Мне нужен ты

27.11.2025 Доктор Браун медленно снял очки и положил их на стол, чуть размашисто, как будто этот жест давал ему время собраться с мыслями. Затем он посмотрел на Ансона — не сверху вниз, а прямо, в упор. Взгляд был спокойным, усталым и лишённым всякой театральности. — Мистер Ривер, — голос доктора звучал тихо, но отчётливо, будто каждое слово вымерялось. — Почему вы не пришли сразу, когда впервые почувствовали тошноту, головокружение и резкое снижение веса из-за пропавшего аппетита? Я не буду лукавить, не буду вас обманывать, потому что зная истину и правду, вы сможете бороться с болезнью осознанно. А это сейчас — самое важное. Он замолчал, сложив руки перед собой, и ждал. Ждал, что ответит этот молодой, хрупкий мужчина, которого два дня назад доставили в его больницу без сознания. Результаты обследований лежали в папке перед ним: гепатоцеллюлярная карцинома, неоперабельная стадия, обширное поражение печени и первые признаки метастазирования. Ситуацию осложнял цирроз — бомба замедленного действия, о которой пациент даже не подозревал. — Доктор... эм... — Ансон снова запнулся, его мысли были вязкими, как тяжёлый сироп. Он смотрел на доктора, но не видел его лица — только размытое пятно. — Браун, — мягко, почти отечески напомнил доктор. — Онколог, доктор Браун. Слабость заполняла тело Ансона, будто его медленно заливали свинцом. А в голове была пустота — звонкая, холодная и абсолютная. Мир рухнул. Его планы, его графики, его идеально рассчитанные дни — всё это внезапно превратилось в пыль и разлетелось. На сегодня… На завтра… На всё его будущее. Насовсем. Навсегда. Осознание не пришло волной — оно просачивалось медленно, как яд, заполняя каждую клетку. Липкий, холодный страх уже обнимал его за плечи, а рядом, взявшись за его руку, стояла обречённость — тихая и безликая. Он начал говорить. Голос был чужим, дрожащим, слова выходили тягуче, с трудом, будто пробиваясь сквозь вату. — Я... я даже не знаю. Я собирался, но всё как-то... не получилось. Я ведь даже радовался лёгкой потере веса. — Он уставился на свои руки, лежащие на коленях. Они были бледными, почти прозрачными. — Вещи... многие вещи стали мне впору. Нет, у меня, конечно, никогда не было сильно большого лишнего веса, но за последние десять лет я набрал восемь килограммов... Но знаете... спорт, диеты и всё такое... это не для меня... Он боялся поднять глаза на доктора. Знал наверняка, что тот смотрит на него с тем выражением — смесью профессиональной скорби и человеческой жалости, — которое Ансон ненавидел больше всего на свете. — А тошнота... она была лёгкой и ненавязчивой... — он говорил всё тише, почти шёпотом, будто оправдывался перед кем-то невидимым. — А слабость я принимал за симптом того, что почти не ел... Руки стали ледяными и влажными. Он то и дело вытирал их о грубую ткань больничного халата, но пот выступал снова, тонкой, холодной плёнкой. Он уже два дня находился в этой клинике. Вспомнилось, как вышел на улицу, чтобы купить продукты, и... дальше — провал. Потом — пробуждение в белой палате под мерный звук аппаратуры. Полтора дня обследований, молчаливые лица медсестёр, безмолвные движения аппаратов. И вот, сорок минут назад, добродушная, полноватая медсестра с улыбкой, которая не дотягивала до глаз, привела его сюда — в этот кабинет, к этому человеку в очках, чьё имя никак не хотело задерживаться в его распадающейся памяти. Ансон наконец поднял взгляд на доктора. В глазах врача не было той жалости, которую он боялся увидеть — лишь глубокая, спокойная усталость и участие. Это, как ни странно, придало Ансону слабый, но ощутимый импульс собранности. Он сделал глубокий вдох, чувствуя, как воздух с трудом заполняет лёгкие, и задал вопрос, который сверлил его изнутри с той самой минуты, как сознание вернулось к нему в палате и он узнал о своём диагнозе. — Доктор, я умру? Сколько мне осталось? — Слова прозвучали тихо, но чётко. Ансон пытался понять, как теперь выстраивать день, неделю, месяц… «Боже, даже сейчас я думаю о плане…» — мысль пронеслась с горькой иронией. Он ненавидел эту свою неспособность выйти за рамки расписания. Доктор Браун медленно взял очки, протёр их краем белого халата и снова надел, как бы отгораживаясь этим жестом от эмоций, чтобы говорить только факты. — Все мы когда-нибудь умрём. Бояться смерти глупо — это естественный процесс, — его голос был ровным, без пафоса. — Но понимаете: онкобольные умирают не от самой опухоли, а от поражения других органов метастазами: лёгких, костей, мозга. Всё зависит от того, как долго главный «задетый» орган сможет держать удар. Никто не назовёт вам точный срок. Но одно я говорю всем своим пациентам: если мы начнём лечение, мы сможем остановить распространение и добиться ремиссии. Возможно, на год. Возможно, на больше. Он сделал паузу, давая словам осесть. — Важен и ваш настрой. Отсутствие болей — это ваш огромный плюс. Печень — орган «немой», в ней мало болевых рецепторов. Опухоль может расти долго, не крича о себе. Больше гуляйте. Читайте что-то, что даёт силы. Но основа — это лечение. Я могу госпитализировать вас уже в понедельник, первого декабря.  Доктор протянул Ансону листок — распечатанный, подробный план с датами, названиями препаратов, графиком процедур. Ансон взял его, не глядя, и сунул в карман больничного халата. Бумага шелестнула, звук показался неестественно громким в тишине кабинета. — Спасибо, доктор. Я всё понял. Что теперь? — Обследование закончено. Можете отправляться домой. В понедельник жду вас к восьми утра, с вещами. Адрес есть в плане. Когда Ансон уже поднялся, доктор Браун внезапно протянул ему свою визитку — простой белый прямоугольник с чёрным шрифтом. — Вот мой прямой номер. Мистер Ривер, пожалуйста, не откладывайте. Многие в вашей ситуации отчаиваются и опускают руки, лишая себя и своих близких драгоценного шанса. Подумайте о них. — Он посмотрел на Ансона поверх очков, и в его взгляде на миг мелькнуло что-то беззащитно-человеческое. — Вы так молоды. И всё ещё в ваших руках. Идите, собирайтесь. Через двадцать минут вам принесут выписку. И звоните мне, особенно когда начнёте сомневаться. Именно в такие моменты. Он кивнул, и в этом кивке было прощание, напутствие и тончайшая нить брошенного спасательного круга. — До встречи, мистер Ривер. И пусть всё будет хорошо. Ансон вышел из кабинета, сжимая в потной ладони хрустящую визитку. План лечения безмолвно лежал у него в кармане, тяжёлый, как камень. Впереди было три дня — три дня его старой жизни, которые теперь нужно было как-то прожить, зная, что в понедельник она изменится навсегда.

