Звери около двери

У каждого мгновенья свой резон, свои колокола, своя отметина, Мгновенья раздают — кому позор, кому бесславье, а кому бессмертие.

(Роберт Рождественский)

      Робер сперва не поверил. Не осмелился поверить.       Когда порученец на взмыленном коне ворвался в казарму и сообщил, что Первый Маршал живой и невредимый, Эпинэ хотел глупому мальчишке врезать. Думать надо, прежде чем такие шутки шутить. Хорошо хоть не перед Валентином… Однако на лице молоденького порученца не было ни капли иронии, и тогда Робер заподозрил сумасшествие. Но безумия в серых взволнованных глазах тоже не наблюдалось.       Оседлав Дракко, Иноходец помчался проверять лично. За Приддом не посылал пока — а вдруг ошибка? Потерять любимого один раз — уже страшно, но раньше времени обнадёжиться, а потом снова похоронить — горше втройне.       Живой Рокэ обнаружился в покоях Катари.       Сестричка спала, утомлённая родами, настолько бледная, что казалась неживой. Кровь застыла на лице, а под глазами залегли чёрные тени. Грудь мерно вздымалась.       Алва стоял у окна и меланхолично укачивал младенца. Дитя было багрово-синим, сморщенным, уродливым, как все новорождённые, и одновременно самым прекрасным на свете. Робер смахнул слезу и тихо, чтобы не разбудить малыша и Катарину, поинтересовался:       – Мальчик или девочка?       Рокэ поднял глаза — ресницы вспорхнули, будто испуганные бабочки. Он прищурился и шёпотом спросил:       – Это вы, Эпинэ? Мальчик, и очень славный. Выйдем, нужно поговорить.       Алва бережно передал ребёнка лекарю и фрейлине, залитой кровью с головы до ног. Лэйэ Астрапэ, да что тут произошло? Вместе с Рокэ из Заката вылезли десятки тварей и устроили побоище?       От Робера не укрылось, как маршал быстро, украдкой, поцеловал младенца в лоб. И тихо прикрыл за собой дверь.       Алва привалился к дверному косяку, устало потёр переносицу:       – Вы знаете, Эпинэ, я не имею привычки сожалеть о прошлом, и уж тем более просить прощения. Но сейчас я действительно виноват, и было бы ребячеством и подлостью это отрицать.       Робер внутренне подобрался, но возразил спокойно:       – Рокэ, вы пожертвовали собой ради Кэртианы. Если на вас и были грехи, вы смыли их кровью.       Алва досадливо мотнул головой:       – Вам не рассказали, что учудил Окделл?       – Нет. Лэйэ Астрапэ, что…       Проклятый безмозглый поросёнок, ну что на этот раз?       – Он набросился на вашу сестрицу с ножом. Нерождённый ребёнок позвал меня; ему было больно и страшно. Пришлось срочно прервать отдых в одном дивном месте и мчать сюда. Я обнаружил Катарину и её фрейлину смертельно ранеными, и Окделла с окровавленным кинжалом. Девицы спасены, мой глупый оруженосец в Багерлее, и всё это моя вина.       Пока разум Робера пытался переварить услышанное, уста выдали дежурное:       – Вы были слишком мертвы, чтобы его остановить… не казните себя.       Рокэ сделал глубокий вдох и отбарабанил на одном дыхании:       – Я соврал вам. Там, на лестнице, я соврал вам. Это был не Альдо, не только Альдо. Окделл тоже… - Алва с силой провёл по глазам, - я должен был сказать правду. Я должен был признаться, что Окделл избивал меня и насиловал. Тогда вы бы никогда не позволили ему свободно гулять по дворцу, никогда не подпустили бы к сестре…       У Эпинэ волосы на руках встали дыбом. Он ведь разговаривал с Диком, делил с ним трапезу. А Дик на самом деле... на самом деле был насильником. Как Алва мог промолчать? А если бы Ричард навязался Катари? Или Валентину? Или бесправной служанке в трактире? Создатель... Что за чудовище ходило между ними два месяца, а они и даже не подозревали?       На мгновение захотелось взять воскресшего приятеля за грудки и хорошенько встряхнуть.       «Совсем обалдел? — одёрнул сам себя Иноходец. — Угадай с трёх раз, почему Рокэ не признался сам. Чудо, что он после такого не бросился на меч… ты бы бросился, наверное.»       – Не казните себя, - повторил он.       – Почему? — резко спросил маршал. — Мне было настолько мерзко и стыдно, что я промолчал, а потом Окделл чуть не убил троих.       Он говорил отрывисто, злобно, словно каждым словом наказывая себя:       – У меня были десятки возможностей признаться, Эпинэ. Если не на лестнице, то по дороге в Надор. На любом привале. Или после смерти Вилтирь. Или на алтаре. Но каждый раз я выбирал молчание, потому что вспоминать об этом было невыносимо, не то что рассказывать... Я оставил бешеного ызарга на свободе, и всё, что он натворил, моя вина.       Алва посмотрел на свои ладони, словно впервые видел их:       – Я держал на руках ребёнка и понимал, что он чуть не умер из-за моего стыда. И Катарина… Женщины намного сильнее нас. Когда она лежала с раздвинутыми ногами и выдавливала из себя сына, в ней было больше достоинства и смелости, чем в любом мужчине.       – Всё обошлось, - наконец сказал Робер, - это главное.       Рокэ лишь покачал головой. А Иноходец снова испугался, что маршал сделает с собой что-нибудь в приступе самоедства.       ...И вдруг понял — не сделает. Тот, кто хочет броситься на меч, бросается на меч. Алва не хочет. Он просит прощения, потому что хочет именно прощения. Или порицания, осуждения, но не смерти. Вот так всё просто и без потайного смысла.       – Я предпочёл бы, чтобы вы рассказали всё честно, - признался Эпинэ, - я бы не подпускал к вам Ричарда и после ритуала повесил его на ближайшем столбе. Мне больно, что вы не доверились ни мне, ни Валентину. Неужели мы давали повод для недоверия? Но спасибо, что нашли в себе силы довериться сейчас. Извиняйтесь перед Катари, фрейлиной или ребёнком, но передо мной вы не виноваты.       И добавил, глядя в синие отчаянные глаза:       – Я всё равно считаю вас самым смелым человеком на свете.       – Ваша оценка сильно преувеличена, но благодарю, - хмыкнул Рокэ.       Робер задал вопрос, мучивший его последние десять минут:       – Как ваши глаза? Теперь, когда вы… вернулись, вы хорошо видите?       Алва рассеянно коснулся век кончиками пальцев:       – Это неважно.       – Как так? — опешил Иноходец.       – Они не нужны, чтобы командовать войсками. Бывают полководцы без мозга и короли без головы; и конца света пока не случилось... Нет ничего, с чем не помог бы толковый секретарь. Без дуэлей и стрельбы по монетке будет скучновато, но мы что-нибудь придумаем: есть и другие развлечения.       Рокэ так и не ответил, слепнет он или нет, и Робер решил не допытываться. Но последний вопрос всё же решил задать:       – Что будет с Окделлом?       – Пусть сам решит.       Это было чудовищно несправедливо.       Конечно, не следовало поддаваться на провокации Катари и махать ножом, но не кидать же его в одиночную камеру, словно воришку! Стены были холодными и заплесневелыми, плед с дырками, а вода в графине ледяная. Он воин, Повелитель Скал, он привык к суровым условиям. Он выдержит страдания с гордо поднятой головой, но как же обидно страдать из-за шлюхи! Катари — шлюха, мерзкая и ничтожная, под стать муженьку. А он, Ричард, любил её всем сердцем и даже отравил Алву ради неё! Подумать только, как наивен он был.       – Зачем вы напали на королеву? - сухой, суровый голос.       Дик задумался. Желал ли он ей смерти? Нет, наверное. Он просто расстроился и разозлился, вот и…       Ричард был хорошим человеком. Он не хотел унижать пленного, не хотел пырять ножом женщин, особенно беременных. Но люди раз за разом унижали его и смеялись над его чувствами, вот и пришлось дать отпор.       Да, он вспыльчивый. Да, с характером. Но в этом нет ничего дурного! Катари заслужила его гнев, и Алва заслужил, и та черномазая тётка тоже заслужила!       ...Когда допрос закончился и седой полковник с усатым писарем вышли, на Ричарда навалились тишина и тоска.       