«Этой ночью нам похуй — она у нас только одна»
23 декабря 2025 г., 20:19
— Кажется, тут склад, — уже не боясь никого, крикнул Рэм.
Позади него выглянула невысокая девушка. Поправив свой рюкзак, она подошла к товарищу, похлопав того по плечу.
— Значит, это все добро наше.
Да, помещение выглядело действительно больше среднего. Будто бы кто-то знал о предстоящем и решил подготовиться заранее. У него это получилось. Хотя, учитывая, что в здании ни единой души, даже зараженной, человек, живший тут, не смог жить дальше. Рэм глянул за убегающей в радостях подругой, кажется, сегодня им попалось не разграбленное здание. Удивительно, что за 10 лет осталось хоть что-то. Все, что можно было уже разграбили и забрали себе.
— Рэм, гляди! — чужой голос вывел парня из транса.
Последнее время он уж больно задумчивый. Сам заметил.
Он переступил порог комнаты и направился к спутнице, которая скакала. Буквально скакала. Подойдя, Рэм вопросительно посмотрел на нее, а она направила его взглядом к коробке.
В ней было… Что-то явно необычное для их времени. Какие-то диски, бутылка виски и пакетик с белым содержимым.
— Вай… Это? То, что я думаю? — парень аккуратно взял пакетик в руки.
— Кажется, это... мефедрон? Героин? Кокаин? — Вай достала бутылку виски.
— Как думаешь, с ними все нормально?
Рэм присел на корточки, явно уже уставший за весь день. Сегодняшнее похождение, если его можно так назвать, очень вымотало. Ему хотелось просто отдохнуть, полежать и расслабиться, не думая ни о чем.
— Знаешь, в пятнадцать лет я не особо разбиралась в алкоголе и порошке… но что с ними может быть? И… я думаю, на ночь мы точно тут, — девушка кивнула в сторону окна, за которым уже темно.
Вай вытащила из коробки диски, перебирая их пальцами. «Покемон», «Хелло Китти», какой-то забытый поп-идол с розовыми волосами. Не сокровища, а реликтивы из параллельной вселенной. Она засмеялась, но смех прозвучал странно — не радостно, а с надрывом.
— Послушаем? Должны же быть работающие колонки у того, кто это копил.
Рэм все еще вертел в пальцах пакетик. Белый порошок был похож на пепел. Он видел такое раньше, в детстве. Это был быстрый путь в никуда. Но здесь, сейчас... Это было другое. Это было предложение. Не вколоться и забыться, а совершить ритуал. Использовать артефакты погибшего мира по их прямому, безумному назначению.
— С ними может быть всё, — наконец сказал он, поднимая на Вай взгляд. В ее глазах отражалась та же усталость и то же странное возбуждение, что и у него.
— Они могут быть протухшими. Могут быть отравленными. Могут нас просто убить.
— А что нас не убьет? — парировала Вай, уже роясь в старом проигрывателе, стоявшем на полке, — Зараженный за углом? Пуля мародера или кого похуже? Холод? Голод? По крайней мере, это будет наш выбор. Наша глупость.
Она нашла розетку, генератор на первом этаже тихо урчал, подпитывая этот странный островок прошлого. Щелчок. Светодиод на проигрывателе вспыхнул тусклым красным. Еще один щелчок — и из колонок, с шипением и треском, как голос из могилы, хлынул бешеный электронный бит. Звук ударил по Рэму физически. Он зажмурился. За десять лет выживания он слышал вой ветра, крики, выстрелы, тишину. Но не это. Это была атака на все его инстинкты, запретный плод, от которого сжималось сердце. Вай застыла на мгновение, затем ее тело само начало двигаться в такт этому навязчивому, пульсирующему ритму. Она закрыла глаза и закружилась посреди пыльной комнаты, раскинув руки, скинув рюкзак на пол с глухим стуком.
— Рэм! — крикнула она поверх музыки, — Правило на сегодня! Никакого «тихо»! Никакого «осторожно»!
Он поднялся. Усталость, казалось, растворилась в адреналине, который вкачала в его кровь эта музыка. Он подошел к бутылке, которую Вай поставила на ящик. Виски. «Маколлан», 18 лет. Цифры ничего не значили. Это была просто жидкость цвета старого мёда. Он открыл крышку и вдохнул запах. Резкий, дымный, сладкий. Запах роскоши, которая стала ядом. Он отпил. Огонь ударил в горло, разлился по груди, затуманил взгляд. Он кашлянул, вытирая рот тыльной стороной ладони, и протянул бутылку Вай.
— Правило второе, — сказал он, и голос его звучал хрипло, но твердо, — Никаких историй про выживание и зараженных. Только про… до. Самые тупые. Самые позорные.
