И не наступит воскресенье

Гарри стоял на краю пропасти, чувствуя, как земля позади него постепенно исчезает, а единственный путь – это прыжок в чернеющую пустоту впереди. Позади был его мир, мир войны и вечной борьбы. В нем он был Избранным, Гарри Поттером, которому было суждено победить Темного Лорда, тем, кто шел вперед и вел за собой людей не из-за долга, а потому что это было его сутью. Но он не справился, и теперь вынужден смотреть вперед – в пропасть. В чужой ему мир, отторгающий его в каждой мелкой детали, представляющей смесь чего-то неправильного и вывернутого наизнанку. Волдеморт у власти, подписывает документы, проводит реформы и все под добротным слоем канцелярита. Он решает судьбу Магической Британии, и это было то, что они пытались предотвратить в его мире. Здесь от Гарри Поттера не требовали быть центром событий, избранным, на плечах которого ответственность за тысячи жизней. Здесь он был просто Гарри, парнишкой, который устраивался на работу и которого призывают хоть к малейшей помощи Ордену Феникса. Это все вызывало тошноту, теребя и так поношенные нервы. Его разум отчаянно прокручивал воспоминания последних дней, желая зацепиться хоть за что-то настоящее, но и им было трудно верить. Кошмар. Лишь одно слово крутилось в голове. Насколько велика вероятность, что он лежит в коме и бредит этим сюрреализмом? Гарри казалось, что если он будет достаточно долго смотреть на настенные часы, то они растекутся, как на картине Сальвадора Дали. Принимать новую реальность не хотелось, потому что тогда обесценит его родную. Тогда получится, что все погибли зря… все их действия привели в общей кончине. Вся жизнь оказалась не трагедией, а некрасивым очерком одного из возможных сценариев. Гарри всматривался в трещины на штукатурке стен, которые тянулись, как паутина, оплетая его, создавая ощущение, что он снова в логове Арагога. Но Гермиона была жива, а Орден Феникса существовал. Если в дальнейшем окажется, что и жертв здесь особо не было, что весьма сомнительно, учитывая Волдеморта у власти, то имеет ли он право думать о том, что эта версия мира лучше? Гарри было стыдно за свои мысли. В груди нарастала ярость к смерти, которая посмела глумиться над ним, над его миром, который он не смог спасти. Ему было мерзко находиться в этой реальности, где все было так соблазнительно хорошо. И вместе с яростью рос страх. Потому что где-то глубоко внутри он понимал: если ему дадут выбор закрыть глаза, принять правила игры, перестать быть символом и просто существовать, то часть его захочет согласиться. Осознание этого вызывало отвращение к самому себе. Ноги слушались плохо, но все же сумели донести его тушу до второй двери. Там была ванная, тесная и убогая, которая отличалась от всей остальной квартиры только большей запущенностью. В Лютном переулке иного ожидать и не приходилось. Плитка потемнела, в швах между ней скопилась, казалось, вековая грязь. В углах разрасталась плесень, напитываясь вечной влажностью в этом душном пространстве. Зеркало висело чуть криво и было, на радость Гарри, совершенно обыкновенным. Если с ним сейчас заговорило бы зеркало, то он точно бы полетел с катушек. Хотелось побыть одному. Тяжело оперевшись о холодный, покрытый въевшимися пятнами край раковины, Гарри поднял глаза к своему отражению. Оно казалось таким родным и чужим одновременно. Были вечно растрепанные волосы, были синяки под глазами, но не было чего-то такого… такого неописуемо важного… Шрама! Шрама не было! Гарри чуть ли не прислонился головой к зеркалу, дрожащие пальцы исследовали лоб, такой гладкий, без злосчастной зигзагообразной отметины. Без того клейма, который кричал всему миру о мальчике-который-выжил, о смерти его родителей, о том роке пророчества, который он нес на своих плечах. Шок сковал его тело, пальцы вжались в холодный край раковины. Он действительно не был Избранным, теперь он видел это собственными глазами. Он почувствовал ужасно неправильное