***

Мир снова возился с радиоприёмником соседа. Старый аппарат капризничал всё чаще, и Мир уже в сотый раз подумывал просто подарить мистеру Таймсону новый, современный и надёжный. Но старик всякий раз наотрез отказывался, качая седой головой. — Мой дорогой, зачем мне новый приёмник? К новому нужно привыкать, подстраиваться. А к старому, проверенному временем, привыкать не нужно. Это своё, родное. Я знаю его, как свои пять пальцев. Могу даже с закрытыми глазами включить и выключить. По звуку щелчка переключателя я безошибочно нахожу нужную волну. — Голос старика был тихим, но твёрдым, а пальцы с мозолями от старой работы мягко водили по потёртому деревянному корпусу. — Да и помогал он мне в работе. Я ведь бывший сапожник. Сколько сапог я сшил под его звуки! Благодаря ему я жил и работал. Он придавал мне уверенность во всём, даже когда опускались руки от отсутствия заказов. Так что чини его. Когда он умрёт окончательно, тогда и я спокойно уйду. А пока он «хрипит», то и я «скреплю». Старик говорил это, глядя куда-то мимо Мира, и его потускневшие глаза наполнялись живым, тёплым светом — будто он видел не пыльную комнату, а свою мастерскую, запах кожи и мелодии, доносящиеся из динамика. Видя это, Мир снова брался за паяльник. Он чинил уже не столько радиоприёмник, сколько продлевал эту хрупкую, почти невесомую нить — нить между старым аппаратом и старым человеком, для которых они стали друг для друга опорой, смыслом, доказательством того, что пока один жив, жив и другой. Он чувствовал тихую, почти священную ответственность за этот процесс — процесс продления жизни двух пожилых «механизмов», чьи судьбы сплелись в один простой, но прочный узел. Мир часто вспоминал того клиента, которому чинил телевизор. Его раздражение, стремление к стерильному порядку и жизнь по минутам поразили Мира до глубины души. Но не только это. Его красота — нежная, беззащитная, почти неестественная в своей хрупкости — тоже не отпускала. Миру казалось, что он понимает: за этой жёсткой маской Ансон скрывает что-то совсем иное, какую-то глубокую ранимость. И Миру отчаянно хотелось узнать, какой же тот на самом деле. Он даже несколько раз приезжал к его дому без причины, останавливал машину около подъезда и просто смотрел на окна, пытаясь угадать, где светится его жизнь. И однажды ему повезло — он увидел его. Ансон вышел из подъезда таким же собранным и напряжённым, с тонко поджатыми губами, одетый в безупречное пальто и шарф. Но Мир с первого взгляда заметил, насколько тот похудел. Пальто висело на нём свободно, почти невесомо. Казалось, из Ансона выкачали все краски, всю жизненную силу, оставив лишь чёрно-белый, но по-прежнему прекрасный силуэт — как старую фотографию, на которой угадывается былое изящество. Мир не смог выйти из машины. Он не придумал ни одной подходящей причины для внезапной встречи. «Здравствуйте, мистер Ривер. Как поживает ваш телевизор?» — звучало бы нелепо, почти издевательски. И он остался сидеть за рулём, сжав его пальцами, и просто смотрел, как Ансон удаляется чётким, быстрым шагом — словно стараясь убежать от самого себя, от чего-то. Он смотрел ему вслед, пока тот не свернул за угол и не растворился в серой ноябрьской мгле. И только тогда выдохнул, поняв, что всё это время почти не дышал. Вернув соседу его отремонтированное сокровище, Мир вошел домой и остановился посреди комнаты, оглядываясь. В углу уже возвышалась ёлка – невысокая, искусственная, но всё ещё пушистая и уютная. Рядом с ней стоял картонный ящик, из-под крышки которого выглядывали блестящие ветки старой гирлянды. До Рождества и Нового года оставалось чуть меньше трёх недель. Скоро предстояло украсить эту ёлку. Она была старенькой, но всё ещё вполне приличной – словно старый друг, чей вид не меняется с годами. Игрушки в ящике тоже были не новыми, но такими родными: потускневший стеклянный шар, несколько потёртых шишек, обсыпанных блёстками. Хотелось бы добавить и новых, ярких, но Мир отложил эту мысль на следующий год. В этом он решил обойтись тем, что уже было в арсенале. Тем более, встречать Новый год он собирался не дома, а в