Мне нужен ты

Мир взлетел по лестнице, словно на крыльях, к двери квартиры Ансона. Дыхание сбилось, в висках пульсировало. Он прижал ладонь к звонку и, не отнимая, начал давить изо всех сил, впечатываясь лбом в прохладное дерево. Дзинь-дзинь-дзинь! Звук, настойчивый, почти истеричный, рвал тишину подъезда. Дверь молчала. В раскаленной от адреналина голове Мира проносились обрывки видений: пустой взгляд за задернутой шторой, мерное тиканье часов, бледные пальцы, протягивающие деньги. Навязчивые, пугающие мысли, порожденные его возбужденным воображением, от которых он не мог избавиться: а что, если он уже... что, если эти пять минут стали роковыми? Острое, кислое отчаяние подступило к горлу. К безумному звонку добавился глухой, отчаянный стук ладонью по двери, раз за разом. Тук-тук-тук! Сердце билось где-то в горле, трепеща от леденящего предчувствия. Он боялся опоздать хоть на секунду. Ему было абсолютно безразлично, что подумает хозяин квартиры или соседи. Ему нужно было сейчас же, сию секунду, чтобы эта чертова дверь распахнулась, и он увидел его живым.

***

Ансон сидел на диване, бездумно щёлкая кнопками пульта, даже не глядя на экран. Это стало похоже на навязчивое движение, нервный тик, но он не замечал. Его взгляд был прикован к часам, чьё мерное, методичное тиканье отсчитывало его жизнь. Звонок в дверь и глухой стук прорвались сквозь его отрешённость, словно из-под толщи воды. Только отчаянный, приглушённый крик из-за двери: «Мистер Ривер! Откройте! Мистер Ривер!» — вырвал его из оцепенения. Он отложил пульт и, пошатываясь, медленно поднялся. Головокружение не отпускало, тело отказывалось подчиняться, словно всё происходило в замедленной съёмке. Подойдя к двери и открыв её, он увидел Мира. Мир был на грани. От него исходила мощная, почти осязаемая энергия, способная смести всё на своём пути. Его грудь вздымалась, а глаза – огромные, широко распахнутые, с красноватым отблеском в глубине серых радужек – горели диким, неподдельным огнём. Внутри Ансона всё похолодело, но он, собрав всё своё самообладание, натянул на лицо маску ледяного спокойствия. — Опять вы? Что-то забыли? — спросил Ансон безразличным, плоским тоном. — Вроде ничего вашего здесь не осталось. — Пропустив взъерошенного Мира в квартиру, он развернулся и обвёл рукой пустой коридор. — Нет. Я ничего не забыл, мистер Ривер. Точнее, из вещей. Я вернулся… — Мир тяжело и прерывисто дышал, пытаясь унять волнение, но пока безуспешно. Воздух свистел в его груди. — Что с вами случилось? Я хочу знать! — А-а… понятно, — в голосе Ансона прозвучало усталое, безразличное разочарование. — Вы пришли меня жалеть, мистер мастер. — Раз вы не поняли, скажу ещё раз. Я болен. У меня последняя стадия… — Он замолчал, горло сжалось. Назвать болезнь вслух казалось невыносимо личным, почти похабным. — В общем, неважно, что именно. Но главное: меня не нужно жалеть. Моё решение твёрдое. И я… — Он помолчал, взгляд его скользнул куда-то мимо Мира, в пыльный угол прихожей. — Я в своём уме, мистер. Я адекватен как никогда. Ещё никогда в жизни я не принимал решения твёрже этого. Мир стоял на пороге, прислонившись к косяку, и чувствовал, как против его воли наворачиваются горячие, предательские слёзы. Он просто слушал, пока не понимая, что делать. Пока. Увидев в глазах Мира настоящие, блестящие, невыдуманные слёзы, Ансон замер. Его каменное выражение лица дрогнуло, и Мир, уловив этот миг, понял: либо сейчас, либо никогда. Он сделал два резких шага вперёд и впился руками в плечи Ансона. В первый момент ему захотелось встряхнуть его, донести свою ярость и боль до самого нутра. Но в последнее мгновение, ощутив под тонкой тканью хрупкую кость и напряжённые мышцы, он передумал. Вместо того чтобы трясти, он развернул Ансона к стене и навис над ним, всё ещё держа за плечи. Хватка теперь была не яростной, а удерживающей – не дающей растаять, не дающей уйти. — Я не знаю, почему ты сдался! — выдохнул Мир, и его голос, хриплый от нахлынувших чувств, срывался. — Я не знаю, что у тебя в голове! И, наверное, у тебя есть причины. Но! — Он встряхнул головой, заставляя слова вырываться наружу. — А как же