Любовь, которая должна была умереть

С момента общения с психиатром прошло два дня. Рому больше к нему не водили, и дни снова стали унылыми и однообразными. Еда, сон, перевязки. К нему уже приходили родители. Мать, впервые за несколько месяцев, была абсолютно трезвой и едва сдерживала слёзы, когда подошла к сыну. А отец… Рома не мог понять его реакции. Он выглядел практически равнодушным. Понять о чём думает этот человек было невозможно. Роме было хреново от этих посещений. Особенно видеть как мать его жалеет и едва ли не слёзы льёт, извиняясь за то, что они ужасные родители. Почему-то она считала, что Рома сделал с собой такое из-за них. Если бы. Так было бы проще объяснить. И от того, что мать винит себя становилось ещё более тошно. Рома жалел. Не себя. Жалел, что так тупо поступил. Мать жалко. Когда Рома с ней первый раз встретился, то увидел, что у неё появились седые волосы, которые теперь стали видны невооружённым взглядом. И в сердце поселилось ещё одно мерзкое чувство, помимо отвращения к себе. Вина. Чувство вины за то, что он сделал и то, что чувствуют из-за него другие. Тогда, стоя в ванной с ножом-бабочкой, Рома не думал о том, что будут чувствовать его родители, найдя его тело. Не думал о том, что будут чувствовать друзья. Было тошно от того, как тогда наверное распереживались Бяша, Тоха и Русик. Особенно Бяша, у которого итак нервы ни к чёрту. Рома знал, что друзья приходили. Его несколько раз медсестра спрашивала, можно ли им подняться. Рома не хотел их видеть. Вернее хотел, но боялся. Боялся увидеть их напуганные лица, слышать их вопросы и то, как они за него переживают. А то, что они переживают Рома уже понял. Потому что друзья пытались его навестить, родители говорили ему, что они каждый день к ним ходят, узнать, что с ним. Да и сам Рома видел их на выходных, глядя в окно, откуда можно увидеть не только мелкий городок, но и главный вход в больницу. Там по выходным бессмысленно топтались Руслан, Бяша и Тоха. Им реально делать нехуй, кроме как мотаться из деревни в город? Это вгоняло в жуткое чувство вины за то, что он так заставил нервничать своих друзей. Хороших друзей. Вон, как они за него переживают. *** Был понедельник. С момента нахождения в больнице прошла неделя. Рома шёл из процедурного кабинета. Ему наконец-то сняли швы. И на руках теперь были отчётливо видны жуткие красноватые шрамы. Хирург сказал, что шрамы скорее всего останутся на всю жизнь. Но по его словам, Роме ещё повезло. Ведь он не задел себе нервы и не нанёс серьёзных повреждений мышцам, значит, он сможет работать этой рукой и она не будет менее подвижной и трудоспособной чем раньше. Но сейчас для Ромы это было слабым утешением. Ему сказали, что ещё неделю придётся пролежать в больнице. Чтобы раны снова не открылись. Приплыли. Ещё неделя тоски от которой хочется расшибить голову о стену. Парень зашёл в так называемую "игровую". Тут был только телевизор и наполовину растерянные старые шахматы. Это было единственным доступным развлечением. Рома зашёл внутрь и сел на небольшой диванчик, уткнувшись в скучную мелодраму, которую с реальным интересом смотрели мамы, которые лежали в больнице со своими детьми. Переключить эту скукотень возможности не было, ибо никто с интересами двенадцатилетнего пиздюка не считается. Рома уже пробовал. И в результате решил, что ввязываться в споры с этими женщинами себе дороже. Пришлось смириться и наблюдать то, как двое придурков не могут сойтись уже пятый сезон. Рома просидел перед телевизором часа два, прежде чем в игровую зашла медсестра и подозвала его. Рома подошёл к женщине, которая сказала: — Пятифанов, к тебе пришли друзья. Ты хочешь их видеть? Блять, снова… Рома слушал этот вопрос почти