Любовь, которая должна была умереть

Голова раскалывалась. В теле была жуткая ломота, тошнило. А левая рука саднила и сильно болела. Почему? Он же умер. Так почему тело болит? Рома попытался открыть глаза, и по ним тут же ударил яркий свет. Ой, блять… Рома понял, что жив. Он лежал в кровати, глядя в белый потолок. Вокруг всё было стерильно, пахло лекарствами и таким странным запахом больницы. Нет… нет… он же должен был умереть! Рома перевёл взгляд на левую руку. Она была полностью перемотана бинтами. Неужели родители тогда нашли его в ванной? Позор… какой позор… Рома тихо застонал. Сколько он тут лежит? Кто его нашёл в ванной? Почему он вообще выжил? Рома попытался сесть, но тело жутко ломило. Даже банально повернуться было больно, не то, что попытаться сесть. Сколько Рома пролежал в сознании, он так и не понял. Когда наконец пришла медсестра. И заметив, что парень очнулся, тут же позвала врача. Пришла немолодая пухлая женщина. Она посмотрела на Пятифана и мягким голосом спросила: — Как ты себя чувствуешь? — Нормально — огрызнулся Рома, не смея посмотреть на женщину. Не дай бог, она ещё начнёт его жалеть. Он это просто ненавидел. Жалость и нытики всегда вызывали презрение. Настоящий мужик может плакать только на похоронах и не должен жаловаться на свои проблемы. Рома перевёл взгляд на руку. Вот и домолчался о своих проблемах. Где-то на задворках сознания мелькнуло понимание, что возможно расскажи он кому-то об этом… то возможно можно было бы избежать всего этого. Но тут же внутри всё похолодело. Мысль о том, что друзья не поймут пугала до чёртиков. Воображение тут же нарисовало его лучшего друга, Бяшу, чьё лицо исказилось в отвращении, а с его губ слетело это мерзкое слово: "Педик!". В его случае лучше молчать об этом. А ещё было бы лучше вообще умереть. Но даже в этом он потерпел неудачу. Рома лежал, не слушая, что ему говорит врач. Он просто надеялся, что всё поскорее закончится. И вот наконец женщина ушла, но вернулась медсестра, которая начала осторожно снимать бинты с Роминой руки, чтобы сменить их. Пятифан старался не смотреть. Но взгляд всё равно направлялся в сторону его левого предплечья. Жуткие кровавые и глубокие шрамы покрывали почти всю кожу. Кровь уже не текла, были наложены небольшие швы, образовалась корочка, но смотреть на это… было мало приятно. Но Рома смотрел. Смотрел, не зная, что будет дальше. Ой, блять… а как он в школе появится? Роме стало… жутко некомфортно. Их деревня маленькая, слухи расходятся быстро. Все уже наверняка знали о том, что с ним произошло… да ещё и Катька наверняка что-то от себя придумала и растрепала. Эти мысли давили, сжимали в тиски, и поэтому как только медсестра ушла, Рома уткнулся лицом в подушку. Он не хотел возвращаться в школу и получать внимание. Тем более такое. Он слабак. Не мужик. Блять! Почему он не умер!? Рома знал, что травить его не будут, слишком боятся. Но… взгляды и шепотки. Они точно будут. Будут преследовать его, вгоняя в ещё большую яму. А его братки? Они вообще будут смотреть на него так как раньше? Или им будет зашкварно с ним общаться? Что делать было непонятно. Еда была хреновой, больница как никак. Из развлечений тут было только смотреть в окно на тусклый серый город. Это был ближайший город рядом с их деревней и только тут была ближайшая больница. У Ромы даже своих вещей банально не было. Только та одежда в которой он… сделал это с собой. Друзей и родителей тоже не пускали. Хотя может оно и к лучшему. Сейчас не хотелось ничего. Ни выслушивать вопросы о том, что случилось, ни видеть волнение или жалость. Он не хотел видеть презрение к нему и его слабости. День прошёл очень скучно и однообразно. Еда, сон, смена бинтов, сон и так далее. Рома даже представлять