Давай испортим дружбу!

Искусственная ëлка среднего размера мерцала озорными светодиодами гирлянды и приглушëнно озаряла тëмную спальню, в которой был погашен основной свет ради атмосферы. Стены этой комнаты были обвешаны длинной мишурой, а окна оккупировали десятки наклеек всякой новогодней символики. Эти весëлые картинки с липкой стороной пестрели повсюду, чуть ли не на каждом миллиметре площади помещения, и одна из них, в виде снежинки, неуклюже восседала на лбу Джисока — нелепая проделка Джуëна, про которую Квак в суматохе успел забыть и потому не спешил сдирать. Вечер тридцать первого декабря выдался весьма сносным: сначала обмен подарками, затем плотный ужин всеми возможными салатами мира и бесцельная болтовня после. В общем-то, всё как обычно, но было в этой ежегодной стабильности что-то поистине особенное. Джисок и Джуëн являлись друзьями ещë с незапамятных времён начальной школы. Их общение строилось на бесцеремонных шутках, непостижимой другим забаве, несусветной дурости и одном мозгу, который доводилось делить на двоих, почти как палочки Twix. Люди именуют такие межличностные отношения платоническими и судьбоносными. Выдают красноречивые изречения, в которых приравнивают данную степень доверия к непомерной близости родственных душ, и они совершенно правы, ибо трактовать эту удивительную гармонию их симбиоза, когда одно единое заключено в два организма, можно только так, не иначе. У них во многом сходились взгляды, мировоззрения, суждения и мнения. И, справедливости ради, они оба, как никто другой, обожали валять дураков. Это было систематичным явлением, этакой закономерностью, идущей с ними рука об руку уже долгие годы. Без этого ключевого параметра их взаимоотношения нельзя было бы назвать такими исключительными и уникальными. Хотя смех составлял немалую часть их повседневной жизни, он отнюдь не являлся единственным звеном, связывающим цепь дружбы. Каждый из подростков знал, что если случится какая-нибудь жестокая шутка от жизни, то, неиронично, ни один из них смеяться не станет. Они смеются только над шутками друг друга. Если подобное действительно случится и будет тяжело, неважно насколько сильно по шкале, им просто напросто не справиться без поддержки. В таком случае они будут рядом, с превеликой горячностью подставляя плечо, на которое можно будет опереться. В таком случае они станут слушать даже самые негативные мысли друг друга, переживая за эти грузные суждения не меньше своих. Ближе, чем они сами, им только родители. Поэтому они действительно ценят и дорожат своей искренней связью. Крепкую дружбу выковал также факт того, что их родители знали друг друга и были в замечательных отношениях ещё до того, как их дети поладили, а когда случилось и это, они смогли сблизиться ещë больше. Это был некий катализатор для высшей сплочённости взаимоотношений двух семей. Поэтому такой знаменательный день, как Новый год, они праздновали вместе множество раз. За весь бурный вечер взрослые были уже прилично навеселе, под градусом. Они пили, ели, до коликов хохотали и просто наслаждались праздником. И двум подросткам тоже хотелось. Пить. Но им сразу же дали понять, что это гиблая затея, ибо родители обоих мальчишек совершенно не мешкали, лаконично и без задних мыслей отказывая в данной просьбе. Но до чего же обидно! Вот же подлый возраст! Ещё почти целый год до совершеннолетия приравнивался в их глазах к ожесточëнной каторге, а попробовать нечто столь запретное хотелось прямо сейчас. Хотелось попробовать хотя бы самую малость. Так а кто они такие, чтобы себе в этом отказывать? Потому на полу оказывается полупустая бутылка начатого взрослыми шампанского, которую благополучно скомуниздили прямо из-за стола несколькими минутами ранее. Ловкость рук, отступившие инстинкты самосохранения, вынужденная храбрость — и вуаля: недостижимый и фантастичный артефакт восседал прямо перед их лицами, переливаясь отсветами гирлянды на зелёном стёклышке, сверкая бликами, зазывая и маня. Джисок вернулся с двумя фужерами, дабы соответствовать формальным обычаям и чувствовать себя ещë более неуязвимыми великовозрастными личностями. Джуëн закусил губу в преддверии их своеобразного новогоднего чуда. Он схватился за горлышко бутылки, взбудораженно разливая содержимое и предвкушая этот самый поразительный эффект, последующий после упоения, о котором они оба были достаточно наслышаны от своих сверстников. К слову, ни один, ни второй пить не умел. Совершенно. Для Джисока это вообще первый опыт употребления чего-то крепче кипятка, перенасыщенного чайным пакетиком. Джуëн же ранее баловался энергетиками несколько раз, что тоже не великий показатель наторелости в данной области. В общем-то, в любом случае не густо. Так что для Квака, ровно как и для его друга, эта тема была настоящим открытием. — Что же, — подал взволнованный и полный безудержного ликования голос Джисок, зажав меж пальцами хрустальную ножку бокала и возбуждëнно начал отсчëт, переглядываясь с не менее решительным Джуëном: — раз, два… — ехидная ухмылка, уверенный кивок, — три! Первый глоток сей сомнительной терпкой жидкости с выветренными остаточными пузырьками мягко скатывается по глотке и обволакивает её стенки непомерным теплом, нет, жаром. И хотя этот жалкий глоток исчезает тотчас же, как оказывается во рту, затерявшись в желудке, он оставляет о себе напоминание жгучим ощущением в грудной клетке, которое нельзя сравнить ни с чем. Оно сдавливает, но одновременно с тем дарует необычайное чувство удовлетворения. Стоит отдать должное: инновационный напиток приходится по вкусу и, мало того, мгновенно провоцирует на душе какую-то ребячливую гордость за проделанную шалость. Приторное нашествие цветов послевкусия неистово горчит на кончике языка. Ли вдыхает запах вишнёвого алкоголя и, без задней мысли, примыкает к нему снова, отхлëбывая ещё немного. В этом, в самом деле, есть что-то особенное, хотя и неуловимое. Жидкость растекается по горлу тягуче и неспешно, согревая грудь огненным шаром и понемногу убаюкивая. Тело постепенно начинает расслабляться