Мне нужен ты

Под утро Мир, измученный терзавшими его мыслями, наконец позволил себе немного уснуть. Он открыл глаза и, прежде чем полностью прийти в себя, взглянул на часы: шесть тридцать. Опустив голову, он увидел, что Ансон всё так же мирно спал, его дыхание было ровным и спокойным. Мир, стараясь не нарушить его покой, медленно погладил его по голове, проведя пальцами по виску. Облегчение нахлынуло: это был не сон. В этот момент Ансон пошевелился, поморщился и, словно ребёнок, потёр глаза тыльной стороной ладони. — Прости, — прошептал он охрипшим за ночь голосом. — Я, кажется, всю ночь проспал у тебя на ногах. Ты, наверное, совсем не отдохнул? — Я выспался, не переживай, — Мир мягко улыбнулся, уже потирая затекшие бёдра. — Всё хорошо. Он встал, потянулся, и хруст костяшек разнёсся по комнате. По телу разливалась приятная, честная усталость. Ансон сидел на диване, обхватив колени руками и прижав их к груди. Его глаза, широко распахнутые, смотрели куда-то вдаль, словно потерянные в новом, неведомом пространстве. Тело наполнилось странной, почти невесомой лёгкостью, и он всё ещё не мог до конца осознать произошедшее за последние часы. Но он решил не сопротивляться этому чувству, позволив себе раствориться в сладкой, тёплой неге, которую принесло в его жизнь присутствие Мира. Мысль о том, что он больше не одинок, что теперь у него есть поддержка, даже если эта поддержка временна, согревала его. Но тут же, из самой глубины души, поднялся холодный, цепкий страх. А что, если всё это – лишь проявление жалости? Что Мир вот-вот встанет, оденется и уйдёт, оставив его наедине с этой гнетущей тишиной? Ансон понимал: жить прежней жизнью он уже не сможет. Его существование разделилось на «до» и «после», и «после» без этого человека казалось теперь немыслимым. — Ты… — голос Ансона сорвался, и он с трудом сглотнул. — Ты правда будешь всегда со мной? Мир, который уже собирался налить воды на кухне, замер. Он обернулся и медленно, но уверенно вернулся к дивану. Присев на корточки, чтобы их взгляды встретились на одном уровне, он взял Ансона за руку. Ладонь Ансона оказалась тёплой и мягкой. — Конечно, я не уйду, — произнёс Мир с той же твёрдостью, что и вчера. — Но мне нужно отлучиться на пару-тройку часов. Есть кое-какие дела, которые нужно уладить, и я сразу же вернусь. А тебе… — он слегка сжал пальцы Ансона, — тебе нужно поесть. Принять душ. И… — Мир обвёл взглядом комнату, залитую серым утренним светом, — немного прибраться. Потом я вернусь и уже никуда не уйду. Обещаю. Он встал, потянулся, словно пытаясь вернуть в эту ситуацию хоть каплю привычной повседневности. — Что ты обычно ешь на завтрак? Или, вернее, что ты сможешь съесть? — Только куриный бульон и немного курицы. Я не ем готовую еду, только домашнюю, — Ансон сначала смутился, будто раскрывая какой-то постыдный секрет. Но затем его лицо озарилось робкой, почти виноватой улыбкой. — Не волнуйся, я хорошо готовлю. У меня большой опыт. Мир застыл. Улыбка Ансона была восхитительной. Она преобразила его бледное, исхудавшее лицо, наполнив его жизнью, молодостью, внутренним светом. Мир подошёл ближе и, почти не дыша, провёл кончиками пальцев по щеке Ансона — туда, где от улыбки проступили мягкие, едва заметные ямочки. — Ансон… — голос Мира прозвучал тихо, наполненный благоговением. — Улыбайся чаще. Теперь улыбайся всегда. Я сделаю всё, чтобы ты улыбался. Ансон кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Лёгкое прикосновение пальцев вызвало в нём волну внезапной, сладкой дрожи, и по телу, к удивлению и смущению, побежали тёплые иголочки, собравшись где-то внизу живота приятным, сжимающимся комком. — Так что с бульоном? — Мир выдохнул, пытаясь совладать со своим собственным возбуждением, накрывшим его внезапной горячей волной и смешавшимся с нежностью и дикой радостью. — Ты езжай куда тебе нужно… я всё сделаю, — Ансон почувствовал странный прилив сил, лёгкость в движениях. — Я нормально себя чувствую. Он повернулся к