Мне нужен ты

***

Октябрь 2025. В комнате царил хаос, но Мир не видел в этом проблемы. Наоборот, этот беспорядок казался ему логичным и понятным: каждая вещь знала своё место. Вот, под стопкой книг на полке, притаилась его заначка – пятьсот долларов на чёрный день. На стуле громоздилась гора чистых вещей, а на столе ждала своего часа еда, доставленная курьером всего пятнадцать минут назад. Недавно Мир закончил ремонт старенького радиоприёмника для своего пожилого соседа, мистера Таймсона. Аппарат капризничал, но старик был к нему очень привязан, и Мир с удовольствием брался за починку. Отложив приёмник, он вытер руки о джинсы, широко улыбнулся и направился к столу. Обрывки бумаги, ненужные записки с адресами клиентов, полетели на пол. С аппетитом Мир распаковал контейнеры: освежающий салат, сочный бургер, хрустящая картошка фри и бутылка колы. Мир, или Миракл – «Чудо», как нарекли его родители, был их долгожданным и единственным ребёнком. Но имя это ему никогда не нравилось, и он всегда представлялся просто и ясно: Мир. Он работал выездным телевизионным техником в небольшом ремонтном агентстве. В команде из пяти человек он был самым молодым. Остальные, более опытные мастера, не любили выезды, а Миру было всё равно. Его отличная машина, подарок родителей на двадцать первый день рождения, легко везла его по городу. Ему было двадцать пять: высокий, стройный, с подтянутой спортивной фигурой, тёмными волосами модной стрижки и спокойными серыми глазами. Одевался он всегда практично: джинсы, джинсовая куртка, футболки летом и тёплые свитера зимой. Был уже послеобеденный час, новых заказов пока не поступало. Мир включил на планшете видео и с наслаждением принялся за еду, смакуя каждый кусочек. За окном царил мягкий октябрь: пятнадцать градусов тепла, и последнее осеннее солнце заливало комнату спокойным, почти летним светом. Внезапно раздался звонок. В трубке прохрипел Стивен, оператор агентства, который уже два дня принимал вызовы из дома из-за простуды. — Мир, записывай адрес. Телевизор «Самсунг», старый, лет шесть-семь. Клиент – Ансон Ривер. — Окей, — прожевал Мир, уже отодвигая контейнер. Он быстро доел последний кусок, запил его большим глотком колы и глубоко вздохнул. Спокойствие дня было нарушено, но в этом нарушении чувствовался привычный рабочий ритм. Сунув в рот жвачку, он накинул куртку, одним движением сгреб ключи со стола и вышел, даже не взглянув на оставленный позади беспорядок. На улице его встретил тот же тёплый, безветренный воздух. Серая от городской пыли машина стояла у тротуара. Мир сел за руль, привычно завёл мотор и тронулся с места, растворяясь в потоке машин. Он направлялся по указанному адресу – в неизвестность, которая пока была для него лишь очередной строчкой в ежедневнике.

***

Утро Ансона Ривера  началось с привычного ритма: проснуться и сразу встать на весы. Снова минус. Он заметно похудел за последнее время, и ему это нравилось. Никаких диет, никакого спорта — просто не хватало времени, да и желания тоже. Всё произошло как-то само собой. Конечно, лишнего веса у него никогда не было, но сейчас отражение в зеркале радовало больше обычного. Даже любимый костюм, который немного жал в плечах, снова сидел безупречно. За последние полтора месяца Ансон потерял почти десять килограммов, и это принесло ему странную, почти невесомую лёгкость. Вот только причина оставалась загадкой. Или, точнее, причина была проста: он почти перестал есть. Аппетит исчез, а от некоторых запахов — особенно жирной или острой еды — его начинало мутить. К счастью, последние месяцы он работал из дома. Ансон был переводчиком в небольшой, но амбициозной фирме. Его дни состояли из договоров, деловой переписки и изредка — сопровождения встреч с азиатскими партнёрами. Когда аренда офиса подорожала, руководство разрешило части сотрудников остаться на удалёнке. Пока фирма искала новое помещение, Ансон наслаждался тишиной собственных стен. Это избавляло его и от необходимости скрывать своё равнодушие к еде, и от навязчивых вопросов коллег. Он был перфекционистом до мозга костей. В его квартире царил безупречный порядок: ни пылинки, ни лишней бумажки. Документы всегда были