танцевальном клубе у своей давней подруги Авы. Клуб «Серебряный звон» не придерживался строгих направлений. Туда приходили все, кто хотел просто двигаться – под любую музыку, в любом ритме, без правил и оценок. Всё там было создано для лёгкости и хорошего настроения: мягкий свет, просторный зал с зеркальными панелями и даже небольшая кофейня с тем же названием в дальнем углу. За три недели до праздников вечера в клубе становились тематическими, а Ава с особым, почти магическим мастерством украшала пространство – гирляндами, шарами, сверкающими подвесками. Ава, к тому же, обладала обширными связями в Миннеаполисе. Их дружба с Миром тянулась с самого детства – с тех пор, когда они вместе бегали по соседским дворам. Теперь она была ему чем-то вроде якоря в этом городе, человеком, который всегда знал, куда стоит пойти и кого стоит узнать. Мир коснулся ветки ёлки, и она мягко поддалась под пальцами. Мысль о празднике, обычно радостная, сегодня почему-то казалась далёкой и немного чужой. Словно где-то там, за пределами этой комнаты, уже шла другая зима – тихая, белая и совсем не праздничная. Телефон в кармане зазвонил резко, пронзительно. Мир, даже не взглянув на экран, знал: это Стивен. Внутри что-то сжалось, предчувствуя удар. — Мир, опять вызов на «Самсунг». Клиент требует именно тебя. Злой, как чёрт! Что ты ему в прошлый раз с телевизором натворил? Мир почувствовал, как кровь отхлынула от лица. Комната на мгновение поплыла перед глазами. — Ансон Ривер? — выдохнул он, и собственный голос прозвучал чужим, натянутым. — Он самый. Адрес тот же. — Но у него же старый телевизор, — затараторил Мир, словно оправдываясь перед самим собой. — Я хотел дать рекомендации, но он меня не слушал. Выставил, как мальчишку. Я уже еду. — Давай, разберись там… Не хватало ещё жалобы перед самым Новым годом. Скажи ему… Но Мир уже не слушал. Он сбросил вызов, сунул телефон в карман, на ходу натянул свитер под джинсовую куртку и буквально вылетел из квартиры. Дверь захлопнулась с оглушительным грохотом. Через мгновение на улице взревел мотор его машины, и шины, взвизгнув по асфальту, понесли его обратно — к тому дому, к тем окнам, к тому человеку, чьё имя он повторял про себя неделями, как наваждение.

***

Ансон проснулся почти в одиннадцать. Ночь прошла без сна – лишь бесцельное переключение каналов на диване. Ему было всё равно, что мелькало на экране. Мерцание света в темноте, приглушённые голоса – это была не медитация, а скорее тяжёлый, навязчивый ритуал, позволявший существовать в вакууме, не думая. Теперь ему было всё равно на всё. Вчера он закончил свою последнюю работу. Позвонил шефу, чтобы сообщить об увольнении. Чтобы избежать жалости и затяжного разговора, Ансон соврал: — Решил переехать, заняться чем-то другим. Куда и чем – пока не знаю. Нужно уладить домашние дела. Спасибо вам. Я был рад работать под вашим руководством. — Я тоже, мистер Ривер. Ансон, с вами всё в порядке? Ваш голос звучит… пусто. — Просто устал, шеф. — Завтра переведём расчёт и премию – две ваши зарплаты. Вы её заслужили. Удачи! Если надумаете вернуться – двери всегда открыты. — Спасибо… но я не вернусь. До свидания. Теперь он был по-настоящему свободен. Свободен от графиков, дедлайнов, от необходимости втискивать жизнь в рамки плана. Лечиться он не пошёл. Визитку доктора Брауна сначала выбросил, но потом, почему-то, достал. Разгладил смятый уголок и положил на журнальный столик. Пусть лежит. Теперь это был просто предмет, лишённый власти. У него не было плана. Он просто жил. Пока мог. Те самые три дня он искал в интернете информацию о своём заболевании, лечении, выживших. Тщетно. На форумах писали родственники больных, описывая муки химиотерапии: тошноту, рвоту, слабость, выпадение волос. А дальше – тишина. Или короткое сообщение о конце. Ансон вывел среднюю продолжительность: два-три месяца. Доктора, конечно, не скажут всей правды. Он это знал. И тогда пришло решение – твёрдое, холодное, почти облегчающее. Он останется дома. Встретит свой последний новый год в тишине, в своей квартире, на своих условиях. И на этом всё закончится. Без