холодильнику, достал тарелку с аккуратно порезанной курицей, налил в кастрюлю воды. Движения были неторопливыми, но уверенными — знакомый ритуал, который теперь приобрёл новый смысл. Мир постоял ещё мгновение, наблюдая за ним: за ссутулившейся спиной в тонкой футболке, за осторожными, но точными движениями рук. Убедившись, что тот действительно настроен решительно, он направился в коридор. Но на пороге остановился, вернулся и, наклонившись, мягко, едва касаясь губами, поцеловал Ансона в макушку, впитав запах его волос — сонный, тёплый, домашний. — Я скоро приеду. — Стой! — Ансон резко обернулся, кастрюля в его руке дрогнула. — Возьми ключи. Он прошёл за Миром в коридор, открыл ящик тумбы и достал оттуда запасной комплект ключей. Протянул их. Его пальцы дрожали. Он всё ещё боялся, что это хрупкое чудо, которое стало таким осязаемым, рассыплется в прах, если Мир сейчас не возьмёт этот маленький кусок металла — пропуск в его жизнь. Мир посмотрел на ключи, потом на его лицо. Медленно, чтобы не спугнуть, взял их. Тёплые от ладони Ансона. Положил в карман джинсов, похлопал по нему. — Всё в порядке. Я вернусь. И только тогда вышел за дверь, оставив Ансона стоять в тишине прихожей с биением сердца, гулко отдававшимся в ушах, и с тихим, непрекращающимся чудом на душе. *** — Мир! Нет! Нет! И ещё раз нет! — Стивен размахивал руками, когда Мир, появившись в офисе, молча положил на стол заявление на двухнедельный отпуск. — Какой отпуск перед Новым годом, когда заказов — море?! Ты же знаешь, ездишь только ты! Кто будет работать вместо тебя?! Мир стоял, опустив голову, кулаки сжаты в карманах куртки. Решимость читалась в каждом его движении. Сделав паузу, он поднял взгляд на Стивена. Глаза были усталыми, но взгляд — непоколебимым. — Стивен, если вы не дадите мне отпуск, я уволюсь. Прямо сейчас. И тогда вам всё равно придётся искать нового мастера. Стивен, уже готовый обрушить новую волну праведного гнева, вдруг замер. Он внимательно, по-новому взглянул на Мира: на его бледное, осунувшееся лицо, на тёмные, чёткие синяки под глазами. Голос Стивена изменился, стал тише, грубее от внезапно проснувшегося беспокойства. — Мир… что-то случилось? Ты выглядишь ужасно. Мир лишь покачал головой, не отводя взгляда. — Случилось, Стивен. И мне действительно нужны эти дни. Именно сейчас. Поймите, я бы никогда не подвёл вас в такое время. Я бы и сам не отказался от этих лишних денег, вы же знаете — они никогда не бывают лишними. Но в моей жизни появилось кое-что… дороже всех денег на свете. Стивен глубоко, со свистом вздохнул, словно выпуская из себя всё накопившееся раздражение. Он потёр переносицу, затем резко дёрнул ящик стола, порылся в нём и вытащил пачку купюр. — Держи, Мир. Это твои отпускные, зарплата за месяц и небольшая премия к Новому году. — Он протянул деньги. — Я тебя давно знаю. Если бы тебе не было так нужно, так важно… ты бы никогда не попросил этот отпуск в такое время. Мир получил деньги. Они были тёплыми и увесистыми в руке. Он быстро, привычно пересчитал их, не таясь: две тысячи. Щека дёрнулась. — Спасибо, Стивен. После Нового года выйду на работу как обычно. Не дожидаясь ответа, он развернулся и вышел, оставив заявление на краю стола. Дома он действовал стремительно, словно готовясь к спасательной операции. В сумку полетели тёплые вещи, зарядки, пара книг, гигиенический набор и куртка. На выходе взгляд упал на небольшую, но пушистую искусственную ёлку в углу и коробку с украшениями. «Надо бы взять её», — мелькнула мысль. Он быстро нашёл большой мешок для белья, аккуратно уложил туда ёлку и ящик с игрушками, затянул горловину и вынес всё к машине. Перед самым отъездом заскочил к соседу, мистеру Таймсону. — Меня не будет две недели. Пожалуйста, присмотрите за квартирой. Старик молча кивнул, взял запасные ключи, и Мир уже спешил обратно по лестнице. Через минуту его машина, гружёная вещами, ёлкой и новой, хрупкой надеждой, резко тронулась с места и растворилась в утреннем потоке машин.