Вай схватила бутылку, отпила большими, жадными глотками, морщась, но не останавливаясь.
— Легко! — выдохнула она, глаза ее блестели уже не только от азарта, — В четырнадцать я с подружкой украла из школьной столовой целый ящик шоколадного пудинга. Мы съели его за один вечер за гаражами. Потом нас вырвало на любимую куртку моей мамы. Розовую. Из искусственного меха.
Рэм фыркнул. Он снова отпил. Голова начала приятно кружиться.
— Я в двенадцать лет, чтобы впечатлить девочку, залез на самое высокое дерево в парке. Сверху кричал, что я король мира. А слезть не смог. Пришлось прыгать, и то, под крики этой самой девочки, что стоит попросить помощи. А я не слушал, прыгнул и сломал себе ногу. Кстати, эта девочка не особо впечатлилась.
Они смеялись. Смех был громким, истеричным, слезы катились по щекам Вай. Они передавали бутылку туда-сюда, и с каждым глотком стены между «сейчас» и «тогда» рушились. Они рассказывали про сломанные велосипеды, про проваленные экзамены, про первую влюбленность, про дурацкие споры о музыке, которую теперь никогда не услышат. Каждая история была гвоздем в гроб того мира, но и воскрешением тех людей, кем они были — глупыми, живыми, беззаботными детьми.
Бутылка опустела наполовину. И Рэм, глядя на пакетик, лежащий рядом с дисками, почувствовал не страх, а леденящую ясность.
— Правило третье, — сказал он тихо, но так, чтобы Вай услышала, — Мы пробуем. Всё. Прямо здесь. Прямо сейчас. Потому что завтра… завтра мы снова будем осторожными. Завтра мы снова будем выживать.
Он высыпал немного порошка на тыльную сторону ладони. Действовал не как знаток, а как обычный глупый подросток. Вай смотрела, не дыша. Потом кивнула. Один раз. Решительно. Это было не как в фильмах. Это было страшно, нелепо и отвратительно. Щипало слизистую, горло сжималось, мир на секунду пропал в белой, резкой вспышке, от которой заломило переносицу. Потом… ничего. А потом — волна. Странная, холодная энергия, будто кто-то врубил свет внутри его черепа. Усталость испарилась. Каждая пылинка в воздухе висела с кристальной четкостью. Музыка ударила с новой силой, разбиваясь на миллион отдельных звуков.
Он посмотрел на Вай. Ее глаза были огромными, зрачки расширились, поглотив радужку. Она улыбалась, но это была не ее обычная улыбка.
— Вау, — просто сказала она. И засмеялась. Звук был похож на звон разбитого стекла.
И тогда они начали танцевать. Не так, как танцевали до. А безумно, без всякого смысла, просто чтобы выплеснуть ту чудовищную, неестественную энергию, что рвалась из них наружу. Они крушили хрупкую мебель в комнате, сбрасывали со столов пустые банки, ревели в такт музыке. Они были не выжившими. Они были последними гостями на самой сюрреалистичной вечеринке апокалипсиса, и хозяйка, смерть, уже стучалась в дверь, но им было похуй.
Когда первый безумный приступ энергии прошел, сменившись глубокой, пронизывающей все тело эйфорией, они рухнули на груду старых подушек и одеял в углу. Музыка все играла, но теперь она звучала как фон, как биение огромного механического сердца этого мертвого дома. Вай прижалась к его плечу. Они лежали и смотрели в потолок, по которому бежали отсветы от единственной свечи, что Вай успела зажечь. За окном царила непроглядная тьма. Мир за пределами этой комнаты с музыкой, ядовитым порошком и призраками в пластиковых дисках перестал существовать.
Тишина, наступившая после очередного трека, была оглушительной. И в этой тишине пришли воспоминания. Не выцветшие картинки, а яркие, болезненные вспышки.
— Знаешь, — голос Рэма прозвучал неожиданно громко в тишине, — я иногда забываю её лицо. Мамы. Помню, что она смеялась, когда я разбил вазу, пытаясь дотянуться до конфет. Помню запах её духов. А лицо… оно расплывается.
Вай молча взяла его руку и крепко сжала. Её собственные призраки уже подступали к горлу.
— У меня была сестра. Младшая. Элли. Ей было семь, когда всё началось. Она обожала этих… этих самых, — Вай кивнула на разбросанные диски, — У неё была пижама, рюкзак, пенал… Всё в этих дурацких кошках. Первую неделю карантина она только и делала, что рисовала их. На обоях, в моих тетрадях… Мама злилась, а папа смеялся. Говорил, вырастет — станет дизайнером.
Рэм почувствовал, как по её ладони пробежала судорога.