и обмякать. — Мм, а в этом определённо что-то есть, — пробормотал Джуëн, расплываясь в довольной улыбке чеширского кота. Распивая напиток и смакуя его на вкус, параллельно с тем охотно разливая содержимое бутылки по бокалам и опустошая его глоток за глотком, чувствуешь, как становится дурно и вместе с тем донельзя эфирно и невесомо. Какое-то необъятное чувство поглощает рассудок, напичканный битком безмятежности и ничем больше. Столь незнакомый алкоголь крупно бьёт в голову. Неприглядное и тусклое на первый взгляд вещество желтоватого цвета с неказистыми пузырьками газов вдруг кажется самой яркой и привлекательной вещью в мире. Разум опоясывает и одаривает небывалым покоем, стойким, специфичным ощущением, при котором голова начинает опустошаться от любых внешних факторов. Она становится ватной, а глядеть на какие-то неудачи прошлого теперь удаётся без былой драматичности. Блеск! Будто все те невзгоды, что мешали нормально спать и функционировать в целом, утрачивают свою значимость одним махом. Становятся несусветной мелочью, сужаясь до размера одного цента. И под неподвластной призмой алкогольного опьянения, снизошедшего спустя пятнадцать минут активного упоения, Джисок начинает молоть откровенную чепуху. Как оказалось, под градусом он становится ещё болтливее, чем прежде. Эта черта ширится в геометрической прогрессии. Его хлебом не корми — дай потрещать обо всëм на свете. И даже некогда сокровенное теперь с небывалой лëгкостью выпархивает из его уст, ибо стоит разуму исказиться, а картинке перед глазами начать походить на кадры дешëвой мельницы, парень тут же сливает всю подноготную и лепечет без продуху. А Джуëн без устали хохочет, как душевнобольной, хотя он и в трезвом состоянии обычно такой же, и с блаженством внимает его нетрезвым речам. Чуднóе веселье. Манера речи Квака становится ещë развязнее, ещë непринуждённее и безалабернее. Он начинает обсуждать и осуждать уходящий год, откровенно презирая его за все неудачи и промахи, с которыми ему довелось столкнуться лицом к лицу, но теперь относясь к этому не так серьёзно, как раньше. Просто жалуется, как маленький ребёнок, которому обидно. Он активно жестикулирует, выпучивает глаза, корчит лицо, и вся его мимика полнится неопровержимыми доказательствами причастности употребления алкоголя — иначе объяснить поведение, что ему по природе присуще не было, не выходит. Точнее, отчасти всё-таки было, но не в таких безумных количествах. Ему было не отвертеться, если бы кто-то застал его в таком состоянии сейчас. Но кроме друга в комнате нет больше никого. Гирлянда всё так же безучастно моргает, наблюдая за их бездумной идиллией, а шампанское продолжает шипеть остаточными, рассеивающимися пузырями. Эти свидетели не способны разговаривать, а значит, бояться нечего — никто не донесёт. Джисок по-прежнему сетует на свою безотрадную жизнь и держит бокал уж больно набекрень, но алкоголь удивительным образом хватается за хрустальные стенки и не проливается, хотя так и норовит совершить суицид — и себя, и непричастного белого ковра. Юноша делится историями о попытках завести отношения, которые оказались полным провалом: несколько девушек отшили его сходу, не дав ни единого шанса и даже не аргументировав своë решение. Из-за этого Квак начал сомневаться в своей привлекательности, и потому его самооценка значительно канула в пропасть за этот год. Джуëн на протяжении всей унылой тирады бесстыдно буравит его взглядом, но Джисока это мало волнует. Он не пытается сыскать этому причины или оправдания, его вообще мало что беспокоит, когда перед глазами образовывается беспросветная, мутная, как вода в пруду, пелена. Будто глаза засыпаны пылью, засоряющей обзор. Его нещадно накрывает алкоголем, и он едва держит связь с реальностью, едва удерживается на этом шатком канате с большой долей вероятности провалиться в бездну сладостных снов в преддверии утренней мигрени. — Не переживай, — вдруг вклинивается Джуëн спустя секунд двадцать молчания. Джисок поднимает на него взгляд, с превеликим усердием пытаясь сфокусироваться и прогнать рассеянность. Он размазано и криво улыбается, совсем по-простому, искренне. Джуëн, по противоположную сторону, подтягивается чуть выше, прижимаясь к шкафчику лопатками, поправляет излишне сползший рукав свитера, очерчивая взглядом нелепую снежинку на лбу напротив и продолжает: — Ты привлекательный и клëвый такой, знаешь. Придурковатый чуток, правда, а так очень даже ничего! Мне нравится. — Фирменная, по истине простодушная улыбка трогает его губы, расползаясь по щекам и обнажая зубы. Он просто сбалтывает всякого необязательного и довольно щерится во все тридцать два, зато с каким энтузиазмом! Даже его глаза улыбаются, и в них читается чистейшая неподдельность и честность. А ещë что-то нежное, подчёркнутое плывущими бликами. Джисока его внезапное признание, мягко сказать, поражает, ведь ранее ничего подобного слышать не доводилось. Но он мысленно отмахивается от зацикленности на чужих словах и основательно закусывает губу, впадая в раздумье. Спустя ещë полминуты иронично прыскает со смеху, опираясь спиной о бортик кровати, сообразив какую-то дребедень. Ли уже переводит тëплый взор на другой объект, с большим интересом изучая потолок, и мечтательно разевает рот. Квак подаёт голос: — Знаешь, ты как ходячая хворь, а у меня слабый иммунитет, вот и подхватываю всегда всякую заразу, — шутит он смазано, пялясь в пол, и откладывает фужер в сторону, в котором совсем пусто, как и в голове. Хочется заполнить. И сосуд, и черепную коробку. Джуëн оскорблëнно изгибает бровь. По нему видно, что он недоволен и возмущëн, но это понарошку, шутливо. На самом деле его очень раззадоривает это сумбурное изречение, и он почти сразу выпаливает на него ответ. — Это ты про меня? Кто бы говорил! Зараза к заразе не липнет, — ребячливо дует губы и складывает руки на груди, чуть ли не сталкиваясь с полом из-за смены положения. Джисок хихикнул и озадачился. А ведь и вправду. Они оба — самые что ни на есть заразы. Даже возразить нечем. Вот он и не стал искать