Nacht, deutsche Sonne

Настенные часы шумели в полной тишине города. Пальцы сжимали ручку, записывая текст на бумаге нового дневника. Он отписал от него ещё только несколько страничек, но каждый раз писал до мозолей на подушечках и фалангах пальцев, до покраснений. "Всё произошло именно так, как мне казалось в последнее время, но это всё равно оказалось сильно удивительным и кидающим в ступор. Наша страна, моя великая и милая Германия, проигрывает под натиском советских войск, этих варваров. Они проходят безжалостным походом, не оставляя ничего у себя на пути и скоро, должно быть, доберутся до меня. Единственное на что я могу надеяться, что это не произойдёт хотя бы в ближайшие три дня, я совершенно не готов к атаке." Остановка. Вильгельм заходится кашлем, когда вдали бабахает бомба. Видимо всё же до него доберутся быстрее чем он думает. Тогда он добавляет: "Ещё хотя бы день" Он кидает взгляд на часы и календарь с оборванными, рванными концами. Отмечает дату в уголке записи. "26 августа. 1944 год. 2 часа." На деле верным был только календарь, потому что Вильгельм старался его отмечать ежедневно, как и обновлять записи в дневнике. Часы же были сломаны уже как несколько дней. Они ходили медленно и совершенно неправильно, а вот отставали на сколько было для него неизвестно. Возможно Вильгельм надеялся на слишком многое, когда думал, что нападение произойдёт хотя бы через день. *** Медленные стрелки настенных часов пробили седьмой час. На улице стемнело уже давно, так что возможно сейчас уже и вовсе часов двенадцать, а-то уже и ночь. А Твангсте стоял, следил глазами за историческим центром, будто считая, что пока он смотрит ничего точно не произойдёт. Время текло медленно, будто нога в ногу со сломанными часами, вскоре Вильгельм начал зевать и клониться ко сну. Руки его спадали с бетонного подоконника медленно. Ватные ноги несли к кровати, он упадёт на неё с глухим стуком.Глаза закрылись слишком быстро. В его надеждах было нападение через время. Сейчас же было довольно тихо и он считал, что наверное так будет ещё одну ночь точно. Вероятно та тишина затишье перед ужаснейшей бурей, но он как-то даже не думал об этом. *** Он проснулся от ударов и взрывов бомб, падающих вниз, от истошных криков снаружи. Поднимался медленно, совершенно не хотя видеть то что происходит за стенами его дома, совсем близко. Он поджимал губы, всё же вставая и подходя к окну. Его руки падали на подоконник бледными ладонями лишь на мгновение, а потом он падал на пол, судорожно закрывая своё лицо, зачёсывая руками волосы, потерявшие свой тёплый цвет от облаков поднимающейся пыли и грязи. Вильгельм беззвучно закричал, кусая губы и сжимая зубы в попытках сдержаться. Он заходился тряской, ужасающим тремором от страха. За окном летали самолёты, бомбы падали прямо на историю города, на его строения. И каждый дом оставлял след на сердце и теле. Это было невыносимо больно. *** "Записывая всё это сейчас, я вспомнил, что подобное чувство обозначается словом "стыд". Я честно расскаиваюсь в своих деяниях и чувствую стыд." Дрожащая рука поставила точку, но он так и не дописал. Его янтарные глаза возрились на собственный дневник с ужасом, словно это что-то, что он бы и впрямь никогда не написал бы. Часы теперь ходили исправно и календарь был тоже правильным, но Вильгельм остановился, не обозначив ни дату, ни час. Он смотрел с непринятием своей русской письменности, это было как минимум непривычно. Тишина прерывается тихим, но отчётливым стуком в дверь. Твангсте прячет дневник в полочку комода, да подальше и прикрывает листами бумаги. Он начал писать на русском, потому что его дневник стали просматривать тоже и его немецкую письменность не жаловали, как и сам дневник в целом, но с ним ещё могли мириться, пока Вильгельм пишет на русском. В ответ на стук Твангсте не произносит ни слова и входная дверь истошно проскрипит тогда без разрешения. Пол противно пискнул от шагов и вскоре перед дверью оказался совершенно незнакомый Вильгельму Ленинград, Александр Петрович Невский. Он был худощав, с серыми уставшими глазами и синяками под ними, кожа его была почти призрочно-бледной, а одежда общарпанная, совершенно точно не новая. Твангсте смотрел на него с грустью, жалея бедный город, но так как это был незнакомый Ленинград, а не приятный и знакомый ему Санкт-Петербург, то совсем сильно жалеть тоже никогда не приходилось. Да и на самом деле даже пусть он был бы вторым, он бы тоже сильно не жалел его. -Вильгельм, - зовёт его Невский. Голос его хриплый и тихий, как обычно бывает после долгого молчания. Он кусает свои сухие, потрескавшиеся губы и пытается унять свою ели-заметную тревогу. - Я бы не хотел говорить тебе подобное, но не могу. Это приказ свыше, от самого Михаила Юрьевича. - говорит Александр, вздыхая. Твангсте про себя отмечает, что делает он это особенно тяжело. После следует тишина. Длилась она примерно, наверное, минуты 3 от силы. -Так о чём ты? - рвёт тишину Вильгельм. Он оборачивается к Невскому. Александр проглатывает ком слюны, видимо мысленно готовясь к любой, даже самой бурной, что было бы удивительно, реакции немца. -Дело в том, что тебя передают Григорию Фёдорович Волжскому на попечение. - всё же доносится от Невского. Он, произнося эти слова, сжал губы до одной тонкой линии и понуро опустил взгляд в пол, стараясь не смотреть и вовсе в сторону Вильгельма. После Александр конечно пояснил кто такой Григорий Волжский: - Это Сталинград Твангсте вдруг замолкнет. Всё его тело словно пробило током в несколько тысяч вольт от услышанного. Казалось, будто перед глазами во мгновение пролетела вся жизнь. Мысли комковались в бесвязные клубки, словно перед глазами проносится долгая жизнь. Тем не менее Вильгельм вылавливает долю нужной: -Сталинград разве не ненавидит немецкую речь? Я ведь ещё плохо говорю по русски. - говорил он, тяжело вздыхая, чтобы подпереть лоб обоими ладонями и пальцами погрузился в свою копну волос. - Просто он, кажется, пострадал больше всех, думаю ему будет неприятно находиться рядом. - предположил Твангсте, припоминая несколько коротких встреч со Сталинградом, что вечно сопровождались косым взглядом или полноценным игнорированием. Второе, впрочем, раздражало Твангсте больше, нежели первое. Невский вздыхал снова тяжело. На секунду Вильгельму подумалось, что наверное такое дыхание это всё же последствия войны с глобальными разрушениями, а не очередное сожаление и стыд. Стук небольших мужских каблуков отзывается эхом от тонких стен, Александр отходит от входного проёма, заходя поглубже в комнату. -Вообще-то нам уже некогда рассуждать о том неудобно кому-то или нет... - говорил он, сгорбившись посильнее и обняв себя худощавыми ручками. Вильгельм ещё раз про себя подметил, что Александр Невский выглядит точно, как скелет, если не смерть. - Григорий Фёдорович, можете войти.