— Мы не смогли её удержать. В панике, в давке… Я держала её за руку. А потом… рука выскользнула. И всё. Больше я её не видела. Иногда мне кажется, что если бы я просто крепче сжала пальцы…
Она не закончила. Закончить было невозможно. Виски и порошок сняли привычные, наросшие за годы броневые плиты, и старая рана открылась, свежая и кровоточащая, как будто всё случилось вчера.
Рэм перевернулся на бок, смотря на её профиль в полумраке. Слеза медленно скатилась с её виска и исчезла в волосах.
— Давай сожжём их, — сказал он внезапно.
— Что?
— Диски. Всё это дерьмо сожжем к хуям, — Он поднялся, чувствуя, как новая, странная решимость пульсирует в крови вместе с остатками химической эйфории, — Устроим костёр. Самый дурацкий, самый бесполезный костёр на свете.
Идея была безумной, опасной, и оттого неотразимой. Вай ухмыльнулась сквозь слёзы.
— Правило четвёртое: сжечь прошлое, чтобы не тащить его на себе, — прошептал Рэм.
Они собрали диски, обложки, старые журналы из коробки. В центре комнаты, на голом бетоне, где когда-то, наверное, стоял ковёр, соорудили из всего этого пирамиду. Рэм добыл огня от свечи. Пластик загорелся неохотно, с противным чёрным дымом и едким запахом. Но потом бумага вспыхнула ярким, яростным пламенем. Они сидели напротив друг друга по разные стороны костра, и отблески плясали на их потных, серьёзных лицах. Горело детство. Горели безобидные глупости, которые навсегда стали непозволительной роскошью. В плавившихся дисках корчились розовые коты и ушастые покемоны.
— Прощайте, — прошептала Вай.
***
Костер догорел, оставив после себя горку оплавленного, вонючего пластика и пепел, который разлетелся по всей комнате. Адреналин окончательно иссяк, оставив после себя пустоту и нарастающую физическую тяжесть. Мир начал возвращаться — неотвратимый и безжалостный. Первой пришла тошнота. Вай скривилась, схватилась за живот. — Ох… Это… было не самой лучшей идеей. Рэм, у которого начинала раскалываться голова, только кивнул. Язык стал ватным и невкусным, во рту было как после поедания песка. Красивая эйфория обернулась грязным похмельем ещё до наступления утра. Они выползли из комнаты в маленькую, заваленную хламом ванную. Кран, к их удивлению, выдал тонкую, ржавую струйку ледяной воды. Они пили прямо из него, с жадностью, пытаясь смыть вкус яда, а потом просто сидели на холодном кафельном полу, прислонившись спинами к стене. — Мы идиоты, — констатировал Рэм, закрывая глаза. Боль за веками была тупой и навязчивой. — Самые настоящие, — согласилась Вай. Но в её голосе, сквозь слабость, пробивалась тень чего-то, что было похоже на удовлетворение, — Но мы живые идиоты. Они провели так, наверное, час. Пока за узким, грязным окном ванной не начало сереть. Ночь отступала, унося с собой их временное безумие. С каждым лучом света реальность вставала на свои места, тяжелая и неоспоримая. Генератор на первом этаже захлебнулся и замолчал, оставив в здании гнетущую тишину. Нужно было двигаться. Проверить периметр. Собрать то немногое полезное, что можно было унести. Осмотреть местность, пока другие не сделали это первыми. Рэм встал, кости его скрипели. Он протянул руку Вай. Она взяла её, и он почувствовал, как она дрожит от холода и опустошения. — Ну что, — его голос был хриплым, но твёрдым, — назад. В нашу прекрасную, долгую жизнь. Она кивнула, поправила рюкзак. Её лицо было бледным, под глазами — тёмные круги, но взгляд был ясным. Очищенным. В нём не было прежней безнадёжной усталости. Была решимость. Такая же хрупкая и обожжённая, как они сами, но — решимость. Они вышли из здания на рассвете. Воздух был холодным и чистым, пахло сырой землёй и далёким дымом. Они не оглядывались на склад, ставший на одну ночь храмом их саморазрушения. Они шли вперёд, шаг за шагом, унося с собой не только припасы, но и память о той ночи. Не как о позоре, а как о линии, которую они переступили вместе. Как о тайне. Как о самом дорогом и самом бессмысленном трофее, который они когда-либо добывали. «Этой ночью нам похуй — она у нас только одна» Теперь же, под холодным утренним солнцем, им было уже не похуй. Было страшно, стыдно, больно. Но они были живы. И они шли дальше. Не потому что надеялись на что-то, а просто потому что идти дальше — это всё, что у них оставалось. И этого, как выяснилось после ночи тотального безумия, было достаточно. На рассвете они понимают, что их связывает нечто большее, чем просто желание остаться в живых.