очередную язвительную реплику, просто сдался и мягко взглянул в выпытывающие зрачки, не желая медлить с ответом. Признал, что уж лучше быть двумя заразами, чем одной. — Значит, мы исключение, — пожал плечами и зычно икнул. Джуëн фыркнул, улыбаясь краешком губ, и согласно кивнул. Не стал противостоять правде. Тем более правда была не такой уж и брезгливой. — Ну так и о чëм я, — нахмурился Квак, пытаясь припомнить момент, на котором остановился. Кажется, что-то про девушек. Да плевал он на них уже с высокой колокольни на самом деле. К чëрту. Возможно, ему давно стоило поменять ориентир и сместить маршрут. И тогда в голове всплывает ещë одно «замечательное» воспоминание: — Ты представляешь, одна, даже, с которой я хотел познакомиться, оказалась лесбиянкой! — широко распахнул глаза он, проживая это шокирующее известие по накатанной. Затем, чуть погодя, всё-таки осознал, что такой эмоциональный окрас этой ситуации не совсем уместен и даже неэтичен, потому тут же поунял пыл. Он не хотел показаться противником всей этой каверзной темы или что-то вроде того, потому что на самом деле лояльно относился к подобному, а его несоизмеримое негодование было подпитано вовсе не этим фактором, а общей досадой от бесконечных попыток кому-то понравиться, не увенчавшихся успехом. — Ну, у неë хотя бы причина была мне отказать, не то что у других, — вздохнул он, понимая, что эта девушка не была ни в чём виновата, а это он слишком близко всё принимает к сердцу. Осознал, что нет смысла мусолить одно и то же, потому вдруг осёкся. Вместе с тем в голове появилась какая-то наводящая мысль, и он заторможенно заморгал, словно в черепной коробке что-то прояснилось, снизошло озарение, и оно было настолько явственным, что даже ударило под дых. Юноша рвано вобрал воздух в лëгкие и вылупил свои глаза размером с пуговицы. — А что, если всë это время я двигался не в том направлении? Что, если искал не там, где следовало? Может, стрелки компаса сбились и вели меня не туда, ввели меня в заблуждение, в никуда, — он воодушевлëнно уставился на Джуëна, чем окончательно его запутал. Тот не мог выявить адекватной причины для такой резкой смены настроя. На Квака словно снизошло озорение. Ли стало любопытно, что же такого случилось в его причудливой голове? Какие шестерëнки начали вращаться, отходя от слоя приевшейся пыли и ржавчины? — Дурацкий год. Может, это знак, что девушки — это не моë? У меня с ними всë равно никак не вяжется и совсем ничего общего. Мне всегда нравились и девушки, и парни, но чтобы начать строить отношения с парнем, — он специально сделал акцент на последнем слове, — такого у меня ещё не было, — задумался всерьёз, почёсывая затылок. Эта мысль его ничуть не пугала и не отталкивала, ведь подросток уже давно заметил за собой, что ему совсем непринципиально, кого любить, будь то противоположный или свой пол. Так что существенных проблем с принятием не возникало — это было весьма естественно, и он почти сразу же поведал о своëм наблюдении лучшему другу, ведь тот должен был знать о нëм всë. Они всегда делились друг с другом секретами и ничего не утаивали, чтобы на все сто процентов состоять в доверительных отношениях. Однако была одна неувязка — маленькая тайна, которую Джисок никак не мог обнародовать. Она была фрагментарной, гибкой, непостоянной и казалось, будто время от времени выветривалась и вовсе, но порой как вваливалась в голову снова, ставя все убеждения под сомнение, что хотелось провалиться под землю и плакать. Долго, неустанно и трепыхаясь. Но Джисок предпочитал заглушать её так же, как привык заглушать звуки всего живого своими наушниками. Ему даже удавалось держать под контролем своë внутреннее чувство, частицу естества, на цепях. Он внимательно следил за тем, чтобы это взрывное чувство не начало просачиваться из него, не начало выть и лаять. Мастерски нацеплял поверх рычания намордник, гладил, когда оно скалилось, отчаянно желая того, что он ему дать не мог. Такое неподвластное и непокорное, оно тянуло его ко дну, к закоулкам рассудка, что неустанно горланил ему что-то важное. Но опасливый юноша искусно игнорировал все эти нравоучения и делал, как велел себе сам. Ведь он такой же неподвластный и непокорный, как и то нечто, заточенное в ловушку разума. Упëртый. Предусмотрительный. — Надо подумать, кто мне хоть чуточку импонирует из нашей школы… — Квак задумчиво разомкнул губы, почёсывая затылок. И погряз в пучине раздумий. Бессмысленных, в корне неверных, ведь он знал, что это всё — жалкий самообман, но всё равно предпочитал натужно навязывать себе то, что было практичнее, чем то, что на его безрассудной душе, ведь оно не гарантировало успеха. — Может, Чонсу? Он хороший, всегда приходит на помощь, умный, добрый. Вот только не знаю, есть ли у него кто-то. Джуëна такой поворот ввëл в ступор, и его лицо исказилось в обескураженности: меж бровей пролегла складка, в воздухе повисло неприятное молчание. Он недоверчиво зыркнул в сторону друга, а тот напрягся. Кваку казалось, словно он чего-то не постигал. Он откровенно не понимал чужой реакции. Почему она была такой неоднозначной? Что он сделал не так? И почему этот взгляд отзывался у него по телу набатом, посылая взволнованные импульсы мурашками? Тогда Джисок ещё не знал, что он позарился на чужое, потому то Ли и поспешил его притормозить, прежде чем это стало бы проблемой. — Джисок, у него есть Гониль. Об этом же чуть ли не все в школе знают, — преподнёс это безукоризненно, как очевидный факт, тем самым спасая друга от очередной неудачи и, вследствие чего, невыносимого стыда. Вот такой он благодетель. Однако Джисока такой ответ всё равно не убедил. Он недоверчиво покосился на друга, будучи уверенным в том, что Ли ошибается, потому что сам Квак даже не догадывался о том, что меж теми двумя есть что-то большее. Не то чтобы это так важно, но он ведь не настолько слепой, что ничего не замечал? Или Джуёну было известно больше? Квак почесал бровь, сполз по бортику кровати ближе к полу и возразил, поправив: — Но они не встречаются, а дружат. Просто очень крепко