Северная Песнь

      Джон почти ежедневно мотался из Чёрного Замка за Стену. Там, за Стеной, раскинувшись огромным, но странно упорядоченным лагерем, на много миль стоял весь Вольный народ. Пришли все, кто был за Стеной: тысячи мужчин, женщин, детей, стариков — в надежде найти на юге спасение от Иных и их мёртвой армии. А Манс и Лорд-командующий никак не могли договориться. Дни шли за днями, а они сидели друг напротив друга, как два упёртых горных козла, и гоняли по кругу одни и те же фразы. Манс не готов был отказаться от независимости, а Ночной Дозор не хотел иметь у себя под боком орду дикарей, что известны своей любовью к грабежу, а некоторые — и к каннибализму.       Когда Джон был в Чёрном Замке, его всюду преследовал ненавидящий взгляд Торна. Сир Аллистер не упускал возможности напомнить ему о его «предательстве»: он шипел вслед проклятия, сплёвывал, когда Джон проходил мимо, и громко, чтобы слышали все, называл его «клятвопреступником и ублюдком». Но решением Мормонта командование Чёрным замком на время переговоров было поручено Донелу Нойе. Нойе был надёжен и верен Мормонту. Джон знал, что пока этот человек держит власть в Чёрном замке, приказы Мормонта будут выполняться чётко, даже если это приказ открыть ворота одичалым и пропустить их на южную сторону. А Джон ведь больше всего переживал, что, когда переговоры наконец-то будут окончены, им просто не откроют ворота. Торн и его сторонники не хотели пускать дикарей. Они видели в них только врагов, угрозу и заразу. И Джон понимал: если бы не Нойе, они бы уже устроили резню. И тогда Долгая Ночь стала бы неизбежностью.       Из-за Джона ворота приходилось открывать чуть ли не каждые пару дней. Он выполнял роль стюарда Мормонта, носился с поручениями между лагерем одичалых и замком, чувствуя себя почтовым вороном в мире, где птиц уже давно съели. Официально его пока никто не освободил от клятв. Но Джон принципиально не носил больше чёрного плаща. Он предпочитал грубую, пропахшую дымом, звериным мехом одежду одичалых. Когда он поднял этот вопрос перед Мормонтом, старый медведь грубо рявкнул: — Ты стюард, Сноу. Выполняй свои обязанности. Когда я решу, что ты свободен, я скажу тебе об этом.       Джон пока не бунтовал. Ему всё равно нужно было дождаться, когда вольному народу позволят перейти Стену. Тем более, он ещё не выполнил того, что так опрометчиво пообещал Роббу.       Пока Манс и Мормонт вели переговоры, а точнее, ругались друг с другом до хрипоты, не слыша и не желая слышать друг друга, Джон искал подходы к вождям вольного народа. Ему казалось, что с Тормундом будет проще всего. Джон ему нравился, они достигли некоторого взаимного доверия. Но даже с Тормундом ничего не выходило. Дни уходили впустую. Джон пытался убедить его, объяснить, показать, что союз с Роббом — единственный шанс для всех.       Но Тормунд лишь упрямо качал головой: — Мы не кланяемся королям. Мы — вольный народ.       И Джон чувствовал, как его собственное терпение медленно, но верно тает.       После очередного дня, проведённого в обществе двух упёртых предводителей, которые, казалось, готовы были перегрызть друг другу глотки из-за ничтожной разницы в формулировках, Джон с наслаждением проводил время в компании Тормунда в его чуме. Там было тепло, пахло дымом и медовухой. У дальней от входа стены младшие дети спали, прижавшись друг к другу, и их дыхание было ровным, спокойным. У очага жена Тормунда чинила какую-то одежду, и её пальцы, грубые и искусные одновременно, двигались с привычной лёгкостью. Джон смотрел на это и чувствовал странное, щемящее тепло в груди. Он не подозревал, что однажды признает, что может быть что-то лучше замковых покоев Винтерфелла. — Когда это всё закончится, — сказал Джон, чувствуя, как медовуха разливается по телу, согревая внутренности. — Я приду к вам за Стену. Поселюсь с Игритт в подобном чуме. Буду ходить на охоту с Призраком. И никому ничего не буду должен. Прекрасно.       