облегчение, которое не должен был ощущать. Оно разлилось по телу медленно, расслабляя напряженные мышцы и снимая то постоянное давление, которое он испытывал всю жизнь. Но в то же время без шрама было… пусто? Кем он тогда был, если не Избранным? Это было странно. Гарри чувствовал, будто его сняли с поводка под названием «пророчество» и выпустили в бескрайнее поле. Он получил свободу, но что ему делать с ней? И тут на подкорке сознания мелькнуло нечто неожиданно светлое, такое хрупкое. Если он не был Избранным, если Волдеморт не приходил за ним той ужасной ночь Самайна… То родители живы? Гарри хотелось поверить в это, но все надежды разбивались о реальность, которую видел. Любимый ребенок с живыми родителями ни за что не жил бы в этой дыре. Боли не было, была привычная пустота. Отсутствие семьи было настольно естественным, что сейчас мечтать об обратном было как-то и не особо нужно. Было бы гораздо хуже, увидь Гарри их живыми и совершенно ему чужими. Из открытого крана потекла холодная вода. Как выяснил Гарри горячей воды не было, что было весьма ожидаемо от такого места, как и отсутствие других минимальных удобств для жизни. Гарри плеснул водой себе в лицо, чтобы привести мысли в порядок и смыть с себя липкий слой пота. Что он имеет на данный момент? Во-первых, Волдеморт здесь Министр Магии, что было просто отвратительно. Да и еще вернул себе имя, которое презирал. Во-вторых, Орден жив и продолжает сопротивление. Гермиона жива точно, про остальных стоит выяснить. В-третьих – он не Избранный. Мир начал постепенно вырисовываться из той каши сумбура, которую он лицезрел в первые мгновения. Хорошо, тогда как он выжил? Точнее не выжил и оказался здесь? Гарри не думал, что вообще когда-нибудь об этом узнает. И тут что-то щелкнуло. Повелитель Смерти. Догадка возникла неожиданно. Что, если сказки Барда Бидля были не вымыслом? Он вытер лицо старым, пахнущим сыростью полотенцем. Под ногами жалобно заскрипели половицы, уже начавшие гнить от постоянной влаги. Да, он не держал все три Дара Смерти одновременно, но вдруг и не нужно было? Тогда де-факто они принадлежали ему. Воскрешающий камень он использовал не для того, чтобы вернуть близких к жизни. Он призвал их, чтобы те помогли ему приблизиться к смерти и быть рядом в последний момент. Дар второго брата был передан ему, Гарри был его владельцем. Бузинная палочка... Гарри медленно, почти механически, прокрутил цепочку событий, начиная со смерти Дамблдора. Та проклятая весна 1998 года. Драко обезоружил директора, став владельцем, сам того не осознавая. Затем плен у егерей, Поместье Малфоев. Боль, страх, бегство. Спасаясь от плена, он силой отобрал у Драко его обычную палочку. Бузинная палочка сочла это действие победой? Если это так, то перед смертью Гарри стал обладателем даром и первого брата. Мантия всегда была его, передалась по наследству. И он снял её сознательно, выходя в Запретный лес, чтобы встретить смерть открыто. Без защиты. Как старого друга. Все три дара приняли его как хозяина. Да, это могло быть лишь догадкой. Попыткой измождённого, перегруженного сознания выстроить логическую конструкцию там, где царил хаос, и найти смысл в том, что обрушилось на него. Но эта догадка слишком хорошо все объясняла. Выйдя из ванной, Гарри по-прежнему избегал окна, тело неосознанно выбирало путь, где его будет меньше всего видно с улицы. И наружу смотреть не хотелось. Казалось, если увидеть, насколько настоящий мир за пределами комнаты, то от этого кошмара проснуться уже не получиться никогда. Но сидеть сложа руки тоже не было рабочим вариантом, да и гриффиндорская натура не позволит, та самая, упрямая, которая раз за разом толкала Гарри вперед через страх и боль, туда, где в нем нуждались. Ему нужно было в Орден. Нужно защитить всех, вновь вернуться в ряды. Разве не в этом его предназначение? Хоть шрама больше не было, но это не значило, что он может так просто сдаться и пустить все на самотек. В глубине души