дружат, прямо как мы с тобой, — заверил он мягким тоном. Джуëн приоткрыл рот, взирая как-то двояко, но внутри него чуть кольнуло от этих слов. Он посмотрел на друга как на недотёпу и, сжав губы в полоску, отрицательно помотал головой, сохраняя невозмутимое спокойствие. — Ошибаешься, — оппонировал то ли дружбу Чонсу и Гониля, то ли их собственную. А, быть может, Джисоку уже мерещились эти вездесущие подтексты, которые он выдумывал себе сам. Да… Именно подтексты — заговорщическая игра его подсознания. Квак уже давно ощущал необузданное влечение к своему лучшему другу. Сначала это казалось сюрреалистичной нелепицей и несусветной чушью, просто невесть чем. Он упорно отторгал всë это, пытался искоренять в зародыше, боялся даже допускать мысли подобного рода, потому что просто не мог подвести Джуëна и их слаженную дружбу. Не мог испортить всë то святое и лучистое, что было между ними. Не мог изувечить столь дорогое и ценное, выстраиваемое долгими годами, какими-то неуместными чувствами. Вздор! Уж лучше и дальше делать вид, что ничего не изменилось и осталось как прежде, словно внутренние чувства не кромсали его в нелепые крошки и дрянные ошмëтки. Словно не в нëм самом происходил настоящий беспокойный штурм, кризис, катаклизм, и не он сам постепенно угасал от осознания того, как убийственно прекрасны эти чувства. Он был непоколебимо и яро убеждëн в одном: уж лучше продолжать таить всë в себе, томя, удерживая силой, стойкой хваткой, чем деструктурировать их особенный мир на двоих своими собственными руками, своим никчёмным вмешательством. И он нагло лгал самому себе, когда силился влюбиться в кого-то другого. Гневался, разочаровывался, когда всë шло из рук вон плохо, но не из-за того, что ему действительно было до этого дело. Напротив, эти отказы ощущались для него чем-то правильным, ибо он не желал любить не Ли Джуëна. Он это понимал, но как же это осознание уничтожало в нём всё живое, какое деструктивное влияние оказывало! И, в конце концов, почему он так злился? В первую очередь, эта жалкая эмоция была направлена исключительно на самого себя: за то, что был слабаком, за то, что не мог признаться в собственных чувствах и наблюдениях даже самому себе, за то, что не мог не влюбиться и так рисковал, трескаясь по швам заживо. Ему казалось, что каждое его действие — это ошибка, которая непременно лишь усугубит положение и не повлечёт за собой положительных последствий; что он абсолютно всë делал наперекосяк, что жил наперекосяк. Но как исправить происходящее и направить в нужное русло — было совершенно неведомо. Будто это какой-то проклятый замкнутый круг, вращающийся циклично, а выхода из него нет, прямо как из тех ужасающих лабиринтов, что запутывают своей заковыристостью. И Джисок в этой игре проиграл. Сдался под натиском грузных мыслей, даже не удосужившись рискнуть. Сдался без боя. Таких называют неудачниками, и это, пожалуй, правда, от которой не убежать. Он загнал себя в угол сам, но выбираться оттуда не спешил — осторожничал. И там он мог просидеть ещë целую вечность, но хотелось ли ему такого исхода? Не особо… — Прямо как мы с тобой, говоришь? — Джуëн своими словами уволок его от бесконечной возни в голове, от которой череп то ли раскалывался на две части, то ли просто становилось тошно. Или всë вместе. И Джисок, всë ещë частично пребывая глубоко в своëм сознании и познании, недолго думая над его вопросом, выпалил мгновенное, легкомысленное: — Ага, а что? — лениво и приглушëнно. Чëлка сползла на лицо и закрыла вид на приятеля: пришлось смахнуть еë чуть в сторону, потому что лишаться возможности лишний раз поглазеть на объект своих воздыханий было бы сущим упущением. — Да вот только я их недавно застал в мужском туалете, и у них обоих были растерянные лица и подозрительно красные губы, — нарочито загадочно произнëс Джуëн, как бы невзначай подмечая и делая акцент на последней детали. Красные губы, красные губы, красные… Стоп, что? Джисок попытался зацепиться за смысл в этой словесной связке, но пока не удавалось. Алкоголь сильно исказил его мыслительную активность и сделал его похожим на тупицу. Словно его мозг начинал засыпать или отмирать. Как и он сам, впрочем. Взгляд, до того опущенный в пол в попытках переварить услышанное, тут же скользнул вверх, устанавливая очередной зрительный контакт. Его глаза светились недоумением, и он вопрошал, густо усыпанный знаками вопросов: — Что это значит? Они пользуются гигиеничкой? И что? Я тоже. При чём тут это? — Когда он всерьёз спрашивал о таких очевидных вещах, его совершенно ничуть не смущала абсурдность сих высказываний и выражение его лица было непоколебимым. Джуён готов был ударить себя ладонью по лбу, но сдержался. Вся эта ситуация больше забавляла, чем вызывала раздражение. А Джисок, пускай и такой узколобый, не досаждал ни на дюйм. Он был пьян, как и Ли. Возможно, дело было в этом, а быть может, он всегда был таким. Джуёна же алкоголь щадил больше: накрывало чуточку меньше. Меж тем он прокрутил слова нелепого Джисока в своей голове снова и вдруг споткнулся. Глаза невольно метнулись к его губам, не специально, просто как-то по инерции. Их блеск завораживал, заставлял задержаться взглядом дольше, чем было дозволено. А сколько там вообще было дозволено? Джисок заметил это странное действие и сузил глаза в неверии, чтобы определить, не мерещится ли ему. На сто процентов выявить не удалось: он уже ничему не верил в таком состоянии. Даже себе. — Черничной пользуешься, знаю, ты же каждый раз одну и ту же покупаешь. И твои губы… — он не отрывал взгляд и облизнул свои собственные губы, звучно сглатывая слюну. Джисок насупился, прослеживая за его странным поведением. Джуён вёл себя крайне подозрительно, и это выворачивало мозг наизнанку. Было страшно делать поспешные выводы, но и не задумываться об неоднозначности чужих высказываний, игнорируя факт их существа, не получалось от слова совсем. — Они красиво переливаются, прямо как морская гладь на солнце, — довершил Ли. Джисок оторопел. Он не понимал, для чего тот ему всё это рассказывал. Из-за