Голос его был тихим, почти мечтательным. Медовуха ударила в голову, и мысли лениво плыли, не задерживаясь в его голове. Он представил: снег, лес, холодное небо, белый волк, бегущий по следу, и Игритт, смеющаяся где-то рядом. Это была его мечта. Такая манящая и несбыточная. — Что, уже совсем разучился кланяться, — засмеялся Тормунд и подлил ещё медовухи в опустевшую кружку Джона. — Вот ты уже и хочешь сбежать подальше от ваших южных корольков. А ещё нас пытаешься вербовать. — Наверное, ты прав, — признался Джон, чувствуя, как язык становится тяжёлым. — Но чтобы зажить этой прекрасной жизнью, нужно всё-таки решить ряд проблем. — Он начал загибать пальцы, и каждый жест был точно выверен, будто он перечислял пункты личного приговора. — Во-первых, обезопасить семью. Король Робб или нет, это не важно, главное — он мой брат, и ему нужна помощь. Второе, отомстить за отца и сестру. Я жить спокойно не смогу, пока мы не воздадим нашим врагам по заслугам. И третье, самое неприятное, что делает непригодной для жизни эту землю. Долгая Ночь на подходе. Хотим мы этого или нет. — Парень, вот как у тебя это получается? — спросил Тормунд, почёсывая бороду и глядя на Джона с удивлением. — Вроде сидим, выпиваем, а ты умудряешься перевести всё в переговоры. Тебе бы в палатку к Мансу, вот ты с ним быстро договоришься. Не то что эта старая ворона.       Джон почувствовал, как в груди поднимается горячая волна раздражения. Всё, что он пытался донести, всё, что он говорил неделями, — и вот опять его слова разбиваются о стену упрямства и гордости. Он поставил кружку на пол, и его голос зазвучал громче и куда более пьяно, чем ему самому того хотелось: — Тормунд, я просто не понимаю! — Он провёл рукой по лицу, пытаясь собраться и не превращать свой монолог в пьяный бред юнца. — Вот вроде вопрос решается жизни и смерти. Причём для обеих сторон. Но вы о чём-то спорите! Если Ночной Дозор закроет для вас проход. Это будет значить одно: когда Иные покончат с вами, они поднимут ваши трупы и поведут на Стену. А у вас есть великаны и мамонты. Я представлять не хочу, как они, мёртвые, примутся штурмовать Стену. Стена падёт рано или поздно.       Тормунд нахмурился. Его лицо, обычно несколько придурковатое и весёлое, стало серьёзным. — Если ворота не откроются, мы и живые пойдём штурмовать Стену. Жить ведь хотим. — Возможно, у вас это получится, но вы потеряете тысячи на этом штурме, а потом опять же придут Иные. И опять стена падёт, — Джон чувствовал, как слова против воли вырываются из него, как будто плотину прорвало. Вот правду люди говорят, что у трезвого в уме, то у пьяного на языке. — Тупик. Я уже десятки раз пытался донести до вас: только объединение с Севером сможет создать хоть какой-то шанс на борьбу. Не на победу, хотя бы на достойную борьбу!       Он поднялся, чувствуя, как в голове шумит, и зашагал по чуму, жестикулируя. — Тем более после того, как Сэм обнаружил, что драконье стекло может убивать Иных, мы должны объединиться! На Стене его нет. В Даре нет. Есть на Драконьем Камне. Но Юг охвачен войной! Станнису Баратеону не до торговли с Севером, а тем более он не станет торговать с вами. Робб как король Севера мог бы с ним договориться. Это дало бы оружие. Но всё упирается в войну на Юге! — Твоему брату придётся нам помочь, — медленно произнёс Тормунд. — Иначе придёт Смерть. — Если Робб прямо сейчас повернёт войска к Стене и встанет на защиту — это станет катастрофой для Севера, — Джон остановился, глядя на Тормунда. А потом сел обратно на своё место. И зачем он разжёвывает прописные истины? Ведь всё это так очевидно. — Мы откроем тыл для наших врагов. Ланнистеры, Баратеоны — никто из них не простит Северу отделения от Железного Трона. А если Робб присягнёт кому-либо из претендентов, это сделает его непопулярным среди своих же лордов. Ты всё время повторяешь, что это вы выбрали Манса королём, вы же можете и забрать его власть. У Робба ведь почти тоже самое. Лорды назвали его королём, для них будет огромным ударом, если их король преклонит колено. В своё время, когда король Севера Торрхен Старк преклонил колени перед Драконами, его собственные сыновья стали призывать к восстанию. И ещё долгое время после его смерти этот король считался одним из самых ненавистных на Севере. Торрхен смог удержать власть и лордов от мятежа только при поддержке Драконов. Сейчас лорды не простят Роббу этого, даже с учётом приближающейся Долгой Ночи. Люди не верят в то, чего не видят. Они увидят только то, что их король согнулся. — Ну и дураки ваши южные лорды, — сплюнул Тормунд, хотя Джон видел, что тот слушал с большим интересом. — А ты сам что предпочтёшь? — спросил Джон, глядя прямо в глаза Тормунду. — Смерть в неравном бою? Или лишиться свободы, но выжить?       