каждый день. Его друзья приезжали после школы. Но в этот раз… Пятифан был готов. Ему было жутко скучно и хотелось… извиниться. Извиниться за то, что так заставил нервничать. Рома кивнул и сказал: — Да, хочу. Пусть прийдут Медсестра кивнула и ушла, а Рома вернулся к себе в палату, не зная о чём он будет говорить с друзьями. Как будет оправдываться? Что скажет в качестве причины своего поступка? И как поведут себя его друзья? Наконец дверь в палату открылась. На пороге стояли Бяша, Тоха и Руслан. Они выглядели взволнованными, напуганными, но счастливыми. Никто из них не знал, что делать дальше. Что говорить. Они так и стояли вчетвером просто пялясь друг на друга. Рома… он почувствовал себя неуютно и попытался спрятать перебинотванное левое предплечье, которое друзья рассматривали внимательнее всего. Первым не выдержал Бяша. Он сорвался с места и подбежал к Ромке, заключив того в такие объятия, что едва не задушил. — Идиот, на — воскликнул парень, скорее не от злобы, а от волнения. Бяша вообще был первым, кто узнал о том, что Рома с собой сделал. Именно он, захлёбываясь слезами, сообщил об этом Руслану и Тохе. Рома обнял друга в ответ. И в этих объятиях он увидел в волосах Бяши несколько седых волосинок на ранее абсолютно чёрных волосах. После чего отмерли Руслан и Антон. Они рванули к Ромке, втроём обнимая его. Последняя неделя была слишком страшной, слишком неопределённой, слишком жуткой. Рома жив. И это главное. А Пятифан видел, что друзья выглядят не лучшим образом. У Антона кожа из ранее просто светлой, стала болезненно бледной, а под глазами залегли тёмные круги от недосыпа. У Руслана также как и у Бяши появилась седина. И это в двенадцать лет! Они все жутко переживали и последнюю неделю места себе не находили от беспокойства за их друга. И для Ромы это было как удар под дых. Друзья так за него волнуются. Он их так подставил. Вся компания уселась на Ромину кровать и первым начал разговор Руслан: — Как ты себя чувствуешь? Он говорил это волнуясь, не решаясь пока что спросить о том, почему Рома это сделал. Зачем? А у Пятифанова… потеплело в душе от этого тёплого, только-только начавшего ломаться, голоса. — Да, нормально. Только скучно здесь. — выдавил Рома. Он чувствовал повисшую неловкость, эту напряжённость и нерешительность, витающую в воздухе. А ещё жгучий стыд от того, что он не в состоянии рассказать о своей проблеме. Даже сейчас, стоит подумать об этом… в горле становиться ком, а лёгкие будто зажимают в тиски. Положение спас Антон. Боже, благослови тот день, когда они взяли его в их команду. Он идеально разбавляет эти ситуации. — Ты не переживай поэтому, Ром. Мы принесли то, что может развеселить. — произнёс Петров, доставая из своего школьного рюкзака пенал с цветными карандашами и бумагу. И с этим действием Бяша и Русик вспомнили о том, что тоже принесли Роме "средства от скуки". Руслан протянул один из своих комиксов, которые Пятифан обожал читать и перечитывать, бывая у него в гостях. Бяша же принёс сигарет и зажигалку. И ещё шоколад и жвачки "Turbo". О, Господи… после недельного общения с птицами и просмотра многосезонных мелодрам, эти вещи были как подарок небес: — Ну нихрена! Спасибо вам, пацаны! Я думал тут со скуки уже помру. Бяша, Руслан и Тоха довольно между собой переглянулись, радуясь тому, что смогли развеселить друга. Что он в порядке. Та буря и непонимание, которое творилось в душе последнее время начали успокаиваться. — Да не за что, на — с привычной хитрой улыбкой сказал Бяша. Всё казалось возвращается на круги своя. Но в воздухе витала эта недосказанность. Непонимание, которое все четверо молчали, также как избегали смотреть на перевязанную Ромкину руку. Руслан продолжил: —А тебя когда выпишут? — Да хер его знает. Через неделю должны, но меня тут к психиатру недавно водили. Сказали, что меня могут в дурку посадить за это. Так что я без понятия."