готовы точно в срок, рубашки и костюмы висели в шкафу с математической точностью. Пространство вокруг напоминало стерильную лабораторию: у каждой вещи было своё, раз и навсегда определённое место. Любое отклонение от плана, а план у Ансона был всегда, вызывало у него глухое раздражение. Ему было тридцать, но он выглядел моложе: невысокий, светловолосый, с лёгкими чертами лица и пронзительными светло-карими глазами. Похудение лишь усилило эту юношескую хрупкость, сделав его похожим на уставшего студента. Но даже работая дома, Ансон не позволял себе расслабиться: каждый день начинался с тщательно отутюженной рубашки и строгих брюк. Он жил один. Родных и близких у него не было.  Но у него была мечта, отложенная в долгий ящик из-за вечной занятости. Он давно не был в отпуске. Иногда, закрыв глаза, он представлял Мальдивы: невесомость погружения с аквалангом, синеву до самого дна, затем — уединённое бунгало и тишину, прерываемую только шумом прибоя. Мечтал гулять по пустынным пляжам, где никто не спросит о дедлайнах. Это вдохновляло бы его… Но пока это оставалось лишь тихим сном, маячившим где-то за горизонтом повседневности. Закончив работу, Ансон переоделся в домашнее: мягкие шорты и просторную футболку. Костюм, без единой складки, аккуратно вернулся в свой отсек в шкафу. Затем он направился на кухню и открыл холодильник. С самого утра он ещё не ел, да и не хотелось. Но есть было нужно — тело требовало топлива, даже если ум отказывался его принимать. Он решил сварить кашу. Достал молоко, овсянку, фрукты. Сегодня выбор пал на банан — мягкий, нейтральный, без резкого запаха. Сладкое Ансон не любил, поэтому сахар давно заменил мёдом, кленовым сиропом или вот такими кусочками фруктов. Разбавив молоко водой, он поставил кастрюлю на огонь. Движения были точными, выверенными — ещё один маленький ритуал в череде идеально организованных дней. Через несколько минут каша была готова. Он добавил маленький кусочек сливочного масла, и золотистая капля растаяла, оставив бархатистый след. Перемешал, накрыл крышкой. «Пять минут — и настоится», — прошептал он про себя. Пока каша доходила, он очистил банан и нарезал его ровными кружочками. Раньше этот простой процесс — запах теплого зерна, вид сочных фруктов — вызывал в нём лёгкий, почти детский голод. Теперь же это было скорее обязательным действием, тихим противостоянием с самим собой. Радовало уже то, что сегодня не подкатывала тошнота. Пять минут истекли. Ансон предпочитал жидкую консистенцию — так было вкуснее. Он налил кашу в глубокую белую чашку, выложил сверху банан, сел за стол и взял ложку. Поднес её к губам... и медленно опустил обратно. Есть совершенно не хотелось. Он просто сидел, глядя на пар, поднимающийся над чашкой, и чувствовал, как тишина в квартире становится гуще, тяжелее, заполняя пространство между идеально расставленной мебелью. Ещё немного посидев в тишине, Ансон вылил кашу в унитаз, тщательно вымыл чашку и протёр столешницу. Затем он отправился в комнату, предвкушая единственный по-настоящему свой час в сутках — когда все дела сделаны, и можно утонуть в диване с пультом от телевизора в руке. Включить что-нибудь нейтральное, фоном, чтобы заполнить тишину, которая в последнее время становилась слишком громкой. Он достал подушку, устроился поудобнее и нажал кнопку. Ничего. Экран остался чёрным и безмолвным, словно смотрел на него пустым, холодным взглядом. Ансона охватило острое, почти детское беспокойство. Его вечер, его маленький, чётко выстроенный ритуал рушился на глазах. Он нервно подошёл к телевизору, осмотрел его со всех сторон, провёл пальцем по  задней панели, потом по кнопке питания — как будто это могло помочь. Тяжело вздохнул. В ремонте техники он не смыслил ровно ничего. Тогда он достал телефон и вбил в поиск: «TV repair near me» [Ремонт телевизоров рядом со мной]. Выбрал первую попавшуюся службу. Набрал. В трубке хрипел и прокашливался оператор, но смог выдать главное: техник будет у него через полчаса. Он переоделся обратно в костюм, необходимый для встречи с чужим человеком, и стал ждать. Сто долларов за срочный вызов. Сумма казалась вполне разумной платой за возвращение привычного порядка.

