Совершенное Прошедшее

Never End. Never End:  

Такое обещание мы дали однажды.

Never End. Never End! Мы можем его исполнить. 

Hoshizora no Melody

В следующий четверг я принесла Нене подарок: платье из зеленого шелка. Она достала его из пакета и приложила к плечам. Смущенно поблагодарила. Покрутилась у зеркала - но так и не надела.  - Спасибо еще раз, - сказала она, проводя рукой по подолу. - Оно очень красивое! Немного напоминает то, которое я купила на распродаже оперного дома в прошлом году, но… Не знаю. Больше на меня похоже? - Я пыталась сделать его таким, чтобы оно тебе подошло, - кивнула я, любуясь как свет, пробивающийся из-за закрытых занавесок путается в ее волосах. - Так, чтобы в целом свете только Кусанаги-сан могла его носить.  Re: a drop of golden sun. Свет струился и путался, спиралился, скатывался с ее вихров, осекался на секущихся концах: прямо как я, когда не знала, как объяснить Нене повод для этого подарка. Потому что повода никакого не было - я просто поняла, что больше не могу держать этот шелк дома - это не идет мне на пользу. Mi: a name I call myself. Fa: a long, long way to run. - Снова зовешь меня по фамилии? - Спросила Нене, глядя на меня в свое зеркало, замершую примерно на том же расстоянии, где от меня обычно замирает Дюшан. - Мне… Приятно, что ты… Не знаю, как это назвать - потратила усилия на то, чтобы поняла меня достаточно? Поправь меня, конечно, если я ошибаюсь, но… Мне кажется, чтобы сделать вещь, настолько отражающую меня, нужно… Это даже странно - удивительно на самом деле. Насколько же необычные инструменты люди используют иногда, чтобы познавать мир. Я… Я так и не поняла, что она имеет ввиду, но сказав это Нене смутилась. Усилием воли по всей видимости она удерживала себя от того, чтобы спрятать эту фразу в движениях ткани, прижав ее к лицу - иногда прежняя стеснительность еще находила на ее. Но вот, выкованное в застенках странствующего цирка спокойствие дивы вернулось, и она улыбнулась, готовая развивать мысль:  - Скажем, Аояги-сан. Помнишь, как он понял, что с пьесой что-то не так, используя  свои навыки музыканта? Или Руи - в последнее время он регулярно пытается отрефлексировать происходящие с ним вещи при помощи драматургии. И - ты, Акияма-сан.  - Ауч! Я больше не буду!  - Ладно. Взять тебя, Мизуки. Мой самый первый костюм сшила ты, да? Ты тогда ничего обо мне не знала, но я думаю, что-то Руи тебе все же рассказал. Потому что иначе ты ни выбрала бы ни моих любимых цветов, ни всего этого символизма гусеницы, готовой превратиться в бабочку, вроде меха на отторочке пройм или крылышек на ободке… Мне нужно было вырваться из кокона, и ты каким-то образом это знала.  - Руи про тебя вообще ничего не сказал: только то, что ты его друг. - хмыкнула я, решив немного похвастаться - в конечном итоге, это было правдой. - Я даже не знала, какого ты пола, пока он не пришел с мерками. Угадала по обхватам. Так что, может быть, так удачно все получилось просто потому, что мы похожи? Что-то изменилось. - Вот как? - глаза Нене опасно блеснули русалочьим хвостом.  - Ну, мне он про тебя тоже не рассказал. Но костюм на осенний фестиваль ты точно шила осознанно. Мне тогда показалось, что ты начала его придумывать еще в процессе снятия мерок - у тебя вдруг сделалось такое серьезное лицо…  Да, что-то точно изменилось, но я этого не заметила, погрузившись в собственные размышления. Начала ли я создавать костюм героини Нене снимая с нее мерки? Смешно, если вспомнить, что тревожило меня в ту секунду, но в какой-то мере да, так оно и было. Я помню, как лента легла ей на талию, как я машинально задержала дыхание, чтобы не сбить счет, как отметила карандашом линию в блокноте и надписала на ней число. В тот момент я, еще не осознавая этого, позволила себе не просто смотреть на Нене, но впускать ее в себя: как тело, существующее здесь, в пространстве между моими ладонями. Я будто взяла ее, не в пошлом, не только в плотском, но в ремесленном смысле: взяла внутрь себя, разобрала на пропорции и начала медленно, осторожно переваривать. Потом из этого родился ее сценический костюм. Я шила его доверяясь памяти касавшихся ее рук, я не думала о зрителях, я…  Платье, которое я принесла сегодня, выросло на почве моей планеты будучи семенем того же дня, и мундир Маленького Принца - тоже, конечно. Из-за Нене я так и не смогла  представить его ребенком в мешковатом комбинезоне, мне хотелось чего-то  другого: небесно-голубого Щелкунчика, разгрызающего горячие орехи квазаров, маленького воина, звездного гусара, у которого доломан застегнут до последней пуговицы, а эполетами служат блестки Млечного Пути.  