Он знал, куда бить. Для вольного народа «свобода» была не просто словом или абстрактной идеей. Она была их сутью, почти божеством. Они жили в ледяном аду, где не было ничего ценнее гордости и права сказать «нет» любому, кто попытается надеть на них ярмо. — Я тебя понял, — Тормунд приложился к кружке с медовухой и с удовольствием захлебал согревающий напиток. — Значит, по твоему мнению, единственный шанс в борьбе против Иных — это помочь твоему брату как можно быстрее закончить войну на Юге? — Тормунд, — Джон вздохнул с такой усталостью, как будто весь мир лёг ему на спину, — я тебе об этом говорю уже несколько недель.       Он возвёл глаза к потолку чума. Голос его стал тише, почти безразличным; усталость и алкоголь брали своё. — Хочешь, я ещё пообещаю, что война на Юге даст вам провиант для Зимы, которая уже у порога? Ночной Дозор не сможет вас прокормить. У Севера запасы ограничены. Хотя я уверен, что Робб сделает всё, чтобы у вас был хоть какой-то провиант. И не из любви к вам, а из простого желания, чтобы вы не пошли грабить его людей от голодухи. А ещё я могу пообещать, что все богатства, которые вы награбите, будут ваши, и никто не посмеет претендовать на них. Что если вы пожелаете остаться где-то на Юге, Робб выделит вам земли.       Он посмотрел на Тормунда, и в его взгляде было смирение человека, который уже столько раз говорил эти слова, что они потеряли смысл. — Но это всё бесполезно. Ведь в первую очередь я от вас потребую присягнуть Роббу. Хотя бы на то время, что вы будете находиться к югу от Стены. Вы откажетесь. Так же, как и Манс сейчас отказывает Мормонту. Ваша свобода вам важнее жизни. И я это уважаю.       Он замолчал. В чуме было тихо, только трещал огонь да где-то за стеной выл ветер, неся с севера ледяной холод. — Я уважаю это, — повторил Джон, и интонация его голоса прозвучала по мальчишечьи искренне. — Но если мы не объединимся, нас всех уничтожат. Не люди. Не южные короли. Не Ланнистеры. Нечто гораздо худшее. И тогда никакая свобода не будет иметь значения, потому что не останется никого, кто смог бы ею воспользоваться.       Он поднялся, чуть покачиваясь. Голова кружилась от медовухи и усталости. — Джон, — окликнул его Тормунд, когда он уже почти вышел. Тот сидел неподвижно, глядя в огонь, и его лицо было задумчивым. — Что? — Ты сам веришь в то, что говоришь?       Джон замер. Вопрос ударил его под дых. Он обернулся полностью, глядя на Тормунда. — Я верю, — сказал он медленно, — что если мы не сделаем это, все умрут. Я верю, что мой брат — единственный, кто может объединить Север и дать нам шанс. Я верю, что Ланнистеры должны умереть за то, что они сделали с моей семьёй. И я верю, что когда эта война закончится, я хочу сидеть у костра, смотреть на снег и не думать ни о чём, кроме того, что завтра будет охота. — Он помолчал. — Так что да, я верю. Потому что если не верить, то остаётся только лечь и умереть. А я умирать не хочу.       Тормунд не ответил. Он кивнул, коротко, и снова уставился в огонь.       Джон вышел из чума в холодную ночь. Снаружи было темно и ветрено. Небо затянули тучи, но где-то далеко, за ними, светила красная комета, размазывая кровавый свет по горизонту. Джон пошёл к своей палатке, чувствуя, как каждое движение отдаётся в висках. Медовуха начинала выветриваться, и вместе с ней уходила та хрупкая, пьяная надежда, что всё наладится.       Он хотел домой. Как же скоро небольшая палатка стала ощущаться для него домом. Даже больше, чем Винтерфелл. И всё из-за неё. Игритт. Его солнце. Он хотел лечь рядом с ней, чувствовать её дыхание, её тепло, забыть на несколько часов о том, что мир рушится. Жаль только, что Призрак предпочитал спать в другой постели. Джон сам предложил Вель переехать к нему из шатра Манса. Не мог он смириться с тем, что волк предпочитал спать на другом конце лагеря рядом с ней. А так он хотя бы в одном с ним помещении. Джон видел, а главное ощущал всем их общим сознанием, что Призрак выбрал Вель. Так же, как сам Джон выбрал Игритт. И что с этим делать, Джон не знал.

***

      После ухода Джона в чуме Тормунда рыжий гигант всё ещё сидел у огня и смотрел в пламя. «Свобода или жизнь, — думал он. — Как можно выбрать не свободу? А как не выбрать жизнь? За себя выбрать не трудно, а вот за них?»       Тормунд смотрел на спящих младших детей. И как их не разбудил шум, что устроил Джон? Как он может выбрать их смерть? Он поднял кружку и выпил до дна. Медовуха обожгла горло, но не согрела.