страха, без паники. Просто – остановка. Единственный контроль, который у него оставался, – это контроль над собственным финалом. И он взял его в свои руки. Ансон поднялся с дивана, так и не добравшись до спальни этой ночью. Его привычный порядок рушился всё чаще, жизнь пущена на самотёк. Квартира, некогда образцовая, превратилась в отражение его внутреннего хаоса: повсюду валялась одежда, бумаги от вчерашней отправки документов шефу. Пыль, ещё не густая, но уже заметная, покрывала всё, но Ансон предпочитал её не замечать. Вчера остановились и часы на стене гостиной. Подойдя, Ансон услышал тихое жужжание, словно последний вздох механизма. Две стрелки замерли, слившись в одну линию. Можно было бы поддеть их пальцем, но он не сделал этого. Застыв перед циферблатом, он ощутил ледяную ясность: это не было совпадением. Мир его расписаний, дедлайнов и будущего, отмерянного секундами, наконец-то замолчал. Внешнее время остановилось, догнав внутреннее. Теперь – тишина. Больше не нужно спешить, планировать. Его собственный отсчёт тихо, но окончательно подошёл к нулю. Пройдя в ванную, он наскоро умылся, не глядя в зеркало. Домашняя одежда, которую он не менял неделю, казалась чужой. Он схватил концы футболки, чтобы снять её, но в последний момент передумал и вышел на кухню. Есть не хотелось, но пить – да. Тошнота накатывала волнами. Он жадно выпил стакан воды. Безучастным взглядом окинув кухню, утратившую былое сияние, Ансон отправился обратно на диван – медитировать с телевизором. Но, сев и взяв пульт, он понял, что телевизор снова не работает. Внезапно Ансона захлестнула волна жгучего, душу раздирающего раздражения. Не прошло и двух месяцев с момента последнего ремонта телевизора, а он снова сломался! Руки задрожали. Набрав номер службы, он, срываясь на хриплый, полный злости голос, прошипел в трубку: — Ваше агентство, так сказать, ремонтировало мой телевизор. Ваш техник… молодой… тот… с жвачкой… Он, конечно, тогда починил его… Но за что я заплатил? Пусть приезжает и исправляет! Что? Какая разница, сколько лет моему телевизору? Ремонт должен быть ремонтом, а не… Сдержанных слов больше не нашлось. Ансон почувствовал, как по спине пробежала горячая, колючая волна, а в горле встал плотный, болезненный ком. Голос сорвался на самой высокой ноте. Губы задрожали, и он ощутил, как в глазах защипали предательские слезы. С силой, от которой побелели костяшки пальцев, он нажал на иконку отбоя. Телефон выскользнул из влажных ладоней и глухо шлепнулся на ковер. Тихий, беззвучный вопль подкатил к самой гортани. Ансон схватился за голову, пальцы впились в волосы, но тело вдруг обессилело, не давая даже сжать их в кулаки. Он сгорбился на диване, и слезы – тихие, горькие, совершенно беззвучные – хлынули из глаз непрерывным потоком, орошая его колени. Он плакал не из-за телевизора. Он плакал из-за этой последней, ничтожной, сломавшейся вещи в его мире, который окончательно и бесповоротно перестал работать. Через пять минут Ансон взял себя в руки. Снова направившись в ванную, он плеснул в лицо ледяной водой. Обожгло кожу, но не развеяло туман в глазах. Наконец он взглянул в зеркало. Оттуда смотрел незнакомый, исхудавший человек: бледный, с острыми скулами и глубокими фиолетовыми кругами под глазами, в которых застыла вселенская усталость. — Привет, реальность, — прошептал он отражению, почти беззвучно. — Я Ансон. Человек планов и расписаний. А ты пришел и разрушил мою жизнь. Голос звучал ровно, без эмоций – как приговор. Он вздохнул, и рука медленно поднялась, коснувшись холодного стекла. Пальцы скользнули по контуру щеки, по тени под глазом, словно пытаясь стереть или хотя бы ощутить этого нового, чужого себя. Но под подушечками пальцев была лишь гладкая, непробиваемая поверхность, отделявшая его от того, кто смотрел из глубины зеркала. Это был не взгляд ненависти или страха. Это был взгляд признания. Всё кончено. Тот Ансон, каким он себя знал, остался где-то там, за стеклом, которое уже никогда не разбить. Осталась лишь эта бледная тень, доживающая свои дни. И в этот момент раздался резкий, настойчивый звонок в дверь.  