они? Родные? Близкие? Ты подумал о них? А как же рассветы, которые ты, скорее всего, никогда не встречал, закаты, которые ты не провожал? Потому что был заперт в плену своих планов, графиков, этой стерильной чистоты, которую я видел в прошлый раз! Мир видел, как Ансон пытается отвести взгляд, но не отпускал, сжимая плечи чуть сильнее, заставляя слушать. — Но ты же смог! Смог от этого избавиться! Посмотри на свою квартиру, на себя! Теперь тебя, кажется, ничто не гнетёт, и мир не рухнул! Значит, можно жить и без этого! А раз так… — голос Мира понизился, стал почти шёпотом, но от этого — ещё более пронзительным, — пришло время взглянуть на мир не цепким взглядом контролёра, а свободно. И если тебе всё равно умирать, так воспользуйся этим правом, которое ты сам себе дал! Оглянись вокруг! Выйди на улицу. Вдохни воздух. Улыбнись солнцу! Снегу! Почувствуй мороз на щеках и ощути… Ощути, что ты живой! Раз тебе всё равно, то позволь себе эту вольность — жить не по правилам! Хотя бы эти… эти последние месяцы! Мир выдохнул, отпуская плечи Ансона и отступая на шаг. Он понимал, что говорит сбивчиво, сумбурно, но к чёрту связанную речь! Главное сейчас — пробудить в Ансоне хоть что-то: желание поспорить, огрызнуться, крикнуть в ответ — что угодно. Сделать один маленький, пусть и неверный, но живой шаг к тому, чтобы позволить себе всё это. Ансон стоял, прислонённый к стене, и смотрел на Мира широко раскрытыми глазами. В них не было ни гнева, ни раздражения — лишь чистая, бездонная растерянность, словно кто-то ворвался в его тщательно выстроенную вселенную тишины и выбил из-под ног последнюю опору. — Но… но у меня нет никого… — голос Ансона дрогнул, срываясь на тихий, сдавленный звук. Он сглотнул ком в горле и перешёл на «ты». «Вы» теперь казалось нелепым, чужеродным, как и всё его прежнее существование. — Ты прав… Я никогда не видел рассвета, не провожал закат. И ты прав — я почти не выходил из дома. Я привык к расписанию, плану и четырём стенам… Но… — Он поднял взгляд, и теперь в его глазах заплескалась не апатия, а крошечная, испуганная волна интереса, пробивающаяся сквозь лёд. — Зачем тебе это? Разве твоё дело не починка? Какое тебе дело до меня? — Да! — выдохнул Мир, его сердце колотилось так, будто хотело вырваться наружу и забраться в грудь Ансона, чтобы биться за двоих. — Я занимаюсь починкой. Но разве ты сейчас не сломан? Думаешь, починить можно только бездушный механизм? Но я тебе скажу: даже у бездушного механизма есть душа! Он сделал шаг ближе, сокращая дистанцию, которая всё ещё висела между ними. — У меня есть сосед, одинокий старик. У него старый приёмник, с которым он прошёл через все печали и радости жизни. Приёмник раз в месяц стабильно ломается, и я его чиню… Но, Ансон, если бы не старик… не его надежда и вера в моё мастерство, и не его любовь к этой старой рухляди — разве я бы его чинил? Да я бы давно его выбросил! Но старик… Ради него я каждый месяц возвращаю его к жизни. Мир замолчал, давая словам пробиться сквозь броню. Его руки взметнулись, пытаясь вылепить из воздуха главную мысль. — Ты же не приёмник! Ты сдался! Сдался, чёрт! При первой же поломке! Никто, слышишь? Никто, кроме тебя самого, не починит тебя! И никто, кроме тебя, не поверит в тебя так сильно, как ты сам! Так было. Но теперь — нет. Он снова взял Ансона за плечи, но теперь не чтобы встряхнуть, а чтобы соединить их взгляды. — Нет близких, говоришь? А я? Я — кто? Я теперь твой близкий человек. Нас крепко связал твой старый телевизор. Ты даже с гневом потребовал его починить. А себя? Когда ты починишь себя? — Голос Мира сорвался на крик, полный не злобы, а бездонной, мучительной нежности. — Отвечаю на твой вопрос «почему»? Потому что ты нужен мне! Потому что ты мне нравишься! Чёрт! Нравишься, Ансон Ривер! Только с тобой я хочу встречать рассвет и провожать закат. Только. С тобой. И я… В этот момент что-то в Ансоне — последняя плотина, последний замок — рухнуло. Он не просто заплакал. Издал сдавленный, горловой, нечеловеческий звук, будто вскрылась старая рана. Закрыв лицо тонкими, бледными руками, он обмяк, лишившись опоры. Мир, не думая, поймал его, притянул к себе. Ансон