***

Квартира Ансона благоухала домашним теплом: ароматом бульона и той особенной чистотой, что рождается от легкой уборки и свежего воздуха. Пока бульон томился на плите, Ансон привел в порядок разбросанные вещи, расставил книги, избавился от мусора и протер пыль. На пол сил уже не осталось, поэтому он ограничился пылесосом, запустив его в самом начале уборки. Затем – освежающий душ, смывающий вчерашние слезы и усталость, и чистая, мягкая одежда. Он устроился на диване, привычно потянулся к пульту, но замер. Телевизор включился, но взгляд его был рассеян. Он просто сидел и ждал. Ждал, когда его – теперь уже его – чудо вернется. Через час тихий скрип ключа в замке возвестил о возвращении. Ансон поднялся и вышел в коридор. На пороге стоял Мир. В одной руке – увесистая сумка, в другой – огромный белый мешок для белья, из которого настойчиво и празднично выглядывала верхушка… Не может быть. Ёлка. Ансон никогда не отмечал праздники, никогда не наряжал ёлку. Его жизнь подчинялась строгому расписанию: работа, еда, телевизор, и ровно в двадцать два – отбой. Ёлка казалась чем-то из другого, шумного, непонятного мира, к которому он не имел никакого отношения. И сейчас, увидев знакомые, но абсолютно чуждые лапы, торчащие из мешка, он замер. Глаза его сначала расширились от изумления, а затем, сквозь усталость и болезнь, в их глубине заплескался давно забытый, детский азарт. Что-то щёлкнуло внутри, словно нашёлся потерянный ключик к запертой комнате души. Он молча смотрел на Мира, на этот нелепый, прекрасный мешок, и слова были не нужны. Мир разделся, поставил сумку у прихожей, а затем бережно занёс мешок с ёлкой и игрушками в гостиную. Быстрым взглядом мастера он нашёл идеальное место, одним уверенным движением отодвинув кресло от окна, освободив залитый светом угол. — Не возражаешь, если поставим ёлку здесь? — Конечно нет… Мир… — Ансон подошёл ближе, его шаги утонули в ковре. Он обнял Мира, уткнувшись лицом в его грудь, в свитер, пахнущий домом и безопасностью. — Спасибо. Что ты со мной делаешь? — тихо спросил он. — Ты хочешь таким образом заставить меня… Мир мягко, но твёрдо перебил его, обняв в ответ и положив подбородок ему на макушку. — Ансон, я хочу только одного — нарядить ёлку. Не смог оставить её дома одну. Давай сделаем это завтра с утра. Может, купим пару новых игрушек? Я каждый год собирался, но откладывал. А сейчас — время пришло. Он отпустил объятия, отступил на шаг и, поводя носом, лукаво улыбнулся. — Давай сначала поедим. Пахнет божественно. А потом поедем в магазин, выберем пару игрушек. И к семи вечера нас ждут в одном волшебном месте. Ансон слушал, не веря ушам. От внезапного, сладкого волнения к горлу подкатила знакомая тошнота, но на этот раз он, быстро и глубоко вдохнув, справился с ней. — Кто нас ждет? Где? — А это пока секрет, — глаза Мира блеснули озорным огоньком. Он окинул Ансона взглядом с ног до головы. — Скажи, а у тебя есть другая одежда? Помимо твоих, хоть и прекрасных, но сейчас немного… неуместных костюмов? — Нет, — растерянно проговорил Ансон, оглядывая себя и смотря в сторону шкафа. Кроме строгих костюмов и пары комплектов домашней одежды, в одном из которых он находился прямо сейчас, другой одежды не было. — Отлично! — Мир щёлкнул пальцами, как будто всё шло по идеальному плану. — Тогда заедем ещё в бутик к тёте Мэй. Она приоденет тебя, и мы будем готовы к приключению. Он произнёс это так легко и уверенно, как будто речь шла о самой обычной предновогодней суете, а не о том, чтобы вытащить человека из пропасти и научить его заново радоваться простым вещам.