— ответил Пятифан. Руслан… он избегал на него смотреть. Особенно в глаза. Будто Богданов мог каким-то образом прочесть его мысли. Увидеть его позор. Парни замерли от удивления. Психушка? Серьёзно? Никто из них понятия не имел о последствиях попытки самоубийства. — Отправить в психушку? За что? Ты же не псих. — удивлённо спросил Антон, поправляя очки на переносице. — Так, бля, и я о чём. Но эта тётка сказала, что после такого очень вероятно можно туда попасть. — ответил Рома. Честно, ему бы очень не хотелось ложиться в психушку. Потому что вернувшись в деревню на него будут смотреть как на неадекватного сумасшедшего, который себя не контролирует. Спасибо, не надо. И снова… они случайно задели эту тему. И Бяша… он рискнул спросить, кивнув на Ромино левое предплечье: — А зачем ты это сделал, на? Вопрос повис в воздухе. Никто не знал как отвечать. Руслан шикнул на Бяшу, который очевидно задал этот вопрос крайне не вовремя. Рома огрызнулся: — Не твоё собачье дело. Он не готов рассказать. Как минимум не сейчас. И как максимум никогда. Вообще никогда. Бяша слегка замялся, поняв свою ошибку. Положение снова спас Руслан: — А как тут кормят вообще? Вопрос вызвал у всех улыбку. Кто о чём, а Руслан всё о еде. Он кажется все перемены в столовой проводит. Как только не толстеет? Этот вопрос немного отвлёк, уведя разговор в более непринуждённое и расслабленное русло. Они общались, шутили, смеялись. Даже Рома смог впервые за эту неделю вырваться из трясины ненависти, отвращения и вины. Друзья неосознанно вытащили его из болота. Не хотелось, чтобы они уходили. Потому что после ухода он снова останется наедине со своими мыслями. Но у него теперь хоть есть что-то, чем можно себя занять. Разговор длился час, прежде чем зашла медсестра и прогнала посетителей. Время посещения было строго ограничено. И Бяша, Тоха и Руслан с огромной неохотой двинулись назад. Хотя время уже позднее и им действительно пора уходить, если они не хотят профукать единственный автобус в их деревню, который ходит раз в три часа, а последний уезжает в восемь вечера. Они все, разрывая шаблон поведения, обнялись с Ромкой. Ну кроме Русика. Он всегда со всеми обнимался на прощание, для него это наоборот привычка. А Рома снова остался один. Сигареты и зажигалка были запрятаны в ящик, спрятанные в скомканной спортивной кофте. Родители ему принесли некоторую одежду, когда приходили. Но к сожалению только одежду. Потому развлечения уже принесли друзья. Бяша вон, даже про сигареты вспомнил. Рома вернулся на кровать и взял бумагу. Рисовать он не умел. Ну вряд ли палка-палка-огуречик-вот-и-вышел-человечек можно считать великим искусством. Рома лежал, задумавшись. Когда в голове стали роиться слова, потихоньку складываясь в определённый ритм. То состояние на душе, которое который месяц убивает его, выливались в рифмованные слова. И Рома писал. Писал, всё что думал. От души. Зачёркивал и переписывал, вкладывая в это душу. Становилось легче. Так, будто он кому-то об этом рассказывал и этот кто-то понимал его. Рома отложил ручку и посмотрел на листок. На появившийся там, написанным кривым и косым почерком стих. Да блять! Он уже и стихи пишет. Как баба, ей богу! Только разреветься не хватает. Этот стих не был прямо сказать, каким-то шедевром. Это были эмоции и переживания души, которые невозможно было высказать. Рома резко встал с кровати и пошёл к мусорному ведру под раковиной в палате, разрывая лист. Как же всё это бесит. Такой хуйнёй будут заниматься только тёлки. Первый росток творчества полетел в мусорку.