Наверное, все это - одно и то же движение. Я брала Нене внутрь себя, проживала ее, пропевала, переводила с одного языка на другой. Наверное, в тот момент это был мой способ быть рядом.  Однако, рядом мне стоило быть и прямо сейчас: с Нене что-то происходило, происходило что-то очень важное, а я все еще этого не заметила. - Почитаем сегодня? - предложила она, бросая мое платье на спинку компьютерного кресла с какой-то еще непонятной мне агрессией. - Можем таким образом попрактиковаться в переводе. Как насчет Кафки? - Я думала, он на немецком писал.  - Это правда, - согласилась Нене, но все равно сняла томик “Превращения” с полки. - Несмотря на то, что он был евреем и родился в Праге, немецкий в то время был вроде английского сейчас - языком австро-венгерской элиты, и, может быть, даже самой литературы: в некоторых кругах. То есть, все им пользовались. Но мне по-своему кажется, что так даже лучше: то, что текст, который мы будем читать, был не-родным для автора, а потом его кто-то переводил.   Свою мысль Нене не раскрыла, но раскрыла книгу.  - Начнешь?  - One morning, when Gregor Samsa woke from troubled dreams, he found himself transformed in his bed into a horrible vermin. - Послушно прочитала я. - “Troubled” это беспокойный, “vermin”, я рискну предположить, насекомое. По крайней мере мне кажется, в традиционном переводе так: “Проснувшись однажды утром после беспокойного сна” и все такое. - О, ты уже бралась за Кафку? - Нет, - честно призналась я и Нене достала свой телефон, чтобы начать составлять список карточек в Quizlet, которыми мы обычно делились после урока.  - “Vermin” это “Паразит”, - сказала она, и мне показалось, что в ее тоне было что-то злое. - Пожалуй, слово “насекомое” хуже отражает дух оригинала, но зато дает некоторую неопределенность. Продолжишь?  - “He lay on his armour-like back, and if he lifted his head a little he could see his brown belly, slightly domed and divided by arches into stiff sections”, - послушно прочитала я, и подумала, что выбрала бы все же книгу поприятнее. Может, пока не поздно… - “Он лежал на своей похожей на доспех спине”... - Я бы перевела “панциреобразной”. Но это мелочи. У тебя хорошо выходит, Мизуки!  - Он лежал на своей панциреобразной спине, и если он немного приподнимал голову, то мог видеть свой коричневый живот, слегка… Не знаю. “Обреченный”? - “Выпуклый”! - Следующее тоже не знакомое. “Divided by arches”...  - Хм. Я тоже не знаю. Давай выясним? Вместо того, чтобы открыть автопереводчик, Нене поднялась на ноги и подошла к окну. Я подумала, что она решила достать бумажный словарь, но никакого словаря у нее не было, а был стакан, полный морских камушков, который я заметила еще при превом визите. Нене отдернула занавеску и растворила окно. Потянуло холодом.  Я молча следила за ее действиями не понимая, что будет дальше, а Нене - Нене бросила в окно камень. Я встала и подошла к ней. Оказалось, что за занавеской, которую она никогда не отодвигала, пряталось другое окно, тоже занавешенное: дома Руи и Нене разделяло всего-то около шести метров.  - Ты… Чего? - Погоди. Сейчас, - нахмурилась Нене и бросила еще один камень.  - Это комната Руи? - Угу.  - Я думала, он живет в гараже.  - Он и живет в гараже. Но спать ему все же приходится в доме, - отчеканила Нене и бросила свой метеор снова.  К моему удивлению, веко противоположного окна задрожало и открылось: Руи действительно был на другой стороне. Видок у него был не очень - и без того вечно красные от недосыпа глаза выглядели так, будто он до блеска натирал их пустынным песком.  - Привет, - улыбнулся он. - Чем могу помочь? - Как перевести “divided by arches”? - спросила Нене с вызовом.  - “Разделен арками”. “Arches” как в “Аркленде”.   - Это про живот Замзы.  - Тогда я бы использовал слово “дуги”.  - Хорошо. А “bedding”? - “Залегание”. Но в контексте первой главы Метаморфозы речь, вероятно, о простынях…  - “Strenuous”? - спросила Нене прежде, чем я успела поблагодарить Руи и попытаться превратить все происходящее, природу которого я пока еще не понимала, в шутку.  - “Напряженный” - ответил он не изменившись в лице. Оно было все таким же учтивым, таким же добродушным, и как и его тон: предназначенный для стариков, детей, животных, девушек, которые ему нравятся…  - “Abandon”? …и людей на грани нервного срыва.  - “Покидать”.  - “Moron”? - “Идиот”.  - Надо же. Я думала, “Идиот” будет “Traitor”. - Пожалуй, в некоторых контекстах это удачный перевод, - все так же вежливо улыбаясь ответил Руи. Я вышла из поля их зрения. Я замерла на месте. Что… Что, черт возьми, происходит? Я будто перестала быть частью сцены: меня как выдавило за кулисы, в темноту, где не хлопают и не подсказывают слова, где я стояла, стояла и чувствовала, как моя спина холодеет, как ткань на плечах вдруг становится лишней, тяжелой, и мне остается только надеяться, что она расползется, заспагеттиться в этой вечности у этой черной дыры, как и каждая секунда их разговора, вытягивающаяся в тонкую нить, готовую оборваться. Хотелось сделать шаг назад и одновременно вперед, хотелось исчезнуть и в то же время ворваться в этот разговор, сломать его, сказать что-нибудь глупое: я постоянно говорила что-то такое, лишнее, забивающее паузы, не позволяющее проточкам неловкости потопить разговор. Руи и Нене, превратившие свою жизнь в драматургию, в противовес мне пользовались правилом сценарной экономии: ни одна их реплика не должна была исчезнуть и каждой предназначалось что-то значить.  И тут, тут до меня дошло, дошло во всей полноте.  Когда Нене наконец сказала “спасибо, ты очень помог”, ее голос дрогнул - так трещит весной лед, так он звякнул оседая в моем стакане, когда я поняла, что совсем не знаю девушку, о которой столько думаю. Она отступила от окна, закрыла его резким движением, будто отсекая холод, и повернулась ко мне спиной. Я успела увидеть, как у напряглись ее плечи, как она вдохнула - глубоко-глубоко, во всю длинну своего внутреннего колодца, а потом просто села на пол и первая комета проскользнула по ее лицу.  - Вы… Вы с Руи поссорились, да? - спросила я, понимая, что про обещание, которое она дала ему, мне ничего знать было не положено.  По следам первой кометы скользнула вторая - Нене подняла на меня глаза. Она попыталась что-то сказать, может быть оправдаться, возразить или вернуться к чтению, но не смогла: звук потерял орбит, сорвался с нее, но не с губ, ушел в пустоту. Она моргнула, заморгала опять - быстро, часто - будто в глазах у нее внезапно стало слишком светло, и звезды посыпались вниз дождем.  - Нене… Нене, я…  Плечи ее дрогнули, затем еще раз, дыхание стало рваным и прерывистым, а потом она на какое-то время перестала дышать, перестала, потому что знала, что начиная с этого момента каждый вдох будет вырываться из ее груди с всхлипом. Грудь поднялась и замерла в моменте перед вспышкой сверхновой, когда все уже решено. - Нене, ты можешь мне…  Ее будто разорвало изнутри. Звук вышел наружу - не крик, не плач даже, но низкий, захлебывающийся шум. Нене согнулась, прижав руки к животу, словно пытаясь удержать в себе что-то, что больше не поддавалось удержанию, вдохи накладывались друг на друга, короткие, беспорядочные, без пауз, слезы текли толчками. Я видела, как ее трясет, как тело теряет привычные координаты, как она уходит в этот коллапс, распад, потеря гравитации. Казалось, еще немного  и она перестанет удерживать форму, рассыплется на фрагменты, на обломки, которые разлетятся в разные стороны и никогда больше не соберутся в одно целое. Я вспомнила о том, как мечтала об этом моменте и мне стало стыдно, а рыдания стали тише, но страшнее. Глубокие, идущие из самого центра, как гул далекой звезды, который слышен даже тогда, когда сама звезда уже погасла. Мое небо. Мое море, роняющее каплю за каплей свою соль, как хотелось бы мне сейчас предложить тебе обезболивающее.  