не хотел как он здесь будет жить до выписки. Застрял он тут на неделю, наверное. Ну максимум на две. И мысль о том, что все две недели в доступных развлечениях будет только сон, вгоняло в ужасную тоску. Интересно, а его друзей вообще могут пустить? Они бы принесли ему хотя бы что-то, чтобы он тут не стух со скуки. И сигарет возможно бы притащили. Рома спросил об этом медсестру, но та ушла от ответа бросив что-то вроде: "Как врач скажет". Ну заебись. Он застрял тут хер знает насколько наедине со своими мыслями. Казалось хуже уже не будет. С момента того, как Рома очнулся, прошло уже три дня. И эти три дня были похожи на день сурка. Сон, еда, перевязки. Всё. Ну ещё можно было посмотреть в окно. Иногда на подоконник садились птицы. Вот тебе и всё развлечение. Рома сидел за столом и поедал холодный суп. Было время обеда. Суп и второе были не то, чтобы прям блевотными, но приятного в их поедании было мало. Поэтому Рома просто елозил ложкой по тарелке, не зная куда себя деть. В палате он был один, поговорить не с кем, хотя этого тоже не очень хотелось. Рома иногда выходил из палаты, но детей его возраста тут не было. В основном на отделении были мамочки с орущими детьми, чьи крики действовали на нервы, что периодически хотелось приложиться головой о стену, лишь бы этого не слышать. И пока Рома безэмоционально смотрел в суп, даже не съев и ложки, когда в палату зашла медсестра. Она посмотрела на парня и спросила: — Пятифанов? — И после того, как получила от Ромы утвердительный кивок, сказала: — Пойдём. Рома закатил глаза. Не потому что хотелось остаться в палате. Нет, он просто в принципе ничего не хотел и его всё раздражало. Но он послушно побрёл за медсестрой. Женщина вывела его из отделения и они пошли по старым коридорам больницы. Кое-где уже сыпалась краска, всё было старым, в некоторых местах даже отсутствовала штукатурка. Но это было хоть какое-то движение и изменение с момента попадания в эту больницу, поэтому Рома рассматривал здание даже с какой-то долей интереса. Они шли по коридорам с множеством поворотов и лестниц, когда наконец подошли к кабинету с надписью на двери "Психиатр". Какого хрена!? Он псих что ли, чтобы его по психиатрам таскать!? Рома не собирался общаться с врачами, был жутко недоволен и открыто высказал своё нежелание медсестре: — И нахрена это мне нужно!? Я не псих! Медсестра строго посмотрела на парня поверх своих очков, а потом сухим голосом сказала: — Не выражайтесь, молодой человек. Ты попытался лишить себя жизни. В следующий раз будешь думать, прежде чем такие фокусы выкидывать. После этого женщина постучала в кабинет и буквально втолкнула туда Рому. Вот блять… он чё псих что ли!? Внутри было довольно уютно в каком-то смысле. Маленький диванчик, стул и стол с документами. Тут была тучная старая женщина. Она сидела за столом, и когда Рома оказался в кабинете, то подняла на него взгляд: — Присаживайся на диван. Голос женщины был мягким и сдержанным. Но Рома всё равно ей не доверял. Он никогда не был ни у психологов, ни у психиатров и не знал, что тут должно происходить. Да, в какой-то мере… было страшно. Парень уселся и посмотрел на женщину недовольным взглядом: — Ну и нахрена я здесь? — Обсудить то, что ты попытался с собой сделать. После попытки наложить на себя руки всегда следует беседа с психиатром. Ты об этом не знал? — спокойно ответила женщина, повернувшись к Роме, и глядя прямо на него. Пятифан не хотел признавать того, что женщина права. Он правда не знал, что после неудачной попытки самоубийства он будет сидеть в кабинете у психиатра. Но не желая это признавать, Рома снова огрызнулся: — И нахуя вам это? Женщина даже бровью не повела, когда Рома сматерился, чем удивила парня. Обычно