шевельнулось что-то мерзкое, похожее на паразита, которое нашептывало: А что, если он все же больше не обязан? Но Гарри вытравил эту тварь из своих мыслей с решимостью, равной по силе его преданности товарищам. «Ты знаешь, где нас найти», — сказала Гермиона. Он не знал, и это была проблема. Хогвартс? Его туда могут и не пустить, да и кем он там будет в этом мире? Нора? От одной мысли стало тревожно – он не был уверен, что готов увидеть их, тем более здешний Гарри мог быть для них никем. Гриммо 12… Образ вспыхнул перед глазами, будто он стоял перед ним в этой затхлой комнатушке. Сириус, такой дерзкий, со своей кривой улыбкой и теплом, за которыми скрывалось вечное чувство вины. Такой мертвый. Он рассеялся так же внезапно, как тогда, в Арке Смерти, забрав вместе с собой всю веру в то, что Гарри может иметь семью. Он всегда становится причиной смерти кого-то близкого. В груди болезненно сжалось, будто сократились сразу все четыре камеры сердца. Если здесь он жив, если судьба была к нему не так жестока… то он должен его увидеть. И, о Мерлин… эту надежду, разгорающуюся в нем, как Адское Пламя, Гарри уже не мог подавить. Схватив палочку-незнакомку он уже вознамерился аппарировать, начав взмах, но тут же одернул себя. С этой палочкой ничего не выйдет, его просто расщепит на клочья магии при малейшей попытки переместить себя. И, будто откликаясь на его мысли, древко в ладони нагрелось и начало покалывать, подтверждала отказ подчиняться ему. Гарри всеми фибрами своего магического ядра почувствовал ее отклик. Он – не ее Гарри. А слушать фальшивку, жалкую копию, занявшую место ее обладателя, она не намерена. Палочка и так позволила слишком многое, когда не оказала сопротивления сразу же, а заставлять ее продолжать было бы преступлением против самой сути магии и древней Британской традиции по выбору палочкой своего мага. Сдержанным, почти бережным движением Гарри убрал палочку во внутренний карман верхней мантии, накинутой несколькими секундами ранее. Сердце билось тяжело и неровно, будто тело понимало: дальше придётся идти без привычной защиты. Но ему не привыкать, да? Год в бегах со сломанной палочкой научил выживанию. Неожиданное осознание накрыло его. Может ли его палочка из остролиста, его любимица, быть все еще у Олливандера? Лежать где-то там, в лабиринте бесконечных полок с футлярами. Он испытывал почти детское предвкушение, когда идешь смотреть подарки под елкой – Гарри не знал этого чувства, но вполне понимал его, чтобы провести сравнение. Придется выйти за пределы комнаты, встретиться с этим миром лицом к лицу. Гарри шумно втянул в лёгкие воздух, словно готовясь нырнуть, окинул взглядом убогую комнатушку – тесную, давящую, пропитанную чужой жизнью и гнилью – и шагнул к выходу. Лютной переулок был таким же, каким он его помнил, когда еще много лет назад случайно забрел в него. Воздух был густым, тяжёлым, насыщенным удушающим смрадом, исходящим из десятков зельеварных лавок. Узкая улица тонула в полумраке, несмотря на дневное время. Здания кривились, нависая над головой и почти сталкиваясь крышами, их обшарпанный камень потрескался в нескольких местах, окна на первых этажах были особенно сильно укреплены магией. Редкие волшебники, встречающиеся на пути, не смотрели в глаза, низко натягивали капюшоны и старались как можно быстрее добраться до места назначения. Но были и те, кто чувствовал себя в таком злачном месте вполне уютно, на вид они идеально подходили под антураж здешней архитектуры. Гарри невольно дернул плечами, желая накинуть мантию-невидимку, было странно ходить без нее после стольких лет ее использования. Еще на первом курсе мантия была частью их приключений, тогда все казалось волшебным и интересным. Гарри вспомнил Рона. Здесь, в этом мире у него все хорошо? Он надеялся, что да, что все Уизли живы и, как всегда, наслаждались шумной компанией друг друга. Гарри сделал глубокий вдох, но тут же пожалел, когда смрад хлынул ему в легкие. Он ускорил