Совершенное Прошедшее

У меня в кармане просроченные билеты, сердце стучит устало. Мы дали обещание увидеться в следующем году, Но вовсе не намерены его исполнять. Sekai wa Mada Hajimatte sura Inai

С тех пор прошло несколько месяцев. Несколько месяцев и один позорный нервный срыв в результате которого я несколько недель не ходила в школу, устроила уродливую истерику Эне и чуть не сиганула с моста в Аракаву. Отличная будет тема для шуток однажды, когда мы все сможем об этом шутить. Лет через двадцать.  Тик-Так.  Двадцать, ага. Что ты будешь делать через двадцать лет, Мизуки? Что ты будешь делать через двадцать лет, когда гормоны возьмут свое, и на твоей шее обрисуется кадык, и бриться нужно будет еще чаще, и голос огрубеет? Будешь ли ты что-то менять? Будешь ли ты сражаться со своими костями, мясом и кожей и перекраивать, вырезать лишнее, чтобы они подошли под новые лекала? Будешь ли ты все еще свободна выбирать ткани и их сложение, которое тебе по душе? По душе. Не по телу. Мое тело мертво. Я призрак, привязанный у нему, как к одержимому дому. Нет, в отличии от Мафую я чувствую вкусы, и маленькие радости, я улыбаюсь любимому аниме и своему отражению. И боль я тоже чувствую. Но вместе с тем - есть дни, когда тело перестает отвечать. Я смотрю на руки и знаю, что они мои, но ощущение будто запаздывает, приходит с помехами, как плохая трансляция, потеря связи с интерфейсом. Я забываю есть, пока голова не начинает гудеть, забываю пить, пока во рту не становится сухо и липко. Душ - это сложный квест из необходимости раздеваться, видеть свое тело без драпировок, слишком горячей воды и слишком холодной, из рецепторов, которые реагируют как чужие. Иногда я ловлю себя на том, что проверяю, жива ли - нажимаю ногтем на ладонь, щипаю себя за запястье, просто чтобы убедиться, что сигнал еще доходит до мозга. Время тоже ведет себя странно. Иногда я могу сидеть на полу в комнате, уставившись в стену, не понимая, прошло десять минут или два часа; иногда оно либо обрывается кусками, и я обнаруживаю себя уже вечером, в той же одежде, с тем же выражением лица. В зеркале - набор деталей: глаза, губы, шея. Эмоции становятся плоскими, как вырезанные из бумаги выкройки: я знаю, что должна радоваться или бояться, но внутри только глухой шум, как после концерта, если рядом с динамиками стояла. Я смеюсь, потому что помню, как это делается; двигаюсь, потому что так надо. Сплю. Я сплю слишком много или не сплю вовсе и все чаще мыслями возвращаясь в прошлое, создаю миры, в которых все пошло иначе.  Вот мы с Руи целуемся на школьной крыше. Средняя школа, синие галстуки, винного цвета пиджаки: мне четырнадцать, ему пятнадцать, он уже пытается казаться старым мудрым волшебником, живущим на вершине башни, но пока что получается у него не всегда. Я вижу, как горят его щеки, как ему больно от счастья, больно от не-одиночества, от этой неожиданной близости. Он совсем не похож на того Руи, каким я привыкла видеть его сейчас: остроумного и уверенного, привыкшего отвечать не только за себя, но и за других, все еще уязвимого, но почти зажившего, нет. Ему страшно, и здорово, он будто пьян и  не знает, плакать ему или смеяться, а завтра его последний день здесь, а я остаюсь тут еще на целый год.  - Мизуки… - шепчет он, и в его глазах плещется восторг. Мы впервые поцеловались, хотя все шло к этому неделями, и мы оба знали, что это случится, - Мизуки. Скоро звонок. Уроки почти кончились.  - Ага, - отвечаю я. В этот момент все так же, как и было на самом деле.  - Ты… Ты хочешь сходить куда-нибудь после того, как он прозвенит? Можно пойти в парк. В Фенни Ленд, это  парк развлечений, тут недалеко. Там… Будет спектакль про феникса и... Я мог бы купить билеты… Если хочешь. Ты хочешь? Или, если нет, можем… Я могу пригласить тебя к себе. Если…  В реальности я отказалась. Не потому, что испугалась, что все зайдет еще дальше и не потому, что не хотела, чтобы зашло. То есть да, я испугалась, но… Блин, я имею в виду, что дело было не в поцелуях. Не в сексе, если говорить о том, куда вели эти поцелуи. Дело было в этом его счастье. В море счастья в его глазах. Не знаю, почему, но напугало меня именно оно. Я представила, что оно затопит меня, собьет с ног. Я отказалась потому что боялась, что не справлюсь.  И свет в глазах Руи погас. Мы целовались еще какое-то время, но было уже иначе: он будто сжался весь. А потом, после звонка ушел, и больше не писал. Когда позже, уже в старшей школе мы встретились, я по-своему даже удивилась, что он заговорил со мной. Заговорил как ни в чем не бывало.  Дело, наверное было в ней. В роботе, которого он для нее сделал. В том, как она пряталась от мира за его плечом. Я довольно быстро заметила эту девочку подле него, а потом и остальных его друзей. Но ее - раньше всех.  Но да не важно: я ведь не о реальности хотела рассказать, а о снах. Во сне я не отказываюсь. Мы идем в парк, и вокруг летят шары и мелькают лампочки. Мы идем в его дом. Мы идем в его жизнь. Я становлюсь частью его компании друзей, я вверяю им всем свой секрет, я отправляюсь с ними в удивительные выдуманные страны. Я вверяю Руи свое тело и свою душу и он знает что с ними делать. Он наполняет меня собой: своими бесконечными идеями, своими планами, своими желаниями, своим морем.  Я становлюсь вылизанным им берегом. Я качаюсь под его волнами. Я захлебываюсь его волнами, его солью, его глубиной. Он снимает с меня слои ткани, слои кожи, реагирующие на слишком горячую воду чувствительные рецепторы, слои грусти, роговые слои перламутра, защищающие меня от бытия.  Было бы славно. Было бы…  Снятся мне и другие сны. О том, как я прыгаю с крыши превращаясь в птицу. О том, что я - просто девушка, и была просто девушкой с самого начала, и живу обычную, гипертрофированно-счастливую жизнь в окружении подруг. О том, что я лежу под слоем земли и слушаю шаги людей наверху, и вдруг кто-то ложится на мою могилу сверху, и я чувствую его тяжесть, и мне приятно. И о том кабинете тоже. О сантиметровой ленте в моих руках.  Впрочем, это не сон даже, это почти фантазия, которую я начинаю еще перед тем, как потеряю возможность контролировать ее сознательно. Я сжимаю сантиметровую ленту на груди Кусанаги-сан и она чуть выдыхает. Чуть стонет, как музыкальный инструмент.  В реальности я бы немедленно отпрыгнула, но в фантазиях я смелее, и потому сжимаю ленту сильнее. Кусанаги-сан… Нене-тян смотрит на меня. Она видит, что я сделала это специально и берет мою руку в свои, касается моих пальцев, разжимает мою кисть и все, вообще все во мне разжимается. Лента падает на пол. Моя кисть в ее руках ложится на ее грудь. А дальше - дальше в зависимости от того, насколько далека я сегодня от моего тела, но никогда слишком далеко: я даже не решаюсь снять с нее платье.  Думаю, зря я согласилась снова шить для Кусанаги-сан костюм. Думаю, я не согласилась бы, если бы не спешила в уборную, подгоняемая хлесткой стекой бритвы. Думаю, я рада, что она не знает, кто я. То есть, когда девочки из Найткорда узнали, и я испытала облегчение, но это ведь другое. Но почему другое, Мизуки? В чем разница? И есть ли вообще какая-то разница? Если бы в том кабинете была Эна, если бы это ее тело мне пришлось измерять, если бы она носила то платье, все было бы также?