Nacht, deutsche Sonne

-Григорий Фёдорович, можете войти. - как можно громче, насколько то было в возможностях самого Невского, произнёс он, пытаясь немного выпрямиться. В комнату входил рослый мужчина, почти два метра ростом, с перевязанной и подвешанной бинтами рукой, чтобы держать в одном положении, видная рука несколько грязная, ибо полностью грязь после всей этой разрухи было тяжело вывести. Вильгельм это знал, потому что сам не раз пытался. Мужчина был шатеном, с диковатым взглядом - каким обычно охотники смотрят на забившууся в угол дичь, по мнению самого Твангсте, конечно же - карих глаз, что отчего-то всё же казались кроваво-красными. Григорию пришлось несколько пригнуться, чтобы не задеть довольно низкую притолоку. Вильгельм проглотил разрастающийся ком тревоги и паники, пытаясь подавить оба чувства на корню. -Здравствуйте, Вильгельм Твангсте. - говорит Волжский и в Вильгельме что-то падает вниз. В голову приходит осознание, что вообще-то скорее всего ему придётся покинуть на время эту уже привычную квартирку, а так же попрощаться со спокойным и тихим одиночеством.

***

На балконе, в отличии от душной комнаты, что фактически пропахла паникой Вильгельма, было прохладно. Ветра дули со стороны балтийского моря, приятно обдувая лицо, а ещё отрезвляли своей прохладой. Отсюда был прекрасно виден разрушенный город, а так же возряющаясь над ним луна, чьи лучи падали на землю и, пока что, руины, редко приглушаясь тусклым светом ламп с разных полу-разваленных домов. Вильгельм выдыхал пар, а после вынурнул руку с кармана своего старенького плаща, вообще-то ещё времён далёких 18-19 веков. В сжатой ладони показался примерно такой же старенький немецкий портсигар, крышку которого с отчётливым звуком оттянул назад Твангсте, выуживая оттуда одну папиросу. Сунув её себе в рот, он предпочёл поспешить захлопнуть металлическую коробочку и убрать обратно в карман пальто. После Вильгельм долго разыскивал свой спичечный коробок, дабы зажечь саму папиросу. К его счастью или к несчастью, скрипнула дверь и на балкон вышел Александр, пихая в левый бок Твангсте и протягивая тот самый, заветный спичечный коробок. Вильгельм облегчённо вздыхает, выхватывая его, наконец поджигая папиросу, чтобы сделать полноценную затяжку и почувствовать на языке такой отрезвляющий вкус табака. Он почти благодарен Невскому, что тот остался на ночь, без него было бы совсем худо и неудобно рядом с Волжским. -Александр. - в какой-то момент между очередной затяжкой и выдохом произносит Вильгельм, даже не оборачиваясь к Невскому и не глядя на него. Тем не менее Александр вздрагивает, слыша своё имя. - Волжский меня не примет. Московский принял плохое решение. - говорит он, стряхивая пепел истлевшей части папиросы куда-то вниз, уже даже не заботясь куда именно попадёт пепел и что именно может загореться. Александр попытался защититься, отвернул голову от Твангсте, понурил взгляд и поджал губы. Вильгельм так и понял, что Невский говорить об этом не хочет. Немец фыркает, туша папиросу об ограждение балкона, со всей злобой и страхом вдавливая её, а после скидывая вниз к пеплу. -Можешь не отвечать. Я утверждаю, а не задаю вопрос. - слишком уверенно говорит Вильгельм, что на деле кажется смешным из-за всё ещё очень яркого акцента. Твангсте разворачивается бесшумно, на одних только носках, подхватывает свои костыли, старается выпрямиться, насколько это возможно человеку неходящему без помощи, и собирается уходить обратно в душною комнату. Как тут Невский всё же вытягивает с себя слова: -Извини, Вильгельм... - выдаёт короткое предложение Александр, а после долго молчит, сжимая кулаки, пока Твангсте снова не обернётся к двери и прекратит на него смотреть в непонимании: - Миша теперь меня и слушать не хочет больше. - на выдохе выдаёт он запинчиво, ели заметно переминаясь с ноги на ногу и поправляя очки за оправу, цвет которой напоминал жестяную банку. Твангсте не стал отвечать, но провалился будто в какое-то небытие, вспоминая недавние события и тут же кривясь от них же.

***

Тускло мигавшая одинокая лампа будто придавала ещё более устрашающий вид и без того довольно грозного Григория. Волжский медленно оглядывал комнату, пока Вильгельм от присутствия его сглатывал уже второй ком паники, всё пытаясь избавиться от этого навязчивого чувства. Он, Григорий, подошёл к столу Твангсте чуть ближе, сложив руки за спину и посильнее выпрямился в спине. Вильгельм, не смотря на своё беспокойство, всё же отметил, что взгляд у Волжского непонятный, то-ли спокойный, то-ли наоборот бурлящий суровостью и агрессией. -Здравствуйте. - Вильгельм запнулся ещё в самом начале слова, а его немецкий акцент проявился пуще прежнего, становясь хорошо отличимым от акцентов других народов. От этого захотелось забиться в угол и вжать голову в плечи по-сильнее, но он не стал. Ещё оставшиеся крупицы гордости не позволяли. Он заметил, как лицо Григория незаметно скривилось на мгновение от акцента. Будто Волжский припоминает ему сейчас все годы войны. Вильгельм посчитал, что даже это "будто" здесь лишнее и скорее всего Григорий и вправду припоминает все ужасы именно ему, бывшему Кёнигсбергу, а не Берлину, Мюнхену или Нюрнбергу. Хотя, Твангсте не оскорблён этим, он тоже посодействовал, иначе зачем когда-то носил форму рейха? -Здравствуйте ещё раз. - произносит он в ответ немцу, потом помолчит и добавит: - Товарищ. - всё же обратился он к Твангсте. Вильгельма от этого обращения так скрутило, что ему стало стыдно и он тут же попытался скрыть своё недовольство. Как ему самому показалось, Волжский вложил в это обращение столько ненависти и злобы, сколько Твангсте, пожалуй, не слышал за всю свою долгую жизнь. - Завтра час уедет поезд. Не опаздайте, я не хочу вас ждать. Вильгельм коротко кивает, пытаясь закончить диалог как можно скорее. К его счастью Волжский, получив ответ, тут же развернулся и, снова пригинаясь, вышел с комнаты. Спустя время громко хлопнула дверь в прихожей, оповещая, что гость уже ушёл. Вильгельм было испугался, что дверь должно быть слетела с петель от такого громкого хлопка. Тем не менее, проверять он не стал, а только ссутулился, расслабляясь.

***

От таких воспоминаний он продрагивает, помахивая головой, в попытке развеять все мысли. После всё же кидает взгляд на Александра, подхватывает костыли покрепче и говорит: -Становится холодно. Пойдём в дом. - говоря это, Вильгельм кивает в сторону двери и наконец глядит на Невского. Александр Петрович даже было растерялся, но тут же опомнился, в спешке кивая и, будто в подтверждение слов Твангсье, обнимая себя за плечи, поглаживая, как от холода. После он, конечно, топает медленно и неспешно, только изредка порываясь ускориться, чтобы догнать заходящего на костылях в дом Вильгельма