***

Позже, после вкусного обеда, они поехали в магазин и провели там почти нереально чудесное время. Они блуждали среди стеллажей с новогодними украшениями, и Ансон выбрал  два шара: больших, тяжёлых, с глубоким, насыщенным цветом. Один из них был тёмно-синим, как зимнее небо перед рассветом, и на его поверхности серебряными, изящными буквами была выгравирована надпись: «Придёт день, когда ты поймёшь, что всю Вселенную ты можешь найти внутри себя, и тогда ты станешь волшебником. Став волшебником, ты уже не будешь жить в мире — мир будет жить в тебе». Буквы были мелкими, но отточенными, и Ансон, прочитав их, замер. Он вдруг с щемящей ясностью увидел в этом шаре не просто украшение, а знак — послание, брошенное ему через всю эту праздничную мишуру прямо в самое сердце. Он молча протянул шар Миру. Тот взял его, скользнул взглядом по строчкам, и его лицо озарилось широкой, тёплой, понимающей улыбкой. Он не сказал ни слова, просто кивнул, как будто говорил: «Да. Именно так». Этого было достаточно. Потом они заехали в небольшой, уютный бутик, где хозяйкой была пышногрудая, темнокожая красавица по имени Мэй, чей голос звучал как мёд — густой и обволакивающий. Увидев Ансона, её тёплые карие глаза сузились в профессиональной оценке. Она внимательно осмотрела его от макушки до пят, и её брови поползли вверх, а губы сжались в беззвучном свистке. Но прежде чем она успела что-то сказать, Мир, стоявший за спиной Ансона, быстро, почти незаметно, встретился с ней взглядом и чуть покачал головой. Ни слова, ни звука. — Что же мне тебе предложить, дорогой? — заговорила Мэй, мгновенно перестроившись. В её голосе теперь звучала только мягкая, деловая заинтересованность. — Ты такой… хрупкий. Позволь, у меня есть кое-что особенное. Она скрылась в подсобке и вернулась с большой коробкой, из которой, словно сокровища, извлекла комплект: тёмные, мягкие джинсы идеального кроя и уютный тёмно-зелёный вельветовый жилет. К этому она подобрала свитер из тончайшей кашемировой шерсти цвета слоновой кости. Когда Ансон вышел из примерочной в этом новом обличье, что-то в воздухе щёлкнуло. Его строгие, отутюженные костюмы, его броня перфекциониста, остались в прошлом. В этих мягких, немного непривычных (но оттого только более дорогих) вещах он… потерялся. Исчез тридцатилетний, усталый, больной мужчина. Перед Миром и Мэй стоял юноша — хрупкий, немного потерянный, с огромными глазами и ямочками на щеках, которые теперь проступали чаще. Он выглядел своим, настоящим. И бесконечно уязвимым. Мэй, поджав губы, одобрительно кивнула. Мир же просто смотрел, и в его серых глазах плескалась целая буря: нежность, боль, гордость и та самая, ещё не названная вслух, вселенная. А потом Мир повёз Ансона в клуб, к Аве. Машина мягко катилась по вечерним улицам, залитым неоновыми огнями и гирляндами. Ансон смотрел в окно, и его отражение в стекле — то самое, в новом свитере, с размытыми огнями на щеках — казалось ему почти незнакомым. — Ты точно не устал? — спросил Мир, бросив на него быстрый, озабоченный взгляд. В его голосе звучала та самая, простая, человеческая забота, о которой Ансон не мог даже мечтать ещё пару дней назад. Она была тёплой и плотной, как шерстяной плед. Болезнь, будто чувствуя эту новую, непобедимую силу, отступила в тень, дав Ансону — обманчиво, ненадолго, но так щедро — пожить. Перед тем, как