***

Мир топтался под дверью. В нём боролись два чувства: первое — чувство самого Мира. Он был рад, что снова увидит эти прекрасные глаза и нежный образ Ансона, несмотря на его вежливую холодность в прошлый раз, когда он выставил Мира за порог, как те одноразовые тапки, которые Мир так и не выбросил, несмотря на просьбу хозяина. А второе чувство — уязвлённый профессионал своего дела. Мир, хоть и молодой, но опытный техник. За все годы работы ни один клиент не жаловался на его работу. «Интересно, а сейчас мне опять дадут одноразовые тапки? И если он не станет снова меня слушать о том, что его телевизор уже старый и что ремонт обойдётся дороже, чем если бы купить новый, то я вернусь к нему и в третий раз. И тогда я точно смогу продавать эти тапки по спекулятивной цене...» Мир улыбнулся своим мыслям, и эта улыбка на мгновение согрела его изнутри, развеяв лёгкую дрожь в кончиках пальцев. Но тут же он принял серьёзное, сосредоточенное выражение лица, словно готовясь к бою. Он поправил чемоданчик с инструментами и встал ровнее. И в этот момент послышался глухой щелчок открываемой двери. Мир ждал увидеть Ансона прежним: в костюме, с поджатыми губами, с выражением гнева, но сдержанного спокойствием. Но то, каким он увидел Ансона на самом деле, заставило Мира замереть, лишившись дыхания. Перед ним стояло нечто, похожее на привидение: худое, неземно бледное, облачённое в шорты и огромную, мешковатую футболку, сквозь которую теперь отчётливо проступали острые ключицы и тень рёбер. Он похудел ещё больше с того момента, как Мир видел его из машины. Это было не просто похудение – это было стремительное исчезновение. Мир не смог даже выдохнуть от удивления. В горле встал холодный, плотный ком, перекрывая доступ воздуха. Он молчал. И так же молча, опустив взгляд, Ансон пропустил его в квартиру, сделав неловкий шаг назад, словно опасаясь прикосновения. Переступив порог, Мир осознал, что даже не поздоровался. Ансон тоже не произнёс ни слова. Тишина в прихожей была густой, тяжёлой и пронзительной. — Добрый день, мистер Ривер, — пробормотал Мир, чувствуя, как эти слова глухо падают в бездну молчания. Не дождавшись ни ответа, ни приглашения пройти дальше, он наклонился, торопливо снял обувь и прошёл в знакомую комнату. Голова закружилась, но не от запаха пыли. Квартира Ансона больше не сияла стерильной чистотой и безупречным порядком. В ней царил хаос, но это был не тот живой, уютно-небрежный беспорядок, к которому привык Мир. Это был хаос другого рода – хаос оставленности. Хаос, пахнущий пылью на забытых бумагах, одиночеством в брошенной на стуле одежде и тихим, медленным угасанием. Это вызывало в сердце щемящее, непонятное чувство – тягучее, приторное, как предчувствие надвигающейся беды. Мир вдруг отчаянно захотел обернуться и воскликнуть: «Что с вами случилось?». Повернуться и схватить этого призрака за руку, чтобы он не растворился в воздухе. Но пока он приходил в себя, пытаясь загнать обратно подкатившую тошноту от несправедливости этой картины, Ансон молча указал на телевизор бледным, почти прозрачным пальцем и вышел из гостиной, растворившись в глубине квартиры. Он оставил Мира наедине со сломанным ящиком, давящей тишиной и ощущением ледяной пустоты, которая теперь заполняла каждый угол этого когда-то безупречного пространства. Вдруг Мир услышал тихое, повторяющееся жужжание, как будто маленькая назойливая муха бьётся о стекло, чтобы вылететь, совершенно не замечая, что рядом открытое окно. Мир огляделся по сторонам и увидел часы, висевшие на стене. Монотонное жужжание исходило именно от них. Подойдя ближе, он сразу понял, в чём дело. Протянул руку к циферблату и аккуратно, при помощи всего лишь пальца, подтолкнул одну из стрелок. Жужжание сразу прекратилось, и часы продолжили свой ход как ни в чём не бывало. Мир посмотрел