туманной дымки перед глазами ему думалось ещё труднее. И, когда в очаровательной шоколадной радужке напротив ему каким-то невообразимым образом почудились сердечки, у него чуть было не остановилось своё собственное. Чëртовы сердечки. Боже, он скоро с катушек съедет. — Но дело в том, что у Чонсу с Гонилем была не гигиеничка, — продолжал Джуён с небывалым озорством, дразняще оттягивая кульминацию. Казалось, будто он наслаждался этим моментом и наблюдал за сконфуженной реакцией друга с особенным упоением. — У них были зацелованные губы, Джисок, не глупи, — он расхохотался в голос и в шутку пнул друга в бедро, но совсем не больно, а очень невесомо. До чего дотянулся, туда и зарядил. Джисок лишь чуть поморщился, но тут же вновь переключился на Ли, всецело зацикливаясь на его рассказе. — Вот так они дружат, — наконец заключил юноша и, затихнув после приступа очередного рьяно-пьяного смеха, из-за которого на уголках глаз подступили слëзы, попытался восстановить сбившееся дыхание. А затем успокоился и продолжил с весёлой улыбкой на лице, вдруг походящей на фальшивую маску: — Ты все ещё считаешь, что они как мы с тобой? Квака передернуло. Он оцепенел. Теперь в горле защекотал распоясавшийся неугомонный пульс. Зрачки расширились. Джуён и сам вдруг стал серьёзнее, гулко сглотнул, и кадык его переметнулся вверх-вниз — Джисок зацепился за эту деталь. В его словах сквозила едва уловимая частичка непонятной эфирной горечи. Лицо исказилось во вполне себе убедительной радости, но на деле такой очевидной лжи. Ироничный, истеричный и выдавленный смех показался Джисоку… пугающим? Весь вид Джуёна буквально кричал о том, что с ним происходило что-то нехорошее, что его что-то тревожило, беспокоило, печалило. Квак не мог пробраться к истине и потому бездействовал. А вдруг он ошибался? Может, с Ли всё было в порядке, а это странное ощущение — всего лишь плод разыгравшегося воображения Квака, что-то, что он выдумал и накрутил себе сам. Следовало переключиться на что-то иное, ибо парень уже не доверял своим глазам и предположениям. Но эта фраза всё ещё неустанно вертелась в голове и отскакивала от стенок черепной коробки эхом, сжимая мозг в тиски и лишая покоя. «Ты всё ещё считаешь, что они как мы с тобой?» Джисок замотал головой. «Иллюзия, это все иллюзия», — подумал он. Не мог Джуён иметь в виду то, что грезилось Джисоку. Нужно было прекратить видеть то, что он хотел видеть. Не было здесь подтекстов. Невозможно. — Хмм, — в немедленных размышлениях Квак закусил губу — черничную, как ранее подметил Джуëн. И Джуëн снова засмотрелся. — Ну, раз они вместе, может, тогда Сынмин? А что, он классный. — Он сомневался, но действовать следовало немедленно, поэтому и вспомнил первого попавшегося человека, пришедшего на ум. Стоило смахнуть с головы все дурные мысли и не вызывать подозрения тем, как был сбит с толку недавно брошенными словами. — Решено, в новом году постараюсь завоевать его внимание, — хотя Джисок и пытался звучать увереннее, прозвучало сжато, скомкано, ибо он врал не только другу, но и самому себе, и от этого становилось донельзя паршиво. Не нужен был ему никакой Сынмин. И Чонсу, и кто-либо ещë. Джуён — вот тот единственный, кто был способен заглушить всепоглощающую, звенящую пустоту. Сколько ещё он будет продолжать вспарывать одну и ту же кровоточащую рану заместо того, чтобы приложить на неё пластырь? Джуён — его единственный пластырь. И это всегда было так. Вот только цена за это средство от боли могла стоить ему вообще всего. А рисковать он не любил. Джуëн прыснул со смеху на его слова, словно тот вымолвил какую-то чепуху. Брови Квака вскинулись в недоумении. Что смешного? Неужели ему показалось забавным, что Джисок метит на такого недостижимого красавчика школы — О Сынмина? Он и сам, конечно, мало верит в такой исход событий, но услышать усмешку по этому поводу от кого-то, так ещё и не абы кого, было неприятнее вдвойне. Это задело что-то живое в юноше. Его шаткое самолюбие. Неужели у него не было бы ни единого шанса, если бы он действительно собрался приударить за Сынмином? И всё-таки он непривлекателен?.. — Ты думаешь, что я недостаточно хорош для него? Глупо? Возможно, в чём-то ты и прав, но знаешь… обидно. Пошёл ты, Ли Джуён. Вот увидишь, я… — Джисок, нет, стоп, что? Остановись, — смятенно вклинился Джуëн, хмуря брови и не позволяя другу закончить свою речь. Его тон звучал твёрже обычного и гораздо увереннее, рациональнее, чем прежде. Словно алкоголь молниеносно выветрился из головы в этот миг, и он стал осознаннее. Или хотя бы старался казаться таковым. С большим трудом, но он охотно пытался передать весь спектр своих эмоций. — Я так не думаю и никогда не думал, — продолжал Ли, вселяя в него непоколебимую убедительность. Былое озорство и дурачество покинуло его рассудок, беспричинный смех притупился, уступая место здравомыслию или хотя бы его просачивающимся проблескам. Он чуть приподнялся и наклонился ближе к Джисоку, но всё ещё находясь слишком далеко. Дальше, чем хотелось самому Джисоку, который лишь заворожённо лицезрел чужую искренность, которой тот с ним делился с большой охотой. Ли не скупился на слова, ведь те выливались из него так же стремительно, как из бутылки выливалось шампанское. И он, прилично поддатый, с раз за разом размывающейся картинкой перед глазами, когда так отчаянно желал ни на секунду не упускать из виду обворожительное лицо собеседника, вдохнул как можно больше воздуха и храбрости. Изрёк: — Ты потрясающий, я не сомневаюсь, что у тебя всё получится. Нет причин не любить тебя. Ты всегда приходишь на помощь, даже когда она нужна тебе самому не меньше. Поддерживаешь и сопереживаешь как никто другой, не напускно, а со всей присущей тебе искренностью. Ты очень щедрый и сердобольный. Иначе как объяснить то, что все свои карманные деньги ты спускаешь на корм для бездомных кошек и собак, а сам пропускаешь обеды? Именно поэтому мы всегда делим мой ланч на двоих. Он остановился и мягко улыбнулся, вглядываясь в одухотворённое, но вместе с тем оробелое лицо напротив, заливающееся