взрослые постоянно его одёргивают. Врач ответила также прямо, как и был задан вопрос: — Это нужно, чтобы определить, куда тебе отправляться после выписки. Домой или в психиатрическую больницу. Рома аж подавился воздухом. В смысле в дурку? Он чё на психа похож!? Ему туда не надо! Именно поэтому парень и воскликнул прямо таки с агрессией: — Нахера!? Я чё псих по-вашему!? Женщина не выглядела удивлённой. За всё время работы она встречалась с разными неадекватными подростками. Даже с особо буйными, которые пытались на неё напасть. Поэтому огрызающийся двенадцатилетний пацан не произвёл на неё впечатления и она спокойно ответила: — Надо, если твоё состояние будет нестабильным, и ты сможешь попытаться вновь причинить вред себе или другим людям. А сейчас, Рома, успокойся. Я всё тебе объясню. Рома не хотел делать вообще ничего. И общаться с психиатром он тоже не хотел. Но от этой женщины зависит, поедет он домой или в дурку. Поэтому Рома решил не ссориться с ней, потому уже более спокойно спросил: — Ну и чё вы выяснять собираетесь? — Зачем ты сделал это с собой? — прямо в лоб спросила женщина. Она пристально, но все также спокойно смотрела на парня, ожидая его ответа. Но Рома даже не собирался рассказывать: — А с хуя ли вы решили, что я буду что-то рассказывать? Чтобы вы всем растрепали про меня? Рома привык никому не верить. Даже с друзьями, с Бяшей, Тохой и Русланом… они все держали дистанцию, никогда не залезая друг другу в душу. Не по-пацански это, жаловаться. А ещё рассказывать о такой… болезни. Не дай бог ещё о нём кто-то знает. Но врач спокойно сказала: — О том, что ты мне расскажешь, я не имею права никому сообщать. Это называется врачебная тайна. И если это не угрожает твоей жизни, то даже твоим родителям я не сообщу без твоего разрешения. Рома закусил губу. С одной стороны… он не очень доверял. С другой, ему очень хотелось открыться хоть кому-то. Накопиться всем, что у него на душе. Но он всё ещё не особо доверял женщине. Мысли путались, взгляд бегал, не зная на чём задержаться. Рома осматривал комнату, эту женщину, потом кинул взгляд на её бейджик, где значилось, что её зовут Елена Анатольевна. Пятифан принял решение. Но для большей уверенности задал ещё вопрос, который прозвучал более напуганно и дрожаще, чем хотелось: — Вы обещаете, что никому не скажете? Женщина лишь коротко кивнула. А Рома собрался с мыслями. А если психиатр скажет, что то, что он чувствует это правда болезнь? Что если его за это в дурке закроют? Но вдруг женщина не врёт? И она правда никому не расскажет? Даже его родителям? Желание хоть кому-то рассказать и вывалить всё, что накопилось, перевесило здравый рассудок. И как бы не было страшно и стыдно за себя, Рома, глядя куда угодно, но не на женщину, быстро бросил, немного заикнувшись вначале: — Я… я в друга влюбился. Женщина даже не удивилась. Просто спокойно кивнула и также спокойно спросила: — Так… ты влюбился. И поэтому решил так радикально с собой расправиться? Или причина в другом? Рому это разозлило. Будто она не знает как к таким как он относятся в обществе!? Именно поэтому Рома снова не сдержал себя и огрызнулся: — Будто сами не знаете как к таким как я относятся! Это болезнь! Это ненормально! — Конечно знаю. Ты поэтому это сделал? Боялся осуждения? Непринятия? Или ты сам себя не принимаешь? — коротко спросила женщина. А для Ромы это было как удар под дых. Как она догадалась!? Роме было стыдно это признавать. Но мозг упорно говорил, что женщина полностью права. Что нет смысла бежать от самого себя. И он с трудом выдавил: — Всё вместе. Елена Анатольевна лишь спокойно кивнула. А после задала ещё один вопрос: — А почему ты так не принимаешь себя? С другими всё понятно. Но ты почему? Может у