на свои часы, уточнил время и перевёл стрелки настенных, только что возобновивших свой отсчёт времени часов Ансона, на нужный, текущий час. Затем подошёл к телевизору и, заранее зная, какая именно поломка опять произошла (он её предвидел в прошлый раз, о чём ещё тогда хотел предупредить мистера Ривера, но не смог по известной уже причине), в течение получаса привёл телевизор в рабочее состояние. Ансон так и не появился в комнате, пока Мир не позвал его, сделав шаг в сторону коридора. — Мистер Ривер. Всё готово. Принимайте работу. Через минуту послышались неторопливые, почти бесшумные шаги, и в комнату вошёл Ансон. Он увидел работающий телевизор, у которого Мир специально сделал звук тише. — Благодарю вас, мистер… Простите, как к вам обращаться? — Меня зовут Мир. Так и обращайтесь, без «мистера». — Мир?.. Какое странное имя, — медленно и тягуче проговорил Ансон, но глаза его, впервые за долгое время, излучали тонкий, бледный, но всё же свет. Он явно был доволен, что телевизор работает снова. — Мир — это от имени Миракл. Сокращённо, — пояснил Мир, сам не зная, зачем уточняет этот факт, и почему-то смутился, когда после его слов Ансон обернулся (он стоял лицом к экрану телевизора, а Мир находился сзади) и удивлённо сказал: — Миракл… Чудо… Вот уж неисповедимы дела твои, Господи. Мне как раз его так не хватало. Последние слова Ансон произнёс тихо, почти шёпотом, но Мир услышал. И вдруг Ансон замер. Он не уловил ставшее за последние сутки привычным навязчивое жужжание часов на стене. Вместо него от часов исходило привычное, методичное, успокаивающее тиканье — звук жизни, размеренной и текущей вперёд. — Вы починили и часы? — В глухом, ровном голосе Ансона Мир услышал не благодарность, а странное, леденящее разочарование. — Да. А не нужно было? — Нет… спасибо… Сколько я вам должен? — За часы? Нисколько, мне не составило труда их починить. Это был самый быстрый ремонт. А ещё, мистер Ривер, я хочу, чтобы вы выслушали меня. Всего минуту. Ансон удивлённо кивнул головой и присел на диван — у него немного закружилась голова, и он инстинктивно упёрся ладонями в колени. — Мистер Ривер, сейчас я отремонтировал вам телевизор за счёт фирмы, но я хочу вам сказать, что эта поломка — отнюдь не последняя. У вас телевизор старый. Вам проще и бюджетнее заменить его на новый, потому что через некоторое время он сломается опять. А учитывая, что сейчас я вас об этом предупредил, и сейчас вы мне должны только за вызов — восемьдесят долларов, — то в следующий раз вам придётся заплатить и за вызов, и за работу, и за детали. А это приличная сумма. Так что подумайте над покупкой нового. И если хотите, я порекомендую вам приличную модель за очень приемлемые деньги. Мир хотел даже предложить помочь с выбором на практике. Он чувствовал нестерпимое, щемящее желание продлить общение с этим неприступным, но таким прекрасным — несмотря на кардинальное изменение во внешности — человеком. Он открыл было рот, но Ансон, который всё время молча и внимательно слушал Мира, спросил: — И… как долго он проработает? Хотя нет. Не так. Он проработает пару-тройку месяцев? — Ну… теоретически, да, — ответил Мир и сразу почувствовал, как внутри всё сникло и опустилось. Ждать ещё два-три месяца до следующей встречи — это было утомительно и невыносимо. А он так надеялся, что сейчас Ансон примет его предложение о помощи с выбором, которое он, Мир, ещё не успел озвучить, но собирался… собирается озвучить. — Отлично! Тогда меня устраивает этот телевизор. Новый мне не нужен. — Почему? Этот скоро придёт в негодность, и зачем ждать… — А ждать ничего и не надо, — голос Ансона был абсолютно ровным, как гладь мёртвого озера. — Мне не понадобится новый телевизор, потому что я умру через пару месяцев. Я смертельно болен. И это — навсегда. Мир замолчал. Его рот так и остался