румянцем. — Джисок, ты идеален во всём, но такой нечуткий. Почему ты так безучастен ко мне? Неужели я не заслуживаю того, чтобы оказаться в списке парней, с которыми ты бы хотел быть? Джисок с ужасом широко распахнул глаза. Он уже ничего не понимал. Ему бы поспать, желательно всего-навсего целую вечность. — Что? Ты о чём? Ты мой друг, почему ты должен быть в этом списке? Голова шла кругом — еë словно сдавливало наковальней, а тело становилось непривычно ватным. Подростку было трудно постигнуть слова друга, но он так усердно пытался, что, казалось, его плавящийся мозг вот-вот готов был вытечь из ушей, рта, носа и глазниц. Джуëн усмехнулся и прыснул со смеху — вероятно, это такая защитная реакция. — А почему я должен быть в списке друзей? — его голос заметно дрогнул и просел от досады. По коже Джисока пробежался табун мурашек, а тело бросило в пот от того, с какой обидой Джуён озвучил этот вопрос. Он казался таким уязвимым и сломленным, что Квак боялся сделать ему хуже, хотя и не понимал, как сделать лучше. Вообще остерегался прикасаться к нему и словами, и руками, ибо тот походил на хрусталь и норовил разбиться с такой же лёгкостью, с какой способны рассыпаться в крошки эти фужеры с шампанским. — Может быть, я уже давно не хочу… Внутри Джисока что-то с треском оборвалось и укатилось, возможно, сердце. Он затаил дыхание до такой степени, что лёгкие начали зудеть от боли. А затем судорожно вздохнул, да так болезненно, хрипло и рвано, что аж стало не по себе. Было страшно даже пошевелиться. Повисла глубокая тишина. Джисок пытался сопоставить факты, и ему казалось, что он сходит с ума. Неужели это происходит в действительности? Такое вообще возможно? Мозговой штурм изнурял и без того рассеянное состояние. Пришлось взять себя в руки, пусть ему так тяжело это дело не давалось ещё никогда в жизни, как сейчас. — Когда… когда это началось? — зазвучало стеснённо и приглушенно. Тихий тон собственного голоса звучал чужеродно, точно не свой вовсе. Квак попытался привести себя в чувства и влепил себе слабую пощёчину, затем, разрывая глотку, сглотнул увесистый ком. Но отрезвление всё никак не могло достучаться до рассудка. Тогда он икнул, таращась на такого же рассеянного Джуёна, чьи слова звучали стойко и непреклонно, хотя иногда и спотыкались о заторможенность опьянения. Тот мечтательно откинулся на деревянную дверцу шкафа, находившуюся позади, но смотрел точно в глаза Джисока, а может, даже глубже — в самую душу, изливая свою собственную. Обнажал перед ним чувства, испепелял теплом пылающих и трескающихся, подобно камину, огоньков в своих очах чужое сердце и выжигал на нём своё имя. Он посылал ему сигналы этим особенным взглядом, теперь не пытаясь быть скрытным и незаметным. Теперь ему хотелось показать полчище чувств, что по необходимости удерживались глубоко внутри, прятались там, не выходя на свет, оставались в тени и безудержно томились, изнемогая от дефицита внимания. Джуёном действительно управлял алкоголь, но в этом состоянии он не чудил и не совершал глупостей. Он просто становился болтливее, а ещё решительнее и доблестнее. И пока что ему не было известно, хорошо это или плохо — ступать на такие риски. Не аукнется ли ему этот поступок (проступок?) на следующий день, будучи в добром здравии, или он захочет захоронить себя заживо. Но вот он, вальяжно распластавшийся на деревянной поверхности, бесстрашно совершал какое-то двоякое действо. Катализатором стал, конечно же, нерадивый (а такой ли он?) алкоголь, и в одном можно быть уверенным на все сто: не будь этого эликсира правды, Джуён сомневается, что вообще однажды решился бы раскрыть все карты. И вот когда кожу в районе лопаток холодила мебель, спина болела от неудобного положения, шея затекала, глаза слипались, а мозг настойчиво трубил вступить во все тяжкие, его уста наконец разомкнулись. — Не знаю. Может, когда я впервые увидел твои большие глаза, правда большие, огромные, как орбиты! Или ещё с назойливой мысли о том, что твои губы, намазанные этим грёбанным блеском, чертовски притягательны. Может, ещё тогда я хотел… — он поднялся с места, усаживаясь на колени, дабы оказаться ближе и прильнуть к чужому лицу почти вплотную, и всё ради того, чтобы показательно и неосязаемо оттянуть пальцем нижнюю губу человека напротив. Джисок не сопротивлялся. Наоборот, он ждал того, что последует после. Можно сказать, жаждал. И совсем не испытывал страха перед тем, что могло случиться. Ему было волнительно от того, что он не хотел прекращать и непомерно желал продолжения. Это безумно будоражило и заставляло кровь в жилах бурлить, скитаясь по сосудам с неугомонной скоростью. — Очень мягкая, как облако, так и знал, — бросил своё наблюдение Джуён, зачарованно очерчивая взглядом его губы и загнанно сглотнул слюну, пытаясь оторваться от бесцеремонных разглядываний. И в какой-то момент у него это получилось. Правда, на это понадобилась почти целая минута. Почти целая минута, кажущаяся Джисоку вечностью, проведённая лицом к лицу с неотразимо распрекрасным Джуёном, у которого до одури нежный взгляд, направленный на него. Из-за этой мысли становилось дурно. Но Ли уже, к великому сожалению, убрал свою руку. На губах стало пусто. Почти холодно. Квак едва удержался от того, чтобы не притянуть её обратно и не потереться о неё щекой. Ощутить это светлое тепло и насытиться им вдоволь. Он походил на изголодавшегося по ласке щенка. — Всегда мечтал это сделать. Прости, — пауза, переосмысление, огорчение. — Нельзя, наверное, да? Мы же друзья, всё-таки, друзья так не делают. Если тебе со мной теперь некомфортно, то просто… давай я постараюсь исчезнуть. — Его голос потускнел, предательски дрогнул, омрачился, и Кваку стало жутко не по себе. Всё вовсе не так. Джуён не должен исчезать, не должен извиняться — ему совсем ни к чему думать о таких вещах. Он должен был целовать. Бездумно, без задних мыслей и колебаний. И Джисок не может ему об этом не сказать. — Джуён, притормози. Слишком много, — он вытянул руки, останавливая этим простым жестом поток чужой нервозности и