***

Звонок в дверь прозвучал только через час, когда раздражение Ансона достигло предела. Он ненавидел опоздания. Если оператор сказал «через полчаса», значит, именно через тридцать минут специалист должен был появиться на пороге. Мысли о возможных пробках или других задержках даже не приходили ему в голову — таков уж был Ансон. Пунктуальность была для него не просто правилом, а частью жизненного кода, нарушать который не имел права никто. Открыв дверь, он увидел на пороге не солидного мастера, а высокого молодого парня. Тот стоял с чемоданчиком в руке, смотрел на Ансона чуть свысока и лениво жевал жвачку. Это стало последней каплей. — Здрасти! Вы Ансон Ривер? — спросил парень и выдул огромный розовый пузырь. Тот лопнул, облепив его губы. — Я! А вы кто? Что вам угодно? Парень усмехнулся уголком рта. — Я техник, приехал чинить ваш телевизор. И я… — В смысле, вы техник? — Ансон широко раскрыл глаза, его брови поползли вверх. — Вы слишком молоды, чтобы быть опытным. У вас в службе разве нет нормальных специалистов? — Это прозвучало не как вопрос, а как обвинение. Не приглашая войти, он схватил телефон и снова набрал номер службы. В трубке ответил всё тот же хриплый голос: техник опытный, другого нет. Ансон вздохнул, но раздражение на его лице застыло плотной, тёмной тучей. Звонить в другую службу означало потерять ещё больше времени, а Ансон этого не любил. — Проходите! — отрезал он, отступая от двери. — Но вы опоздали. И снимайте обувь. Вот вам одноразовые тапки. Надеюсь, вы разберётесь с моим телевизором в кратчайшие сроки. Его голос звучал холодно и ровно, как лезвие. Каждое слово было чётким, почти механическим, отрезающим любую возможность для возражений или диалога. Мир потоптался на пороге секунд тридцать, затем снял кроссовки и натянул предложенные тёмно-синие одноразовые тапки — такие обычно выдают в самолётах. Ему было ужасно неловко за тот дурацкий пузырь от жвачки. Он сделал это не специально, просто по привычке. Клиент оказался очень нервным, но при этом — очень красивым. Мир был универсалом в своих предпочтениях и оценил Ансона сразу и по достоинству. Хрупкий, с тонкими чертами лица и этот костюм сидел на нём безупречно. Но почему он дома, в таком наряде, Миру было совершенно непонятно. Его также удивила эта очевидная, почти электрическая раздражённость хозяина квартиры.  Окинув взглядом прихожую и виднеющуюся за ней гостиную, Мир вдруг понял: «А-а, человек, у которого всё расписано по минутам. Такие часто живут, словно в стерильной палате. Видали мы таких. Ладно, починю телевизор и свалю». От этой мысли ему стало как-то неуютно, будто он вторгся не просто в квартиру, а в отлаженный механизм. Пройдя за Ансоном, он ещё раз отметил про себя идеальный, почти выставочный порядок, особенно в комнате с телевизором. Каждая вещь лежала или стояла с такой геометрической точностью, что, казалось, нарушь что-то — и вся комната рассыплется. «Конечно, на телевизоре ни пылинки», — мысленно констатировал Мир, подходя к нему. Так и есть: глянцевая поверхность была абсолютно чистой. Он молча осмотрел аппарат, искоса наблюдая за хозяином. Тот стоял неподалёку, нервно постукивая носком туфли по полу и не сводя глаз с рук Мира, будто следил за хирургом у операционного стола. — Мистер Ривер, если вы будете так пристально смотреть на меня с таким выражением лица, я ничего не смогу сделать. У меня уже поджилки трясутся от страха, — Мир широко, почти по-мальчишески улыбнулся, пытаясь разрядить гнетущую атмосферу. — Расскажите, что случилось? Как он себя вёл в последний раз? — Это вы должны мне рассказать, — Ансон, проигнорировав первые слова Мира, ответил лишь на последние вопросы. Он сделал над собой усилие, чтобы голос звучал ровно и холодно, заглушая бушующее внутри раздражение. — Вчера он работал исправно. Я включаю его исключительно в определённое время и на несколько часов. Потом выключаю, как обычно, и иду спать в двадцать два ноль-ноль. У меня режим, и, хотя это неважно для вас, но важно для меня. — Он бросил короткий, колкий взгляд