шаг и направился к выходу из Лютного переулка, чувствуя, как с каждым поворотом мир вокруг становился все реальнее. Выход на Косую Аллею его ослепил своим разнообразием красок, контрастов и золотистыми отблесками света. После липкой тьмы мир словно был слишком ярким. Чистые ветрины, наполненные диковинными товарами из совершенно разных частей света. Фасады домов были украшены невероятной лепниной, которая под действием магии двигалась, будто настоящие магические звери. Вывески зазывали посетителей своими яркими и причудливыми названиями. Над головами хлопали крылья сов, спешащих с письмами, люди улыбались, переговаривались, неторопливо гуляли, наслаждаясь днём так, будто само понятие опасности здесь было чем-то далеким и абстрактным. Воздух, чистый и сладкий от запахов свежеиспеченной выпечки из ближайшего кафе, звенел неторопливой болтовней и смехом детей, гуляющих с родителями. Гарри помнил Косую Аллею иной. Помнил, как краски сбегали с неё, словно испуганные зверьки, оставляя после себя серую, выжженную пустоту. Помнил заколоченные витрины, разбитые стёкла, тяжёлую тишину, прерываемую лишь окриками егерей. Помнил лица – не добрые, а зажатые в тисках страха, с глазами, бегающими по сторонам в поисках угрозы. А теперь… Теперь это был оживший постер из детских грёз, мучительный и прекрасный в своей ненастоящей, чуждой ему идиллии. Ноги сами понесли его вперёд по светлой брусчатке, а сердце сжалось от ностальгии, острой, как лезвие. Это был тот самый трепет, та самая сладкая, щемящая восторженность одиннадцатилетнего мальчишки, впервые шагнувшего из мира боли и безнадёжности в мир чудес. Он ощущал её каждой клеткой, и от этого было ещё больнее. Он скучал по этому чувству больше, чем по чему-либо другому. Скучал по времени, когда «волшебно» еще не значило угрозу. Он шел медленно, впитывая мирную, ленивую мелодию улицы. Никто не бежал. Никто не кричал. Никто не прятал детей и не хватал палочку при каждом шорохе. Здесь можно было просто быть. Гарри позволил улыбке коснуться губ, увидев, как маленькая девочка тянет мать к стойке с вращающимися волчками. Это был покой, о котором он когда-то, в другой жизни, мог лишь мечтать в короткие перерывах между схватками. Так он дошел до неизменной лавки Олливандера, пропитанной старыми традициями и волшебством. При мысли о встречи со своей палочкой в ладони возникло фантомное ощущение ее тяжести, шероховатости остролистового древка, того тепла, который разливался по телу от ее использования. Он скучал по ней как по утраченной части себя. Колокольчик над дверью звякнул звонко, приветствуя посетителя. Внутри пахло деревом, лаком и чем-то старым, но благородным, будто сама история осела в этих стенах. Внутри было все так же: бесконечные стеллажи, усыпанные футлярами с палочками, деревянный паркет, отполированный ногами сотен волшебников, и ощущение магии, которая дышит здесь веками. Гарри невольно улыбнулся, погружаясь в воспоминание того дня, когда получил свою первую и единственную палочку. Верную. Надёжную. Его оружие и его защиту. Здесь он был ребенком, испуганным, растерянным, но полным ожидания чуда. Здесь магия впервые выбрала его. — Ох, мистер Поттер! Рад видеть, — за стойкой появился Олливандер, удивительно резвый для своего возраста, словно годы не имели над ним власти. Его глаза светились интересом. — С вашей палочкой что-то случилось? Одиннадцать дюймов, дуб и волос единорога, если не ошибаюсь? Эго голос звучал искренне радостно: сейчас конец учебного года, поэтому посетителей было не так много – основная масса приходила в августе, когда первокурсники готовились к школе. Так что старику было только в радость поговорить со знакомым волшебником, которого видел еще совсем юным. — Мерлин, как вы выросли. — Гаррик, по-видимому, изготавливал новую палочку, потому что сейчас тщательно полировал древко, — Помню вас во-от таким, — он утрированно опустил руку почти до колена, — а сейчас настоящий жених. Так