И не наступит воскресенье

Гарри шёл по Косой Аллее, почти не различая, куда несли его ноги, он плыл внутри себя, утопая в мыслях, которые тянули ко дну тяжелее любого проклятия. Он видел витрины краем глаза, слышал смех, но всё это проходило мимо, словно сквозь мутное стекло. Кожаный чехол с палочкой был закреплён на плече, ремень плотно охватывал руку в двух местах выше локтя. Его вес ощущался не давяще, а придавал уверенности. Это простое чувство удерживало Гарри от окончательного распада. Магия в чехле заземляла, собирала нервы в пучок, не позволяя им расползтись в панике. С ней он чувствовал хотя бы тень контроля. Хоть какую-то опору. Он не помнил сколько времени бродил так. В голове, как ни странно, не было мыслей вообще, впервые за долгое время то, что копошилось в его черепной коробке, как рой разъяренных пчел, остановилось и растворилось в омуте его сознания. Он чувствовал себя слишком живым для мертвеца и слишком мертвым для живого, Гарри находился на грани, как тогда, на Кингс-Кросс, снова это подвешенное ощущение. Лютный переулок встретил его привычной сыростью и тьмой, и Гарри почти не удивился, когда понял, что стоит перед дверью своей квартиры. Это тело знало дорогу. Мышечная память, чужая и одновременно его собственная, сработала без участия сознания. Он не стал об этом много думать. Дверь открылась с тихим скрипом и сразу, почти ударом по груди, он увидел белое пятно на покосившемся столе. Хедвиг. Она сидела там, живая, настоящая, сияюще-белая на фоне серости и запустения комнаты. Перья мягко переливались в тусклом свете, глаза смотрели внимательно и спокойно. В этом мире ей позволили жить, не забрали слишком рано. Но разум тут же, резко и беспощадно напомнил: Твоя Хедвиг мертва. Он помнил слишком хорошо ту погоню, шум потоков ветра в ушах, вспышку заклинания. Помнил, как взмахнули ее крылья, как она закрыла его собой так же безусловно, как все в своей короткой, но преданной жизни. Ее уже не вернуть. Никогда. Но сердце, эта предательская мышца, глупое и истерзанное, не желало слушать голос разума. Гарри сорвался с места почти бегом, не думая и не позволяя себе остановиться. Он оказался рядом в одно мгновение. Осторожно, но отчаянно прижал ее к себе, уткнувшись лицом в мягкие, теплые перья. И в этот момент все, что он держал внутри, начало выливаться наружу. — О, Мерлин… — выдох растворился в перьях. Слезы хлынули из глаз сами – горячие и неконтролируемые, – они стекали по щекам, капали на пол, пропитывали ткань его одежды. Гарри плакал беззвучно, чтобы никто не услышал его слабость. Он думал, что у него к этому моменту больше не осталось слез, но они лились, не желая останавливаться. Он вжимался в Хедвиг, дрожал, то ли от сырого холода этого места, то ли от боли, которая выходила вместе со слезами. Он был уязвим сейчас больше, чем когда-либо, больше, чем в любой битве, когда враг стоял напротив с поднятой палочкой. Тогда он знал, что делать. Здесь – нет. Он чувствовал себя маленьким. Невыносимо маленьким и потерянным. Ребёнком, которого бросили посреди оживленной улицы, где толпа сжирает тебя, уносит в неведомом направлении. Хедвиг стала последней трещиной в плотине, удерживавшей всё: страх, вину, тяжесть лет, прожитых в режиме выживания. Он плакал не только по ней и не только по той, другой, мёртвой Хедвиг. Он плакал по друзьям, которых не стало. По тем, кого не успел оплакать. По себе – тому, кто слишком рано перестал быть просто мальчишкой. По годам, в которых не было пауз на скорбь, где жалость к себе считалась роскошью. Хедвиг не вырывалась не била крыльями, она терпеливо позволяла ему держаться за неё, как за последний клочок света. Фамильяр чувствовал больше, чем обычное животное: магия в нём отзывалась на магию Гарри – другую, надломленную, чуждую этому миру, но всё ещё узнаваемую. Он был не её Гарри. Но он был Гарри Поттером. И этого было достаточно. Гарри был ей за это благодарен, если бы и Хедвиг сейчас его оттолкнула, он бы окончательно сломался. Через время, когда эмоции слегка улеглись, Хедвиг тихо ухукнула, наклонилась, а затем осторожно клюнула его в макушку – не больно, скорее с призывом взять себя в руки. Гарри вздрогнул и, всхлипнув, нехотя отстранился. — Да… прости, Хедвиг, — похрипел он, вытирая ладонью мокрые щеки. Голос был сорван, словно после долгого крика. — ты ведь тоже это чувствуешь, да? Что я… не он. Он слабо усмехнулся, глядя на неё сквозь пелену слёз. Хедвиг не ответила, разумеется. Она лишь спокойно принялась чистить клювом перья на крыле, а затем кивком головы – почти осмысленным – указала на лежащее рядом письмо. Белый конверт, ждавший, пока он соберётся с силами, чтобы снова стать частью этого мира. Гарри почти сразу понял, что письмо не от Ордена. Он помнил слова Гермионы: сов с корреспонденцией перехватывают. Наверняка еще и сортируют, а иногда и вовсе не возвращают адресату. Это письмо дошло слишком спокойно. Слишком… официально. Привычным жестом – скорее привычкой для успокоения – Гарри проверил подозрительный конверт на наличие проклятий или скрытых чар. Палочка из остролиста отозвалась сразу – послушно, словно рада была снова оказаться в деле. Гарри поймал себя на странной, почти детской радости от этого простого факта: она снова со мной. Эта мысль на секунду приглушила внутренний шум. Он вынул из кармана верхней мантии помятый