открытым, потому что его поразили не сами слова, которые сказал Ансон, а то, как просто и спокойно он их произнёс. Как будто говорил о чём-то обыденном — например, как тогда, в первый раз, предлагал надеть тапки. Голос звучал ровно, безапелляционно и страшно чисто, без единой трещинки эмоций. — Держите ваши восемьдесят долларов. И я вас больше не задерживаю. Мир взял протянутые деньги и, зажав их в руке, молча пошёл к двери. Он не знал, как реагировать. Не понимал, что делать. Грудь, где ещё минуту назад билось сердце от предвкушения и лёгкого волнения, сейчас сдавило стальными тисками, и его медленно, неотвратимо накрывал ледяной ужас. В его голове всё сложилось в одну чудовищную, ясную картину: и эта неестественная худоба, и этот пустой голос, и хаос в квартире, и даже то раздражение ещё при первой встрече… Да, Ансон болен. Смертельно болен. Теперь Мир видел это со всей отчётливостью, от которой захватывало дух. Почему он не в больнице? Почему дома? Силы покинули его. Только липкий, холодный пот прошиб спину и ладони, и ещё — всепоглощающее чувство бессилия и безнадёжности происходящего. Он интуитивно понял: Ансон не станет его слушать, что бы Мир сейчас ни сказал. Не станет. Он молча, почти механически, обулся и вышел из квартиры, не оборачиваясь. Ансон даже не поднялся с дивана, чтобы проводить его. Закрывая дверь, Мир мельком увидел, как тот, взяв в руки пульт, переключает программы. Спокойно, методично, как будто ничего не произошло. Как будто объявление о собственной скорой смерти — это часть вечерних новостей. Сев в машину, Мир уставился на тёмные окна квартиры Ансона, не в силах завести двигатель. И вдруг увидел его: смутный силуэт в окне, скорее всего, смотрящий именно на его машину. Они замерли в этом немом, дистанционном взгляде через стекло и сумерки. Но через пару минут Ансон плавно, без колебаний, задернул тонкую  штору и окончательно исчез за ней, будто стёр сам себя с картины мира. Мир опустил голову на прохладный руль. Мысли вихрем носились в голове, как те самые назойливые мухи, которые не видят выхода. «Получается, что он отказывается от лечения?» Мир догадался, какой болезнью болен Ансон. И тут же, словно вспышка, перед ним возник образ его старого соседа, который с таким упрямым, бережным трепетом чинил свой древний радиоприёмник, снова и снова продлевая тому жизнь, отвоевывая у времени каждый хриплый звук. И в этот миг внутри Мира что-то щёлкнуло. Ледяной ужас отступил, сожжённый внезапным, яростным приливом энергии. Это была не просто бодрость — это была решимость. Это была злость — не на Ансона, а на саму эту несправедливую болезнь, на равнодушные шторы, на тикающие часы, отсчитывающие время в пустоту. И ещё — что-то огромное, необъяснимое, что он сам не мог назвать, но что билось в его груди горячим, неостановимым пульсом. Ему до одури, до боли, до самого дна души нравился Ансон Ривер. И это — навсегда. Это был не вопрос, а факт, простой и непреложный, как закон физики. А раз так… Значит, ему, Миру, теперь просто жизненно необходимо попробовать! Нет — не попробовать! Сделать всё, что от него может зависеть, чтобы Ансон ожил. Вернуть ему Веру, которую тот потерял. Вселить в него Надежду, которую тот похоронил. И подарить ему… подарить ему Любовь. Даже если он оттолкнёт её. Даже если закроет дверь. Даже если зашторит все окна. Мир должен будет это сделать. Не для себя. Для него. Он глубоко, с силой вдохнул, ощущая, как воздух наполняет лёгкие, а ясность — голову. Сердце колотилось уже не от страха, а от вызова. Решение, твёрдое и острое, как лезвие, вонзилось в его сознание, вытесняя все сомнения. Мир решительно распахнул дверь машины, вышел и твёрдыми, быстрыми шагами направился обратно к подъезду. Каждый шаг отбивал новый ритм — ритм борьбы, которую он только что объявил отчаянию.