на часы. — Прошло уже два часа того самого времени, которое у меня отведено для просмотра телевизора. И… — У вас всё по плану? Даже включение и выключение телевизора? — Мир не смог удержаться от вопроса. Ему было в диковинку такое слышать. Его собственный телевизор мог работать с утра до ночи, просто как фон, как голоса в пустой комнате. — А что тут такого? — Ансон нахмурился, его брови сдвинулись. — Я веду упорядоченный образ жизни. Мне так удобно. Разве это кому-то мешает? — Нет, конечно нет, — быстро отозвался Мир, поймав себя на том, что засмотрелся на эти глаза — светлые, напряжённые, как осенний лёд. — Простите. Я, кажется, уже понял, что с вашим телевизором. Он отвернулся к экрану, чтобы скрыть внезапную лёгкую улыбку и желание задать ещё двадцать вопросов — не про технику, а про человека, который стоял у него за спиной. Вместо этого он углубился в работу — в свой спасительный, предсказуемый ритуал, где всё было ясно и подвластно его рукам. Его пальцы, грубоватые и иссечённые мелкими шрамами от паяльника и отвёрток, двигались с той лёгкой, почти небрежной точностью, что приходит с годами. Он не смотрел на инструменты — они сами находили его ладонь, словно магнитом притягиваясь к ней. Задняя панель телевизора сдалась после тихого щелчка шести винтов. Внутри пахло пылью, нагретым пластиком и чем-то металлическим — острым, пряным запахом внутренностей, никогда не знавших солнечного света. Вспыхнул луч налобного фонаря, выхватив из темноты зелёную плату и пучки разноцветных проводов. Его взгляд пробежался по знакомой схеме, как по карте родного города. Да, именно так — два вздувшихся конденсатора, похожих на маленькие, больные сердца, выдавившие себя из строя. Он даже не вздохнул. Просто достал из чемоданчика новую плату, аккуратно упакованную в матовый антистатический пакет. Его действия были экономны, лишены суеты. Отсоединить старый блок — один защёлкнутый разъём, четыре винта. Прикрутить новый — те же четыре винта, тот же разъём с мягким, уверенным щелчком. Ничего лишнего. Ни единого лишнего движения. В этой молчаливой концентрации была своя медитативная красота — человек, нашедший неисправность и знающий, как её устранить. Мир в эти минуты был не Миракл, а просто мастер, и в этом была своя, строгая честность. Он не торопился собирать корпус. Сначала подключил шнур питания, палец замер над кнопкой на боковой панели. Нажал. В тишине комнаты послышалось почти неслышное гудение — пробуждение тока. Затем на чёрном экране вспыхнул крошечный синий светодиод. Тихий знак жизни. Только тогда он начал прикручивать панель на место. Винты вошли в свои гнёзда с покорным, шелестящим шуршанием. Он поднял телевизор — лёгким движением плеч, привыкшим к весу, — и поставил его обратно на место. Взял пульт. Нажал. Экран ожил. Яркий,  развлекательный канал  залил комнату разноголосым смехом и навязчивой музыкой. Контраст с прежней, звенящей тишиной был оглушительным. Мир выдохнул, вытер руки о ткань джинсов и повернулся к Ансону. Та улыбка, которую он скрывал, окончательно растворилась, сменившись нейтральным, профессиональным выражением. — Ну вот, мистер Ривер, всё работает. — Его голос прозвучал чуть громче, чем нужно, перекрывая  гул из телевизора. — С вас триста долларов. Ансон всё это время, затаив дыхание, наблюдал за работой молодого человека. Его прежнее раздражение испарилось без следа, уступив место тихому, почти непроизвольному восхищению. Дело было не столько в том, что телевизор заработал, сколько в виртуозной, отточенной точности движений мастера, в его полной, почти физически ощутимой сосредоточенности. Даже то, что тот по-прежнему жевал жвачку, теперь совершенно не волновало Ансона — это стало частью образа, деталью его рабочего ритуала. Он достал из кармана брюк чёрный кожаный кошелёк и вынул три хрустящие купюры по сто долларов. — Благодарю вас, мистер  мастер. Вы настоящий профессионал. За вами было интересно наблюдать. Больше не буду вас задерживать. Мир принял деньги и кивнул. Он, конечно, не рассчитывал, что его пригласят