стали похожи на отца. — Здравствуйте, мистер Олливандер, — Гарри смутился и чуть склонил голову. Олливандер здесь совсем не отличался, что было даже странно на фоне всего того несоответствия этого мира. — Да, благодарю. Вы, как всегда, точно помните какая у кого палочка. Гарри не стал говорить, что понятия не имеет, какая палочка была у здешнего Гарри, остается надеяться на память Олливандера. Лгать, конечно, не хотелось, особенно здесь, в таком дорогом для маленького него месте, но что поделать. — Понимаете… — продолжил он осторожно. — У меня возникла проблема. Мы с палочкой больше не подходим друг другу. Слова прозвучали странно даже для него самого. Он не знал, бывало ли такое вообще – чтобы палочка отказывалась от уже выбранного хозяина. Олливандер задумчиво пригладил бороду и внимательно посмотрел на Гарри, будто видел не только его оболочку. — Интересно… очень интересно, — пробормотал он. — Будьте добры, продемонстрируйте. Взмахните палочкой. Гарри повиновался и постарался наколдовать Люмос, но ничего, кроме колючего отклика не получил – явная неудача. Олливандер обошел стойку и бережно принял палочку, будто живое существо. Он долго всматривался и прислушивался, на мгновение Гарри показалось, что палочка действительно может все рассказать. — Повреждений нет, — наконец сказал он. — Она полностью исправна. Но… перестала считать вас своим хозяином. Любопытно. Он вернул палочку Гарри. — Очень жаль, мистер Поттер. На моей памяти такие случаи редки. — Я… могу ли я приобрести новую? — тихо спросил Гарри. Олливандер тут же оживился, зашуршал футлярами, но продолжал как-то весело поглядывать на Гарри. Он же не может реально разговаривать с волшебными палочками? — Разумеется! У меня есть кое-какие мысли… грецкий орех с сердцевиной из сердечной жилы дракона, для сильной, импульсивной натуры… — Остролист, — перебил его Гарри, и слово прозвучало как молитва. — Одиннадцать дюймов. Перо феникса. Наступила тишина. Олливандер кивнул сам себе и без единого слова скользнул вглубь лабиринта полок. Вернувшись, он протянул узкую коробочку, покрытую нетронутым слоем пыли. Гарри взял ее дрожащими руками. Открыл, и весь окружающий мир сузился до полоски темного дерева, лежащую на бархатной подкладке. Он аккуратно коснулся ее. Палочка завибрировала. Тёплая волна, золотая и ликующая, хлынула из древка в его руку, поднимаясь вверх, затопила грудь и достигла самого сердца. Кончик вспыхнул не просто искрами – это был фейерверк из сияющих, поющих капель света, танцующих под потолком в немом ликовании. Она принимала его. Узнавала. Тепло разлилось по телу – глубокое, правильное, почти забытое. Словно утраченный фрагмент души наконец вернулся на своё место, встал точно туда, где всегда должен был быть. Олливандер наблюдал за этим, и на его морщинистом лице расцвела улыбка, такая, которой старики одаривают младшее поколении, мудрая и всепонимающая. — Что ж, мистер Поттер, — тихо произнёс он, начиная убирать другие коробки, — вы первый, кому она отозвалась с такой… безоговорочной радостью. Словно ждала долгие годы. Он повернулся, и его следующая фраза прозвучала мягко, но обожгла, как пощёчина: — Постарайтесь на этот раз её не сломать. Воздух вырвался из лёгких Гарри. Он задрожал, встретившись с этим взглядом, в котором не было осуждения, а было знание. Полное, абсолютное знание о Гарри, о поломанной палочке в мешочке, об Избранном, шагнувшем в лес навстречу смерти. Этот старик видел. Гарри открыл рот, чтобы что-то сказать – оправдаться, солгать, – но Олливандер уже протягивал ему простой кожаный чехол для палочки. — Ступайте, — сказал он, и в голосе звучала нежность. — Не возьму с вас ни кната. Негоже платить дважды за то, что и так было вашим по праву. Не так ли? Гарри мог только кивнуть, слова застряли где-то между сердцем и горлом. Он судорожно сунул палочку в чехол, прижал к груди, пробормотал бессвязную благодарность и выплеснулся на улицу, в яркий, беззаботный мир.