окончательно забрать его в свои цепкие лапы. — Нет, — Ансон покачал головой и удивился, потому что это была правда. — Я не устал. Я бодр как никогда. Немного тошнит, но это для меня уже скорее норма, чем… Он не договорил, махнув рукой, будто отмахиваясь от надоедливой мухи. Говорить об этом сейчас казалось кощунством. — Хорошо, — Мир улыбнулся, облегчённо, и одной рукой ненадолго коснулся его колена. — Тогда пошли. Он выключил двигатель, и тишина машины сменилась далёким, приглушённым гулом басов, доносящимся из-за тяжёлых дверей. — Я познакомлю тебя с Авой. Это моя подруга детства и просто замечательный человек. Она владеет этим клубом. Я просто уверен, что время, которое мы здесь проведём, тебе понравится. Хотя… — он прищурился, глядя на настороженное, но живое лицо Ансона, — я думаю, будет непривычно. Но это даже к лучшему. Самый лучший способ забыть старые правила — погрузиться в новые. Иди за мной. Он вышел из машины, обошёл её и открыл дверь со стороны Ансона, протянув руку — не для поддержки, а как знак: «Я с тобой. Мы идём вместе». И Ансон, сделав глубокий вдох, в котором смешались холодный воздух, запах снега и далёкая музыка, взял его руку. Они вошли в помещение клуба, где сегодня был тематический день латиноамериканских танцев. Воздух был густым от тепла, духов и музыки — звучной, страстной, с непрерывным биением бонго. Мир не отпускал руку Ансона ни на секунду, вёл его сквозь полумрак, прорезаемый вспышками цветных прожекторов. Ансон вдруг оробел. Он не думал, что Мир привезёт его в такое людное, шумное, живое место. Его инстинкты требовали отступить к стене, раствориться. А ещё — с холодным ужасом он понял, что Мир всё ещё держит его за руку. Открыто. Не стесняясь. «Что сейчас подумают все эти люди? Что они увидят?» — пронеслось в его голове старой, ядовитой змеёй. Он инстинктивно попытался выдернуть руку, но пальцы Мира сомкнулись чуть крепче — не больно, но твёрдо, как тихое: «Нет. Мы не прячемся». Так, рука об руку, они пробирались к стойке бара, где, склонившись над тумбой и почти полностью скрывая её за водопадом каштановых волос, стояла девушка. — Ава! Привет! — Мир прокричал ещё издали, пытаясь перекрыть звучные переливы ламбады. Девушка выпрямилась. — О! Мир! Привет, милый! — Она ловко выскользнула из-за стойки и, поднявшись на цыпочки, звонко чмокнула его в щёку. Её глаза, тёмные и блестящие, как спелые ягоды, тут же переключились на Ансона: на их сплетённые руки, на его бледное, застывшее лицо. — А это кто? — спросила Ава, и в её голосе не было ничего, кроме мягкого, неподдельного любопытства. Она улыбнулась и протянула ладонь Ансону. — Я Ава. А тебя как зовут? Ансон открыл рот, но голос застрял где-то в горле. — Его зовут Ансон, — спокойно, ровно, как будто сообщая прогноз погоды, сказал Мир. — И он мой парень. Время для Ансона остановилось. Звуки смолкли, свет расплылся. Эти два слова — «мой парень» — прозвучали не как признание, а как констатация факта, как самая простая и неопровержимая истина на свете: без вызова, без пафоса, без стыда. Просто факт. Ава даже бровью не повела. Её улыбка лишь стала шире и теплее. — Какой красавчик! Привет, Ансон! Будь как дома. И если не умеешь танцевать, — она лукаво подмигнула и ткнула пальцем в грудь Мира, — то вот он тебя научит. Мир, прости, давай поговорим позже. Я вся в делах. Располагайтесь, я