Нене упала на пол. Как могла я фантазировать об этом моменте страдания? Как могла я думать, что смогу унять его просто похлопав ее по плечу и сказав, что все будет хорошо, и Руи ей больше не нужен, потому что в море еще полно рыбы и что там еще в такие моменты говорят? А еще, но в этом я призналась себе только позже, мне было противно: я ведь почти так же рыдала на глазах у Эны. Мое лицо тогда также распухло, и сопли, и…  - Я… Я сейчас. Я разберусь. Ты только не…  Я побежала. Я бежала так, будто если остановлюсь, небесная твердь сорвется с золотых гвоздей светил. Дверь его дома была открыта - лестницы, повороты, темные пятна асфальта сливались в одно. Я ожидала увидеть Руи таким же, каким видела его только что, в окне: улыбчивым, как лис, собранным, немного отстраненным, вежливым. Может быть, уставшим. Может быть, тихогрустным. Я готовилась к разговору, к необходимости подбирать слова, к неловкости. Я готовилась орать на него, если придется.  Не пришлось. Руи сидел на полу, спиной к забитому железному стеллажу, подтянув колени к груди. Он дышал свистяще, часто и неглубоко - не как человек, который плачет, а как… Как… Как Мафую? Глаза его были широко раскрыты и не фокусировались ни на чем конкретном, взгляд скользил по стенам, по полу, по инструментам - не задерживаясь. Я поняла, что происходит. - Руи, - сказала я, тихо, но отчетливо, и присела рядом, не касаясь его. - Посмотри на меня. Он не посмотрел. - Все нормально, - продолжила я, хотя мы оба знали, что это неправда. - Ты здесь. Ты в безопасности. И… Не знаю, важно ли это сейчас, но если вдруг что - ты не умрешь.  Говорят, большинство панических атак, а это, насколько я могла судить, была именно она, связано со страхом смерти: прямо или косвенно. Экзистенциальный ужас порой притворяется чем-то другим, ведь я и сама  совсем недавно столкнулась с ним, свернувшимся в зеленый шелк и притворившимся типовой подростковой драмой про остроты любовных многоугольников. Я говорила медленно, нарочито просто, будто объясняла инструкцию. Руи дернулся. Он попытался вдохнуть глубже - и не смог. Грудь его застряла на полувдохе, пальцы впились в ткань брюк. - Слушай меня, - сказала я. - Не пытайся дышать “нормально”, ок? Давай лучше на счет со мной. Хорошо? Я подняла руку и начала считать вслух, показывая ритм пальцами, чтобы он мог видеть, даже если не слышит. - Вдох: раз… два… Я сделала паузу, и вспомнила о тех, которые он разметил в моем сценарии, вспомнила, как Эна хвалила его за то, как точно он их чувствует. - Выдох: раз… два… три… четыре… Sol: a needle pulling thread. La: a note to follow Sew. С первого раза у него не вышло.  - Твое сердце в порядке, если что: это не сердечный приступ. Моя подруга, у которой тоже такое бывает, говорила, что когда в первый раз это случилось, она думала…  Принцесса Сердце за две стены отсюда тоже едва могла дышать. Я прикусила губу и продолжила называть секунды по именам. Тик-Так. Но на третьем цикле Руи чуть заметно подстроился: выдох стал длиннее. Я продолжала считать. Мир сузился до этих цифр, до движения воздух. Он наконец посмотрел на меня. В глазах было что-то оголенное, почти детское - растерянность, наверное. Я вспомнила, как он смотрел на меня на крыше несколько лет назад, как звал меня в парк, как... - Я… - начал он и закашлялся, потому что попытался вдохнуть слишком резко. - Придурок и предатель, да. Я слышала.  - …Все испортил, - глухо закончил он. - Вот сейчас до ста досчитаем и пойдем исправлять, - пошутила я. - Давай: вдох… Я продолжала считать до двух и четырех, пока его дыхание не стало ровнее, пока руки не разжались, пока взгляд не перестал метаться. Только тогда я позволила себе выдохнуть самой. Он опустил голову, уперся лбом в колени. - Нене… злиться?  - Ну… Прямо сейчас это неправильное слово. Она… Ну. Я чувствую себя плохой подругой из-за того, что не дала тебе задохнуться, так скажем. Что случилось? - Я хотел как лучше, - ответил Руи, не поднимая головы. - Правда хотел. Я знал, что ей будет неприятно, но думал, что… Что без меня… Я почти не ем, я постоянно заставляю ее переживать, я хреново сплю и потом отрубаюсь где попало, я путаю даты, я…  Я не… - он запнулся и сжал пальцы, - я не умею быть простым. Не понимаю половину сигналов, которые для других очевидны, и поэтому постоянно падаю в пучину их математического выведения. Мне нужно, чтобы вещи были названы словами, иначе я теряюсь. Я могу зациклиться на ерунде и забыть про все остальное, я одержим, я безумен! Я слишком навязчив, чтобы в другой момент просто исчезнуть и даже не понять, что сделал не так, я... Я чудовище, Мизуки. Меня следовало бы пристрелить.  - И ты правда думаешь, что ей не плевать? Я вспомнила о том, как в своем воображении тоже заламывала руки перед фантастической Нене, отказываясь с первого раза принимать ее чувства. Где-то далеко-далеко закачались сосны, треснул лед, пробился сквозь землю росток.  Руи врал: врал себе так же - как и я. Он боялся, он убежал, он забился в свою нору. Но поступил прямо как я после школьного фестиваля, но, в отличии от меня, не был готов это признать. Что спровоцировало этот его страх отвержения и одиночества - сильнейший из тех, что у него есть? Ну, видимо то, как я смотрела на Нене. Или выпускной. Или еще черт знает что. В любом случае, Руи говорил себе, что отталкивает Нене для ее же блага. На деле же он делал это потому, что боялся, что она оттолкнет его первым - таким образом он хотя бы мог проконтролировать процесс. Но вот, он увидел, что натворил и воздух покинул его легкие. - Но я причиняю боль, - сказал Руи упрямо, потому что части пазла в его голове еще не сошлись и он не знал о себе того, что уже было видно мне. - Даже если в моменте это неприятно, в будущем Нене будет думать о том, во что могла бы превратится ее жизнь вместе со мной, как о ночном кошмаре. Столько постов от женщин, которые вспоминают, с кем спали в свои семнадцать и радуются, что чаша сия сейчас не болтается в их посудомойке.  - Это просто Реддит, Руи.  - Твиттер. Но…  - Ты можешь говорить только о своих чувствах. Помнишь?  Он дернулся, будто я его ударила, но дыхание выровнялось, плечи опустились еще немного. - Что мне теперь делать? - спросил он тихо.  Я вздохнула. Не мне объяснять ему, как он устроен, а значит - значит я могу только сыграть свою роль до конца. - Если любишь цветок - единственный, какого больше нет ни на одной из многих миллионов звезд, этого довольно. - сказала я. - В популярном переводе говориться: “Твоя роза так дорога тебе, потому что ты отдавал ей всю душу”. На самом деле оригинал звучит так: C'est le temps que tu as perdu pour ta rose qui fait ta rose si importante. Твоя роза так дорога тебе, из-за того времени, которое провел с ней. Вы с Нене скованы временем, Руи. Это значит, вы успели друг в друга прорасти, и одной глупостью это не вырвать. Пошли.  Руи поднялся, и сейчас его тело совсем не выглядело как мое. И жалким тоже не выглядело: он был высоким и упрямым, устойчивым, как возвращающийся домой хитроумный Одиссей, но так ничего и не понял о том, что пряталось в полых фигурах, которые он выставил у ворот. Хватить ли ему и сорока лет странствий? Мы вышли на улицу. Зажглись фонари, и как по доскам моста мы пошли по их лучам к дому Нене.  - Не знал, что ты говоришь по-французски, Мизуки, - сказал Руи, глядя на меня сверху вниз, хотя совершенно этого не заслуживал. - Моя сестра живет в Париже. И не могу не отметить, что после французского этот ваш английский - бинарная ерунда.  Родители Нене все еще не пришли: дом был пуст. Мы разулись, добрались до ее комнаты, встали перед дверью. Свет Нене вытекал на пол мягким прямоугольником. Я остановилась у стены, зная, что она слышит наши шаги - должна слышать, по крайней мере. Руи, решивший по всей видимости так же, не постучал: он просто открыл дверь.  Нене сидела там же, где я ее оставила - сгорбленная, маленькая, будто внутри нее что-то сдулось. Руи ничего не сказал. Он подошел,  опустился рядом с ней и осторожно, словно вся она была прошита шипами, потянулся к ней и обнял. Нене дернулась, секунду я думала, что она от него отшатнется, но вместо этого она вцепилась в него, как в единственную неподвижную точку в рушащемся пространстве и снова заплакала. Но теперь это были слезы облегчения.  Мое платье, по-прежнему ни разу не надетое, продолжало висеть на спинке компьютерного кресла, и я тоже осталась там, где была: у двери. Стояла и смотрела, чувствуя, как внутри поднимается знакомая тяжесть - мои реплики закончились, теперь я могу идти домой не дожидаясь поклона, и... - Мизуки, - позвала вдруг Нене, не отрывая лица от плеча Руи. Руи не отстранился, он даже не повернул головы - только чуть сдвинул руку, оставляя для меня место. Я опустилась рядом, неловко, не зная, куда деть конечности, куда смотреть, как дышать, но в какой-то момент просто приладилась, вплелась в это хрупкое, странное равновесие. Их руки сомкнулись надо мной волнами и я отпустила контроль.