выпить чай или кофе, но такое стремительное, бескомпромиссное прощание было для него в новинку. Обычно люди хоть что-то спрашивали, благодарили ещё раз, а не выпроваживали, как только экран загорелся. — Мистер Ривер, у вашего телевизора вышел из строя системный блок, и я хотел бы вам сказать… — начал было Мир, пытаясь потянуть время, найти хоть какую-то ниточку для разговора. Но Ансон мягко, но недвусмысленно перебил его, жестом указав рукой в сторону прихожей. — Я всё равно ничего не пойму в технических деталях. Главное, что вы его починили. Все объяснения будут лишь пустой тратой вашего и моего времени. Мир понял, что задержаться не удастся. Он снова кивнул, коротко и деловито, и направился к двери. Там он переобулся и, держа одноразовые тапки в руках, спросил: — Куда их поставить? Спасибо. — О! Возьмите их с собой, — прозвучал вежливый, но безжизненный ответ. — Там, около подъезда, есть мусорный контейнер. Пожалуйста, выбросьте их. Мир почему-то не удивился. Он ещё раз, чуть дольше, чем следовало бы, взглянул на лицо Ансона, задержался на его глазах — бледных и ясных, — затем перевёл взгляд на губы. Они были тонко и крепко сжаты, будто сдерживали нетерпение или что-то ещё. «Да уж… такого лучше не злить», — пронеслось в голове Мира. Вслух же он сказал, уже переступая порог: — Я бы порекомендовал вам попить что-нибудь успокоительное. До свидания. Не дав «гостеприимному» хозяину, чьи брови после этих слов поползли вверх от изумления и новой волны раздражения, ничего ответить, Мир шагнул за дверь. Она закрылась за ним с тихим, но окончательным щелчком, оставив Ансона наедине с громкой музыкой из телевизора и ещё более громкой — его собственной тишиной внутри. Мир не стал выбрасывать тапки. Вместо этого он аккуратно уложил их в багажник «на память». Заведя мотор, он поднял взгляд на окна квартиры, из которой его так «вежливо» выставили. «Ансон Ривер, — произнёс Мир чётко и громко, как будто вбивая это имя в тишину салона. — Я хотел бы встретиться с тобой снова».

***

Машина взвизгнула шинами, резко развернулась и растворилась в вечернем потоке машин. Она исчезла из поля зрения Ансона Ривера, который неподвижно стоял за тонкой шторкой, наблюдая, как красные огни задних фонарей тают в сумерках. Теперь его мысли занимали последние слова этого странного, но невероятно умелого мастера. Глядя на опустевшую улицу, Ансон задумался: успокоительное, пожалуй, и правда не помешало бы. Раздражение накатывало всё чаще, с той же неумолимой периодичностью, с какой таял его вес и подступала к горлу знакомая тошнота. Пожалуй, стоит обратиться к врачу. Он не знал, какое именно лекарство ему подойдёт, — таблетки он всегда принимал лишь в самом крайнем случае. Сняв костюм и повесив его в шкаф, он снова облачился в домашнее — мягкие шорты и футболку. Теперь ничто не мешало завершить ритуал. Он улёгся на диван и взял пульт. Подумал о еде. На плите всё ещё стояла каша, наверняка уже остывшая и покрытая плёнкой. Кашу нужно было либо съесть, либо убрать в холодильник, предварительно переложив в контейнер. Ансон вздохнул, отложил пульт и направился на кухню. Между двумя вариантами он выбрал третий. Налив в кастрюлю воды, он снова отправил кашу в унитаз. Стоило лишь открыть крышку и подумать о том, что это нужно проглотить, как волна тошноты накрыла с новой силой. Решив, что визит к врачу запланирует на начало ноября, когда выдастся пара свободных дней, Ансон, бегло убрав на кухне, вернулся к телевизору. Но вдруг его охватила ужасная, ватная слабость: в висках застучало, голова слегка закружилась. «Надо же было так нервничать из-за ерунды», — подумал он, опираясь о стену. Выключив телевизор одним резким движением, Ансон нарушил свой план: сейчас он сразу пойдёт мыться и ляжет спать.  А где-то в своей хаотичной квартире сидел Мир и, не отрывая глаз, смотрел на безликие тёмно-синие одноразовые тапки, лежащие перед ним на полу среди обёрток и инструментов. Он снова и снова повторял про себя два слова, которые отзывались в груди странным, тёплым гулом: «Ансон Ривер».