оставила тебе твой излюбленный столик в углу. И, легко взмахнув рукой, она растворилась в толпе, оставив их стоять в эпицентре этого мелодичного хаоса, где только что была произнесена маленькая, тихая революция. Мир ласково глянул на всё ещё замершего Ансона, его взгляд говорил: «Всё в порядке. Всё хорошо». — Пошли, наш столик вон там, — и он снова повёл его, на этот раз к уютному столику на двоих в самом углу. Он был спрятан под раскидистыми листьями монстеры, в которые были искусно вплетены тонкие, мерцающие тёплым жёлтым светом гирлянды, создавая ощущение собственной, приватной пещеры в самом сердце шума. Тут же, словно из воздуха, материализовалась улыбчивая девушка-официантка. Мир заказал бутылку воды и чай. — У них прекрасный травяной чай, с мятой и ещё какими-то травами, — объяснил он, повернувшись к Ансону. — Надеюсь, тебе можно, и он тебе понравится. Успокаивает нервы. — Мир… — Ансон наклонился ближе, понизив голос. — Если ты хочешь спиртное — заказывай. — И тут же спохватился, вспомнив про машину. На его лице мелькнула досада. — Прости, я не подумал. Но Мир лишь рассмеялся, и этот смех был таким же лёгким и естественным, как всё вокруг. — Тут нечего думать. Даже если бы не было машины — ничего бы не изменилось. Здесь не продают спиртное. Тут пьют чай, кофе, коктейли без алкоголя. Но как видишь, — он кивнул в сторону заполненного танцпола, — его отсутствие ничуть не уменьшает количество желающих и танцующих. Это частный клуб. И тут свои правила. Ты не голоден? — Нет, есть не хочу, — Ансон покачал головой, и его взгляд снова потянулся к движущейся массе тел. — А вот чай… Чай я выпью с удовольствием. — Отлично. Слушай, если почувствуешь усталость или что-то не так — сразу говори. Мы тут же уедем. Но сначала… — глаза Мира заблестели озорно, — мы потанцуем. Ансон снова испытал вихрь смешанных чувств: холодок страха в животе, изумление от этой невероятной реальности, но в то же время — щемящую, почти болезненную радость и жгучее любопытство. — Мир… — он выдохнул, сжимая салфетку в руке. — Я не умею танцевать. Совсем. — И не надо уметь! — Мир отмахнулся, как от пустяка. — Достаточно просто двигаться так, как подсказывает тебе сердце. Даже просто постоять в толпе танцующих людей и послушать эту волшебную музыку — уже огромная радость. Пойдем! И он снова протянул руку. На этот раз это был не просто жест ведения, а приглашение. Приглашение в танец, в момент, в жизнь. — Не бойся. Я рядом. Давай жить здесь и сейчас. Только этот момент. Ансон посмотрел на протянутую ладонь, потом на лицо Мира — открытое, уверенное, полное веры в него. Затем его взгляд скользнул по залу: по слившимся в едином ритме парам, по улыбкам, по потоку света и теней. И, наконец, он услышал музыку. Не как громкий шум, а как зов. Пульсирующий, живой, тёплый. Он глубоко вдохнул воздух, пахнущий мятой, потоком и счастьем, и вложил свою, всё ещё прохладную, руку в тёплую, надёжную ладонь Мира. Они вышли в зал — не в толпу, а в море возможностей. Танцпол поглотил их, как тёплое, живое море. Ансон сначала замер, островок неподвижности в бурлящем потоке тел. Он чувствовал себя нелепо, потерянно; каждый нерв звенел от близости стольких людей, от грохочущего ритма, который бился в такт его собственному, учащённому сердцу. Но перед ним был Мир — не просто рядом, а перед ним, лицом к лицу, улыбаясь