уткнулся лбом в его грудь, в самое сердце, и плакал навзрыд — беззвучно, содрогаясь всем телом, держась за Мира, как утопающий за соломинку. Мир обнял его крепко, одной рукой прижимая, другой гладя по вздрагивающей спине, по взмокшим волосам. — Плачь… — прошептал он прямо в его волосы, и его собственные слёзы смешивались с чужими. — Плачь… Всё выплачь. Я буду рядом. Теперь всегда. Ансон плакал, пока внутри не образовалась пустота. Но теперь эта пустота была лёгкой, почти пьянящей. Словно кто-то наконец снял путы, сковывавшие его сердце и душу долгие, мучительные годы. Головокружение отступило, уступив место мятной, чистой прохладе, разлившейся по всему телу. На груди у Мира было тепло и уютно, как никогда и нигде. Его руки… они были не просто руками. Они стали убежищем. Широкие ладони, тёплые и чуть шершавые от работы, но каждое их движение было исполнено невероятной мягкости. Они поглаживали спину Ансона неторопливыми, уверенными кругами, словно стирая пальцами следы старой, въевшейся боли. Каждое прикосновение было обещанием: «Я здесь. Ты не упадёшь. Я держу». Их тепло не просто согревало — оно обволакивало, растворяя последние льдинки страха и возвращая почти забытое чувство полной безопасности. В этих объятиях Ансон почувствовал себя маленьким, потерянным ребёнком, хотя разумом понимал, что Мир моложе его. Уткнувшись носом в мягкий свитер, вдыхая его запах — масло, металл, свежий воздух — и, наконец, обняв в ответ, слабо сжал пальцами ткань на спине Мира. — Сколько тебе лет, Мир? — А разве это имеет значение? — Нет… но всё же… — Двадцать пять, — тихо ответил Мир, не переставая гладить его по спине. — А мне тридцать… И ещё… я тоже мужчина… — И это имеет значение? — Мир отодвинулся ровно настолько, чтобы встретиться с ним взглядом. Его серые глаза в полумраке прихожей казались тёмными и бесконечно тёплыми. — Не всё ли равно, мужчина ты или кто-то другой, раз ты решил сдаться? Позволь себе эту роскошь — быть любимым. И, возможно, полюбить в ответ. Но даже если нет, — он снова притянул Ансона к себе, и его голос стал шёпотом, звучащим прямо у виска, — даже если ты не полюбишь меня, я всё равно буду рядом. Всегда. И только это имеет значение. Быть рядом. В любом случае. В любом виде. Но всегда. Он прижал Ансона крепче, обеими руками, словно окружая его со всех сторон, и опустил голову. Легко, едва касаясь, он прикоснулся губами к его виску, а затем к волосам. Это было не поцелуем, а скорее дыханием, печатью, самым лёгким из возможных прикосновений. От такой невероятной, мягкой, почти призрачной нежности у Ансона снова закружилась голова. Только теперь — от совершенно другого чувства. От чувства возрождения. Словно первый луч солнца коснулся почки, сжавшейся от холода, и она, дрогнув, поняла, что может распуститься. Полумрак комнаты обволакивал их. Лишь мерцающий экран телевизора бросал призрачные блики на стены, словно забытый маяк в безбрежном море. Ансон, устроившись головой на коленях Мира, нежно обхватил его ноги, словно якорь, удерживающий его в тихой гавани. Мир, погруженный в гипнотический ритм, медленно гладил его волосы, пальцы терялись в мягких прядях. Невероятное казалось реальностью. «Пусть это длится вечно», – шептала душа. Спустя время дыхание Ансона стало ровным, глубоким. Тело полностью расслабилось, отдавшись власти сна. Он спал. Впервые – не в забытьи от изнеможения и боли, а в объятиях тепла и ласки, что пришли в его жизнь как живое чудо. Раз и навсегда. Мир осторожно откинул голову на спинку дивана, боясь нарушить хрупкое равновесие покоя. Сон не шел. Внутри бушевало море чувств: нежность, ярость на болезнь, щемящая боль и непоколебимая решимость. «Что же с тобой случилось?» – мысленно вопрошал он спящего, наблюдая, как тень ресниц ложится на его бледную щеку. «Почему именно ты стал мишенью этой жестокой, несправедливой болезни?» Он знал, всем своим существом знал, что это лишь передышка. Что впереди – долгий путь через боль, страх, возможно, отчаяние. Что легко не будет. Но, глядя на это беззащитное, наконец-то обретенное лицо, он находил ответ. Он был готов. Готов ко всему. Ради этого человека. Ради Ансона Ривера.