нескрываемого волнения бегающих зрачков. — Просто дыши, — наставлял он, демонстративно делая вдох и выдох и сам. Но Джуён задыхался. Он не следовал его совету. Сбитый с толку, дрожащий то ли от алкоголя, то ли от безудержной взвинченности, он поспешил встать с места. Его лицо выдавало все ужасы внутренних мыслей, буквально выворачивало голову наизнанку и позволяло проникнуться тем, что происходило внутри. Познать, какая вакханалия крушила мозг нескончаемым вихрем. Его сейчас можно было читать как открытую книгу. — Я пойду, — собрался было куда-то уходить он, сам не зная куда, но как можно дальше отсюда, однако тело понесло назад, и он неуклюже приложился о пол. Грёбанный алкоголь и не думал отпускать из своих цепких объятий. Джисок растерялся. Джуён не мог уйти. Не сейчас, когда было очевидно, что ему совершенно неспокойно и он просто обглодает и сожрёт себя невзрачными мыслями, если Квак позволит ему покинуть стены этой комнаты. И потому он поторопился его остановить. — Куда? Мы не закончили. Выслушай меня, не делай поспешных выводов, — мягко и бережно произнёс Квак, одним только своим взглядом с жалостливо изогнутыми бровями умоляя остаться. Джуён выглядел огорошенным и не смел даже пошевельнуться, послушно дожидаясь продолжения. Тогда Квак осторожно взял его за руку, и это касание обожгло его всего, расплавляя сердце. Убило всё живое, ударило током. Тепло разошлось по всему телу, обдавая каждую клеточку, каждую линию жаркой магмой. Губы не могли вымолвить ни единого слова, хотя слова здесь были излишни. Потому что говорил Джисок. Его очередь выговориться. — Ты не можешь просто исчезнуть. Это бегство, но ты не трус, это не по твоей части, — уверенно заявил юноша, вбивая эту уверенность в голову человека напротив. — Трус тут один, и это я, — издал ироничный смешок он. Первый шаг сделал не Джисок, а сам он бы точно никогда не осмелился, даже под влиянием алкоголя. Из-за этого стало паршиво на душе. И всё равно, как бы то ни было, они оба до абсурда глупы, раз не замечали очевидных вещей, которые лежали на поверхности. Как такое вообще возможно? До Джисока начало доходить всё то, что он не замечал, и это было поразительно. — Забавно. Я думал, что только я страдал все эти годы от потенциально безответной любви, а оказалось, что мы оба идиоты. Судьба — шутница, и, видимо, не мы одни плохо шутим, — Квак хотел было иронично хохотнуть, но не стал. — Что же, тогда выпьем за новое открытие! — воодушевился и заметно повеселел он, будто всё происходящее вмиг стало обыденным и совершенно в порядке вещей. Теперь все недосказанности, что витали в воздухе и оседали в лёгких тяжёлыми крупицами, окончательно выветрились. Не о чем было печалиться и жалеть. Самое главное, что они теперь были в курсе того, что происходило между ними, что это взаимно. Всё это прояснилось так спонтанно и неожиданно лишь благодаря волшебным силам спасительного от одиночества шампанского. Можно было выдохнуть от облегчения, ведь груз недомолвок потихоньку начинал легчать. Ли был крайне озадачен. Казалось, что слова приятеля захватили его дух. Неужели ему не послышалось? Правильно ли он трактовал чужую реплику? В конце концов выходит, что не одному ему доводилось скрадывать свои скелеты в шкафу. Не один он имел тайну, о которой нельзя было зарекаться, но он посмел. Квак нерасторопно потянулся к бутылке шампанского и склонил её над двумя бокалами. Остатки содержимого вытекли из горлышка почти каплями. На пару крошечных глотков сгодится, а больше и не надо. Свою работу шампанское всё равно уже выполнило на десять из десяти и даже больше. Ошеломлённый признанием бывшего друга, Джуён чокнулся фужерами и почти чокнулся сам, затем ошарашенно опустошил напиток за один глоток и поморщился от того, какое оно тёплое. Шампанское вновь прогрело грудь, но Ли знал, что уже ничего не согреет его сильнее того чувства, что довелось испытать в этот момент. Он любим. Он не отвергнут. А это всё, чего он мог желать. И, расплывшись в счастливой улыбке, расслабляясь и млея окончательно, он выглядел чрезмерно обаятельным в глазах засмотревшегося Джисока. Тот проследил за ним, пожал плечами, оглядывая его пустой бокал, и выпил всё содержимое собственного за считанные секунды. Через какое-то время он начал усиленно о чëм-то размышлять, приложив палец к губам. Ли накренил голову вбок, пытаясь уловить ход его мыслей и предугадать наперёд. На его собственном языке вертелось пруд пруди таких же неозвученных, но очевидных друг для друга слов. Был ли смысл их воспроизводить, если они оба и так всё прекрасно понимали? Теперь они видели всё даже с закрытыми глазами и слышали бы, даже будучи глухими. — Удивительно, что, поведай я тебе о своих чувствах раньше, ты, как оказалось, не стал бы им возражать, — изумлённо выдал свои наблюдения Квак. Это единственное, о чём он сейчас жалел. — Но зато теперь… теперь это так естественно, — он поднял взгляд, проверяя, уловил ли Джуëн тот посыл, который он вложил в эту фразу. Ли изогнул бровь, но, недолго размышляя, поинтересовался в лоб: — Что именно? Портить дружбу? — ехидно усмехнулся, забавляясь всей этой обстановкой. Джисок закусил губу, ребячливо играя бровями и внимательно прослеживая зрачками за флегматичностью чужого подсознания. Их обоих уже давно покинула тревога, угасшая, подобно бенгальскому огню. Её место заняли размеренность и безмятежность. Рациональное принятие ситуации, полное погружение в новую реальность, к которой ещё полчаса назад никто из них точно не был готов. Теперь все ощущалось по-новому, но так правильно, что не было ничего беспокойного и неловкого в том, что Джисок, пропитанный негой и расслабленностью, той самой, что всё ещё не выветрилась от алкоголя, весело произнёс: — Именно. Давай прямо сейчас испортим её! Шампанское помогло им сблизиться. Оно стало путеводной звездой, проложившей верный путь двум сердцам, по которому они нашли любовь. Шампанское подтолкнуло их к откровениям, на которые они ещё нескоро решились бы в здравом уме. И потому отныне именно оно будет символом их