такой открытой, безудержной улыбкой, что в ней тонули все страхи. Мир двигался легко и свободно, отбивая чёткие, весёлые шаги ча-ча-ча; его плечи ритмично покачивались, а руки будто ловили саму музыку из воздуха. И что-то щёлкнуло — не в голове, а где-то глубже: в закостеневших мышцах, в спящих суставах. Ансон робко, не глядя ни на кого, кроме этого улыбающегося лица, попытался повторить движение. Получилось неуклюже, угловато, но это было движение — его собственное. И в следующую секунду в его глазах, поверх слоя извечной усталости и боли, заплескалась чистая, детская радость от того, что тело, которое он считал предателем и тюрьмой, всё ещё может слушаться; от того, что его кто-то учит не плану лечения, а шагу танца. И тут музыка сменилась. Резкие, праздничные удары уступили место нежной, томной, чувственной пульсации бачаты. Свет приглушился ещё сильнее, став бархатно-синим. Мир не сказал ни слова. Он просто сократил дистанцию, мягко притянул Ансона к себе, положив одну руку ему на лопатку, а другой бережно взяв его ладонь. Расстояние между ними исчезло. Их тела соприкоснулись. Ансон вздрогнул — сначала от непривычной близости, а потом от волны тепла, которая хлынула от точки соприкосновения спины с ладонью Мира, от его груди, к которой он теперь был прижат. Это была не дрожь страха, а тонкая, сладкая вибрация жизни, пробежавшая под кожей. Музыка вела их теперь не в прыжках, а в плавном, гипнотическом покачивании. Ансон перестал думать о шагах. Он просто существовал в этом объятии, дышал в такт Миру. Чувствовал, как под ладонью на его спине рисуются медленные, успокаивающие круги, стирая границы, боль, время. Он опустил голову, уткнувшись лбом в угол шеи и плеча Мира, и позволил себе раствориться: в музыке, в тепле, в безопасности этих рук. Потом, увлекаемый мелодией, Мир слегка отклонился назад, и Ансон, следуя за ним, непроизвольно поднял голову. Их взгляды встретились. В полумраке, под мерцающими огнями, глаза Мира были тёмными, бездонными озёрами, в которых отражалось его собственное, заворожённое лицо. В них не было ни насмешки, ни требования — только бесконечная, тихая нежность и сосредоточенное внимание, целиком посвящённое ему. Лицо Мира медленно приблизилось. Дыхание, пахнущее мятным чаем, коснулось его губ. Это не был ещё поцелуй, это было обещание поцелуя — движение, замершее в сантиметре от осуществления, полное такого натянутого, сладкого ожидания, что от него перехватило дыхание. Ансон не потянулся навстречу. Он не испугался. Он просто сдался: этому моменту, этой нежности, этому человеку. Его веки медленно сомкнулись. Длинные ресницы легли на бледные щёки. В темноте под собственными веками он не видел ничего, кроме всполохов счастья, горящего ярче любой гирлянды. На его губах, сухих и потрескавшихся от болезни, расцвела едва уловимая, беззвучная улыбка. Он не целовался. Он просто был счастлив здесь и сейчас, в объятиях своего чуда. Утром они проснулись уже в одной постели. Вчера Ансон получил огромную порцию новых эмоций и впечатлений и уснул в машине. Мир нёс его на руках. Ансон был легок как ребенок, и Мир с болезненной нежностью уложил его на кровать в спальне, а потом лег рядом сам. Ансон тут же нашел его грудь и, уткнувшись носом в футболку Мира, обхватил его рукой. А потом Мир медленно и нежно дул в его макушку, и вскоре сон настиг и его.