конверт и на мгновение задержал его в пальцах – злосчастная подпись Министра магии все еще ощущалась несоразмерно тяжело. Затем он сравнил конверты. Бумага была той же самой: плотная, дорогая, с едва заметным магическим плетением, созданным так искусно, что его невозможно было разглядеть без должного внимания. Защитные руны – от влаги, огня, посторонних глаз. Читать содержимое мог только получатель. Это не было чем-то, чем пользовались обычные ведьмы и волшебники. Так заморачивались обычно семьи со старыми именами, из категории Малфоев или Лестрейнджей. Те, для кого подобное зачарование бумаги было актом показания статуса. Ведь для них отправить письмо, где будут просто накинутые тобою чары приравнивалось к выказыванию неуважения. «Гринготтс». Он пробежался взглядом по строкам, выведенным ровным, безличным почерком самопишущего пера. Слова не сразу сложились в смысл, пришлось перечитать дважды, прежде чем содержание ударило по сознанию. Уважаемый Мистер Поттер, сообщаем Вам, что средства на Вашем счёте подходят к концу. В связи с этим автоплатёж за лечение в Больнице Святого Мунго в следующем месяце осуществлён не будет. Больница Святого Мунго? Значит, здешний Гарри Поттер оплачивал кому-то лечение. Это объясняло столь унылую обстановочку: Лютной переулок, абсолютно запушенная квартира и набор из старой одежды – все деньги просто уходили в Мунго. В его реальности счёт Поттеров был более чем внушительным. Если и здесь он начинался с той же суммы… должно было случиться нечто по-настоящему страшное, чтобы она почти иссякла. Но лечение кого? В мыслях сразу стали строится худшие из возможных вариантов. Гарри прокручивал в голове образы умирающих на больничной койке друзей, Сириуса, да кого угодно, кто был ему дорог. Холод медленно скользнул вдоль позвоночника. Гарри вспомнил бумаги, разбросанные по столу. Он небрежно перерыл их раньше, выхватывая куски информации, не вникая. Теперь руки двигались автоматически. — Акцио, — тихо сказал он. Листы, брошюры, рекламные буклеты, налоговые уведомления взметнулись с пола и стола, шурша, собрались у него в руках. Бесполезный хлам, строки без смысла – до тех пор, пока взгляд не зацепился за официальный бланк с печатью больницы. Лечебное заключение. Он увидел имена, и тело отказалось подчиняться, мышцы застыли, будто он снова испытывал на себе трупное окоченение. Джеймс Поттер. Лили Поттер. Гарри будто начал падать. Стены комнатушки накренились и рухнули вместе с ним в бездну. Чувство невесомости контрастировала с той гравитацией, что в мгновение ударило по нему, когда ноги подкосились. Старый стул скрипнул, когда Гарри безвольно опустился на него, одной рукой опираясь о покорёженный край стола, словно иначе не было возможности удержать безвольный кусок мяса, именуемый телом, в пространстве. Хедвиг тихо подошла ближе и осторожно прижалась к его плечу. Тёплый, живой вес. Якорь. Гарри машинально провёл пальцами по её перьям, цепляясь за это ощущение, как за единственное реальное. Он заставил себя читать дальше. Слова были длинные, холодные, медицинские, но смысл пробивался сквозь них, как боль сквозь обезболивающее. Диагноз (основной): Комплексное посттравматическое стрессовое расстройство (КПТСР) с лицевой агнозией. Состояние: На фоне проводимого лечения состояние стабилизировалось, психотическая симптоматика регрессировала, однако пациенты продолжают находиться в состоянии постоянного помешательства, в следствии долгого воздействия пыточного проклятья (Круциатус), снижена критика к своему состоянию, не узнают окружающих. Не способны к элементарному самообслуживанию, нуждаются в постоянном контроле и уходе. Заключение: Признаны нуждающимся в стационарной форме социального обслуживания в психоневрологическом интернате (ПНИ) для круглосуточного ухода и наблюдения. Рекомендовано оформление группы инвалидности, если таковой не имеется. Дата: 12.04.1998 Врачи: Гелберт Сплин Каждая строчка вбивалась в сознание, как гвоздь. Родители Невилла – была первая ассоциация. Гарри сначала даже не понял, почему медицинское заключение Лонгботтомов находится у него, пока не заставил себя по слогам перечитать имена. Его родители не были мертвы, они были сломаны, заперты в собственных телах, лишенные самих себя. Как Фрэнк и Алиса Лонгботтомы. Шестеренки в голове зашевелились и, с протяжным скрипом, начали вращаться. Они цеплялись одна за другую, формируя все новые предположения. Если с Джеймсом и Лили случилось это… если у него нет шрама… если Волдеморт пошел по другому пути… Может ли это значить, что здесь Избранный – Невилл? Нет. Тогда бы и палочка из остролиста не пылилась бы у Олливандера столько лет. Гарри резко оборвал себя, словно схватил её за горло. Это было слишком. Слишком страшно. Слишком зыбко. У него не было данных – лишь догадки, которые могли завести куда угодно. Он не мог позволить себе сейчас провалиться в эту бездну. Не имел права тратить силы на теории, которые, возможно, не выдержат первого же факта. Нужно было зацепиться за что-то простое. Приземлённое. Настоящее. Он снова зарылся пальцами в перья Хедвиг, почесывая её макушку. Сова тихо ухукнула, принимая ласку. — Ну что, девочка… — выдохнул Гарри, чувствуя, как голос звучит чуждо и глухо. — Давай хоть перекусим? Он попытался улыбнуться. Улыбка вышла неровной, на манер Сириуса, но Хедвиг этого было достаточно.