Все, кто был ему дорог, предали или мертвы. Отец, сестрёнки, и даже толстый, глупый, верный Наль. Матушка и противная Айрис погибли под обломками родного дома, Катари его ненавидит. Альдо жестоко убили и насадили голову на палку. Стоило Дику закрыть глаза, он видел худое, высушенное ветром лицо. На выбеленной коже запеклась чёрная кровь. Эти нелюди вырезали на щеках короля улыбку.       Кем, какой закатной тварью надо быть, чтобы сотворить такое?       И бездумные вороны постарались, поживились вдоволь и оставили тёмные истерзанные исклёванные глазницы.       Ричард не хотел это помнить. Он хотел помнить Альдо живым и радостным, с ветром в золотых кудрях и смеющимися глазами. Рука до сих пор горела от его рукопожатия. Альдо как будто не умирал, как будто отошёл на секунду налить вина, и в то же время Альдо был высушенной головой на палке...       Дик согнулся, будто его саданули по животу, зажмурился и впервые по-настоящему заревел.       Он никогда не забудет. Даже если если мир упадёт в бездну, он никогда не забудет своего короля и не простит его убийц.       В коридоре послышались шаги, ключ заворочался в замке.       Ричард подобрался, торопливо вытер слёзы. Пригладил волосы, чтобы выглядеть как пленный рыцарь, а не воришка в каталажке. Дверь отворилась со зловещим скрипом. На пороге стоял Эпинэ. Лицо у Робера было спокойным, но глаза злющие, будто Дик согрешил с его матушкой.       – Дикон, как ты себя чувствуешь? — спросил Иноходец. — С тобой хорошо обращаются?       – Сносно, - холодно, с достоинством ответил Ричард.       И, стараясь не выдать своё волнение, спросил:       – Что теперь со мной будет?       Алва вернулся из мёртвых. Должно быть, он потребует дуэли. Тоскливо заныло где-то под ключицей — умирать не хотелось.       – Тебе предлагается выбор: казнь или пожизненное заключение в Багерлее. Если ты выберешь тюрьму, переписка будет разрешена, но личные свидания строго запрещены.       Ричарду показалось, что он ослышался. Алва не собирается мстить за поруганную честь, он просто… ограждает Дикона от людей? Ограждает, словно бешеную собаку, которую можно только посадить в клетку или пристрелить? Зрение заволокло красным, пальцы сами собой сжались в кулаки, но Ричард сделал глубокий вдох и выдох: только драки сейчас не хватало.       Предатель Эпинэ заметил его метания и удивлённо сказал:       – Оказывается, ты неплохо умеешь держать себя в руках. Когда перед тобой вооружённый мужчина, а не дама или пленный...       – Я вызываю тебя на дуэль, - выпалил Ричард.       Иноходец рассмеялся:       – За свои поступки надо отвечать, Дикон, и я не собираюсь избавлять тебя от позора.       – Ты трус! — звонко воскликнул юноша. — Трус и предатель!       На лице Робера не дрогнул ни один мускул. Он вежливо осведомился:       – Что мне передать Его Величеству?       – Кому?       – Его Величеству Рокэ Ракану Первому, - спокойно пояснил Эпинэ.       Ричард присвистнул. На ум пришла восхитительная пошлость, и он тотчас её озвучил:       – А Катари и Придд не подерутся за право делить постель с Рокэ Раканом Первым?       Робер невозмутимо сказал:       – Полагаю, они сами как-нибудь разберутся.       В голову пришла ещё более дерзкая мысль, и Дик, ошарашенный своим остроумием, предложил:       – В крайнем случае, пусть развлекаются втроём. Его Величество привычен, что его двое одновременно… развлекают…       Краем глаза он посмотрел на Робера — взбесится, примет вызов на дуэль, или нет? Но проклятый Иноходец только усмехнулся:       – Стыдно и жалко видеть, во что ты превратился. Казнь или пожизненное? Если тебе трудно решить, я зайду завтра.       – Казнь.       Ричард повторил, жмурясь, чтобы слёзы не потекли, и бессильно сжимая кулаки:       – Лучше казнь.       Он слишком юн, чтобы умереть! Это больно, ужасно, неправильно, но всё-таки… Может быть, и не так плохо отправиться в вечность за своим сюзереном?       – Передай монсеньору, что я выбираю казнь. Он придёт на неё посмотреть?       – Если его посетит такая дурная мысль, я обязательно его отговорю.