Лу взглядом. Следит, как она скрывается за поворотом, выезжая на дорогу, ведущую далеко отсюда.       От него. От дома. От себя.       Кей звонит спустя пару дней, пока ещё чувствует чужую тяжесть на сердце. Абонент недоступен или вне зоны действия сети.       Он точно знает, сколько времени её не было в городе. Знает, на каких камерах она превысила допустимую скорость и сколько оставила за собой следов. И знает, когда абонент вновь появился в сети. С того момента она не позвонила, а он оставил дверь для её ключа открытой. Интуиция эмпатика или просто глупая надежда, что обещание не играть с ним сбудется, но что-то в нём всё же продолжало верить.       Проходит время, а ничего не меняется. Появляется новый напарник, который никак с ним не связан. Кей знает, что Лу ушла из телохранителей Приора, тепло с ним попрощавшись, устроилась в другое место, но назад не вернулась. И тогда разбилась и надежда.       — Никаких сообщений? — Иво отрывает взгляд от документов, задумчиво переводя его в окно.       — Никаких. Я не жду. — Кей грустно улыбается в ответ.       — Рад, что ты остался в телохранителях. Вы многое сделали.       Многое. Слишком много для тех, кто значится просто личной охраной Приора. Кей благодарен за службу, но новый напарник не внушает доверия. Это не Лу, и ему почему-то слишком больно.       — Спасибо за доверие, Иво.