отношений, зачинщиком одного будущего на двоих. Джуëн пожал плечами, мол, будь по-твоему, ведь он так или иначе не был против. И Джисок, больше не видящий смысла колебаться, ринулся к нему. Он накинулся на Ли, сшибая его с места, а бутылка глухо бухнулась о ковёр и прокатилась чуть в сторону. Джуëн, поваленный на пол, приложившись о твёрдую поверхность спиной, созерцал чуть виноватое лицо Джисока с размазанной улыбкой, по которой читалось «Прости» за то, что не смог рассчитать силы. Затем, не теряя ни секунды, их губы соприкоснулись с мягким нажимом. Квак был решительным и, взяв дело в свои руки, примкнул к нему первым, не желая отстраняться. От этого обычного, но такого напористого чмока, затянувшегося на несколько десятков секунд, по телу пробежала сладостная дрожь, обволакивающая приторным сиропом с отчётливыми крупицами сахара все внутренности. Но Квак знал, что этот детский поцелуй на настоящий не походил вовсе. Ему хотелось большего. Пусть он и не умел целоваться так, как надо, но у него было своё представление об этом, поэтому, приоткрыв губы, он принялся сминать чужие: нежно, робко, пытаясь держать всё под контролем, дабы не испортить свой первый поцелуй, их первый поцелуй, вкладывая всю душу в этот жест, параллельно вспоминая сцены поцелуев из своих романтических фильмов, используя их как прототип. Тогда, спустя небольшой промежуток времени, Джуëн глупо улыбнулся прямо в губы приятеля и положил свои руки за его спину, сцепляя их в замок. Из-за этого Квак плюхнулся прямо на его грудь, хотя до этого удерживался на руках, расставленных по обе стороны над головой своего любимого человека. — Эй! Ты умудрился испортить момент, когда я портил нашу дружбу! — раздосадованно заворчал Джисок куда-то в ключицы, лишённый возможности подняться, ибо Джуëн обнимал его так крепко и трепетно, как только умел, и совсем не желал выпускать из одержимой хватки. Квак чувствовал, как его предательски подставили и обломали, а ведь он только вошёл в кураж! От обиды и безвыходности он выпятил нижнюю губу, как ребёнок. — Ты так старательно обслюнявил мне всё лицо. Милашка, — ласково проговорил Джуëн. Его слова, словно прогретые лучами солнца, были невыносимо тёплыми. И сквозь интонацию Джисок мог, не взглядывая на его лицо, видеть улыбку. Он чувствовал, что она была до ушей. Грудную клетку согревало осознание того, что он был причиной этой необузданной радости Джуëна, источником его счастья. Он почти пропустил мимо ушей слова о том, что он плохо целуется, ведь сейчас это было неважно. Но на этом милом прозвище его сердце, покрытое глыбами льда, по правде говоря, действительно растаяло, словно на душе случилась долгожданная оттепель. Он ощутил, как плавится. Осознал, что Джуëн имеет над ним огромную власть, когда озвучивает нечто подобное. И когда обнимает без повода. И когда просто существует. Это выбивает весь воздух из лëгких. Ещё более волнительно и нежно Джисок себя не чувствовал уже очень давно. — Надо бы нам в поцелуях попрактиковаться, а то мы как два идиота. Ты мне всё лицо облизал, а мне щекотно. Джисок изумлëнно разомкнул губы и сумел таки поднять голову с его груди, когда хватка ослабла, устремляя взор в замешательстве на лицо приятеля. Так вот чего он улыбался в поцелуй. Стало неловко. У Джисока почему-то начало гореть лицо и покрываться пунцовой краской. Он отвернулся от всепоглощающих глаз цвета чёрного шоколада, сжимая влажные губы. В груди всё затрепетало, зажглось, волнительно вздёрнулось. Чёрт, он влюблён, как нелепая семиклассница. Ëлка — та самая, что безмолвный свидетель, напоминала собственное сердце, пульс которого переливался и мерцал в груди такими же задорными огоньками, коими было окутано декоративное дерево. — Значит, чтобы не выглядеть как два идиота, мы будем учиться целоваться до самого рассвета! И мне нет дела до того, что тебе будет щекотно, я тебе специально лицо облизывать буду! — распоясался Джисок по-театральному, угрожающе ухмыляясь в нескольких сантиметрах от лица напротив, опаляя своим сбивчивым дыханием чужой подбородок. — Ты что, собака? — хохотнул Джуëн, убирая за ухо выбившуюся прядь на лице Джисока. — Ну, я, в общем-то, не против. Чем бы дитя ни тешилось… Квак закатил глаза на его слова и прыснул со смеху. Джуëн сместил руки на его лицо, осторожно огладил щеки и любяще клюнул в подбородок. — Я такой счастливый, — признался он, будто по нему не видно, и смущённый Джисок не удержался: рывком прильнул к его губам вновь, а Ли продолжал хихикать во второй поцелуй то ли от щекотки, то ли от того, как он безгранично рад. Они встретили Новый год вереницей необузданных поцелуев, сумев оторваться друг от друга только ради того, чтобы взглянуть на салюты из-за покрытого наклейками окна. Хотя смотреть друг на друга им всё-таки нравилось больше. Обнявшись крепко-крепко, они наслаждались взрывающимися фейерверками за оконной рамой и в сердцах, ведь именно сегодня им суждено было стать кем-то большим, нежели просто друзьями. Ведь у них в самом деле случилось новогоднее чудо. Джисок, уложив голову на плечо Джуëна, помнил и верил, что как Новый год встретишь, так его и проведёшь. И потому, не сдержавшись, чмокнул Ли в щеку, на что тот лишь прижал его к себе ещё крепче и заулыбался совсем по-детски во все тридцать два. Глубоко в душе каждый знал, что это их год, и он непременно принесёт им уйму счастливых воспоминаний, созданных вместе. А самое главное то, что теперь никому не придётся сдерживать свои чувства. Джисок без задних мыслей будет постоянно вешаться на чужую шею, держаться с любимым человеком за руки, настырно и так обожаемо продолжать бесстыдно слюнявить чужой подбородок и щеки своей неумелостью, но до того любяще, что Джуëну нечем будет ему возразить. Ему останется лишь чаще практиковаться, чтобы однажды перестало быть так щекотно. Но нет, как ни крути, не перестанет. Ведь даже если Джисок научится целоваться, щекотка никуда не исчезнет — как минимум навсегда останется в животе, ведь там бесцельно порхают бабочки, неуклюже задевая внутренности своими тонкими крыльями.