Любовь с гадким привкусом яда.

Глава первая.

1940 год Утро в семье СССР начиналось одинаково. Отец поднимался затемно — в пять, а то и в шесть утра — и шёл готовить завтрак. Процесс занимал немало времени: нужно было накормить целую ораву детей, а аппетиты у растущих организмов были ого-го. Когда еда была готова, Союз поднимался на второй этаж и громким, привычным к командам голосом провозглашал: — С добрым утром, Федеративное Союзное Государство! Первыми вскакивали те, кто хотел успеть в ванную, привести себя в порядок, спокойно позавтракать и прийти в школу к первому уроку. Эти дети знали цену времени. Вторыми поднимались те, для кого школа была не самой желанной целью. И у этой «второй смены» имелась своя постоянная четвёрка: Россия, Украина, Казахстан и Беларусь. Бунтари, хулиганы и главные претенденты на то, чтобы отец краснел перед учителями. Директор школы уже знал номер домашнего телефона Союза наизусть, а дома «героев» ждал увесистый ремень. Вот и сегодня все дети уже спустились вниз. Все, кроме двух. Россия и Украина решили, что утро — отличное время для маленького спектакля. Комната на втором этаже РСФСР лежал, укутавшись в одеяло, и старательно тёр лоб. Ладонь была прохладной, а нужно было создать видимость жара. Он искоса взглянул на соседа по комнате. — Слушай, Украина, как думаешь, сработает? — спросил он шёпотом. — Мне кажется, нет. Украина не разделял сомнений. Он пристроился поближе к батарее и с сосредоточенным видом грел подмышку, одновременно придумывая, как бы сделать лицо более страдальческим. — Бля, Россия, продолжай лоб тереть, — отозвался он беззаботно. — Папа через минут пять-десять придёт. Успеем. — А если не прокатит? — Прокатит. Главное — кашлять погромче. Россия вздохнул и усилил натиск. Лоб начинал теплеть, но он был почти уверен: отец — не дурак. Вчера они носились по дому, как угорелые, а сегодня вдруг слегли. Сомнительная история. Тем временем Союз накормил всех остальных. За столом стоял привычный утренний гул — звон ложек, приглушённые разговоры, чей-то смех. Не хватало только двоих. Отец отодвинул стул и поднялся. — Я сейчас, — сказал он и направился на второй этаж. В комнате царил театральный полумрак. Россия лежал, зарывшись в одеяло, и мелко дрожал. Украина сидел на кровати, согнувшись, и время от времени выдавал серию громких, неестественных кашлей. Союз остановился на пороге, скрестил руки на груди и прищурился. — М-м-м… вы заболели, что ли? В голосе не было тревоги. Скорее — едва заметная усмешка. Он подошёл к кровати России, присел на корточки и приложил ладонь ко лбу. Лоб был горячим. Союз поднял бровь, но ничего не сказал. Затем переместился к Украине — тот тут же закашлялся с новой силой. Лоб у него тоже оказался тёплым. «Трут оба, — понял Союз. — Хитрецы». Он выдержал паузу, делая вид, что озабоченно хмурится. Потом вздохнул с тяжёлой, почти трагичной интонацией: — Мальчики… как же вы так заболели? Придётся мне ставить вам уколы. В попу. Он едва сдержался, чтобы не расхохотаться, глядя, как вытянулись лица «больных». Россия подскочил на кровати так, словно его подбросила пружина. — Папа! Мне уже намного лучше! — выпалил он и, не дожидаясь ответа, пулей вылетел из комнаты по направлению к ванной. Украина проводил брата взглядом, медленно потянулся, сладко зевнул и сделал максимально удивлённое лицо: — Ой! А правда… И горло не болит, и дышится легко. Чудеса! Союз покачал головой и, уже выходя из комнаты, бросил через плечо: — Чудеса, говоришь? Смотрите у меня, фокусники. Ещё раз такое — ремнём выпишу. Оба поняли? — Поняли, пап! — донеслось из коридора, где Россия уже набирал скорость. Start pov RSFSR. Я влетел в ванную и рванул зубную щётку. Сук! Я же говорил Укропу, что с папой такое не прокатит! Но нет — у него заела пластинка: «Сработает! Сработает!». Сработало, блять! До школы двадцать пять минут, а я даже не умылся толком. Кое-как расправившись с зубами, я плеснул в лицо холодной водой. Надо успеть одеться и позавтракать. Отец, конечно, накормит, но если мы опоздаем, устроит разнос. И не только мы — всем достанется за компанию. Из ванной я вышел уже на ходу вытирая лицо полотенцем. В коридоре столкнулся с Укропом — он шёл на моё место. — Живо давай, — буркнул я. — Да иду, иду… В комнате я остановился перед зеркалом. Выгляжу нормально. Волосы после сна стоят дыбом, но это поправимо. Надо надеть форму. Серые брюки, серый пиджак. Фу, терпеть не могу эту униформу. В ней чувствуешь себя как под колпаком. Я натянул штаны, застегнул пуговицы пиджака и снова глянул в зеркало. Расчесался, пригладил непослушные белые пряди. Вроде человек. Из кухни уже донёсся голос отца: — Руслан! Дима! Быстро за стол! Я сунул расчёску в карман и рванул вниз. Отец стоял у плиты и смотрел, как я плюхаюсь на стул. Его взгляд был тяжелее, чем обычно. Я схватил ложку и принялся за кашу, стараясь не встречаться с ним глазами. Каша была нормальной, но аппетита почему-то не было. Я чувствовал, как отец сверлит меня взглядом. Через пару минут к столу присоединился Дима — уже умытый, причесанный, с видом человека, который ничего не случилось. Отец выждал, пока мы оба доедим, и тогда заговорил. Спокойно, но так, что мурашки по спине. — Ну что, мужчины. И что это было? Я промолчал. Дима уставился в тарелку. — Ещё раз увижу такую выходку с «заболели» — выпорю ремнём. — Союз поднял руку и сжал кулак. — Вы меня оба поняли? Мы синхронно закивали. — Поняли, пап, — сказал я. — Всё поняли, — добавил Дима. — Тогда быстро одевайтесь и на выход. Мы выскочили из-за стола, накинули ветровки — на улице осень, и ветер уже пробирает до костей — и вышли за порог. Дверь захлопнулась за нашими спинами.