тебя близкие так считают и ты следуешь за их мнением? Или был какой-то травмирующий душу случай, который заставил тебя презирать людей другой ориентации? Рома не хотел говорить. Хотя в его душе было на поверхности, он мог легко ответить. Но было так… чертовски сложно. Роме было стыдно за себя. А Елена Анатольевна не торопила его, давая всё обдумать. Роме буквально приходилось клешнями вытягивать из себя признание: — У меня отец военный в Афгане воевал и… он ещё сидел. Блять, докатился. Выворачивает всю свою душу незнакомой женщине. Роме было слишком стыдно. Слишком неприятно всё это обсуждать. Хотелось просто стать нормальным. Чтобы это вылечили. А Елена Анатольевна она просто коротко кивнула. Ей даже не пришлось спрашивать, бьёт ли Рому его отец. Почти все, кто вернулся с Афгана поднимали руку на своих близких. Всё было слишком очевидно. Женщина просто смотрела на Рому, ожидая того, что он скажет следующим. Хотя она догадывалась о следующем вопросе. У неё были на практике гомосексуальные подростки. И все всегда спрашивали одно и тоже. А Рома… он положил руки на колени, боясь решиться. Он хотел покончить с этим влечением. Хотел стать нормальным и бегать за Полиной. А, точно… она же сейчас с Тохой. Ну значит за другой какой-то девчонкой. Поэтому Рома набрал в грудь побольше воздуха и сказал: — Вы ведь сможете это вылечить? Почему это вообще началось!? Елена Анатольевна смотрела на парня. Рома глядел на неё с такой надеждой… Ровно как и другие подростки до него, он желал избавиться от этого влечения. Но Елена Анатольевна не могла посоветовать ничего, что помогло бы. Поэтому сказала: — Это не лечится. А почему началось… тебе ведь двенадцать. Скорее всего у тебя начался подростковый период и твоё влечение проявилось. Для Ромы это был как удар по голове. Будто весь его мир и убеждения только что разбились на мелкие кусочки. Рома всегда считал, что такая ориентация… это выбор. Что люди сами выбирают быть такими. Но он не выбирал. И не знал почему так вообще случилось. Но сейчас… врач говорила, что это врождённая болезнь. Что он всегда был таким, просто проявилось это только сейчас. Когда начался пубертат. Рома даже не знал, что сказать. Его будто столкнули этими словами в бездну. И тот факт, что это не лечится… он что навсегда такой… больной? Рома не верил. Вернее не хотел верить: — Не пиздите! Я не такой! Я не хочу быть таким! Роме было страшно. Страшно прожить всю жизнь одному. Страх стать тем самым "стереотипным геем", которых высмеивали. Ёбанная жизнь… почему именно ему дали это!? Почему именно он!? Да, Рома не самый лучший человек, но чем он так провинился!? Елена Анатольевна посмотрела на подростка. И после чего спокойно спросила: — Ты можешь продолжать разговор? Или тебе надо всё обдумать? Рома был настолько в шоке, что не мог даже ответить. Нет, он больше не мог говорить. Было слишком плохо. А перебинтованная рука… это стало, можно сказать, прямым доказательством того, что он не выдумал ничего. Что это всё правда. Что это всё по-настоящему. Елена Анатольевна кивнула, видя состояние парни и выпустила его из кабинета. Обратно на отделение Рома шёл полностью разбитый, будто на смертную казнь. Хотя в каком-то смысле так и было. Ему реально дали приговор. Что он такой с рождения и что это не лечится. Этими словами была отрезана последняя ниточка надежды на нормальную жизнь. Рома можно сказать буквально пролетел все коридоры и лестничные пролёты до отделения, настолько быстро он возвращался, наплевав на то, что ему сейчас нельзя напрягать организм и совершать любые физические нагрузки. И уже в палате Рома грохнулся на кровать, уткнувшись в подушку. Хотелось кричать, что-то сломать или кого-то ударить. Но, блять… как так-то!?