Совершенное Прошедшее

Стремясь убежать от стремительного потока времени

Я успел позабыть самого себя.

 filament fever

Мои фантазии начали сплюшиваться еще по дороге: Нью-Йорк с солнечными окнами, лето, которое можно пить бесконечно, - все это внезапно потеряло объем, стало похоже на декорацию, которую я все это время рассматривала из зрительного зала и вдруг, поднявшись на сцену, обошла сбоку. Нарисованный моим воображением картонный мир умирал на моих глазах.  Маленькая шкатулка идеально-неидеальной квартиры обратилась муравейником  комнат с Кохане гармонизирующей на кухне, Акито и Тойей которые всегда в гостях и другими, другими, другими. Бесконечные разговоры о музыке, бесконечно играющая музыка, музыкальный какофонический шум. Чужое веселье, чужие друзья.  Дома я закрыла дверь, не включая свет, и села на пол напротив зеркала в своей комнате. Посидела немного. Начала медленно раздеваться. Что останется от меня без этой рубашки? Без чулок? Без складок на юбке? Что останется от меня без бантика на шее и бантика в волосах? Кем я буду без смешной бижутерии на запястьях, без девичьих хлопковых трусиков, без жесткого лифчика? Если и правда снять с тебя все слои, кем ты будешь, Мизуки?  Да, препятствий у моей мечты было куда больше, чем я позволяла себе признать. Даже если забыть про Ан, Кохане и Акито, даже если выкинуть из головы Руи - я ведь не знала о Нене… Я ведь не знала,  была ли у этих фантазий хоть какая-то точка опоры. Когда ты девочка, и тебе нравится мальчик, вопрос “нравлюсь ли я ему тоже?” это задача с понятными условиями. Может нравишься, может - нет, но влюбиться друг в друга могут даже совершенно непохожие люди: половина романтических комедий в конечном итогу этому и посвящена. Ты калькулируешь вероятности, вычисляешь квадратуру кругов вашего общения, вычитаешь из себя недостатки, складываешь достоинства. Ты перебираешь аксиомы его увлеченности: смеется ли он над твоими шутками, смотрит ли дольше, ищет ли повода оказаться рядом. Тут все ясно: между вами может что-то случиться - и это “может” уже само по себе ответ. Но когда ты - девочка, которой нравятся другие девочки, все иначе. Существует вероятность, что твоя задача не решается. Что ты просто не можешь быть с тем, кого полюбил, потому что этот человек не может ответить тебе взаимностью: не потому, что ты недостаточно красивая, недостаточно смешная, худая или… не знаю, готовишь плохо - нет. Просто мир так устроен. Девушка которая тебе нравится может быть так устроена, и ничего, ничего ты с этим не сделаешь.  А когда ты еще и живешь в этом странном, половинчатом состоянии - когда ты вроде бы девочка, но не все с этим согласны - задача становится слишком сложной для школьного курса.  Я разделась полностью и встала на ноги. Много лет я вот так не смотрела на себя в зеркало и… Да. Точно. Этого я и боялась.  Мое тело было очень, очень похоже на тело Руи: все, что не нравилось мне в его теле на самом деле не нравилось мне и в своем. Я была ниже его и гораздо уже в плечах, но та же сероватая дряблость кожи, те же выглядывающие ребра, шишковатые колени, острые локти. Смотреть было противно. Мерзко, мерзко, мерзко! А я еще - страшно: будто я в бездну смотрю, глубоко-глубоко.  Я могла бы измерить себя и сравнить с Руи: возможно некоторые пропорции совпали бы. Я могла бы измерить себя и сравнить себя с Нене - может быть, что-то совпало бы и тут. Обхват талии. Длина предплечья и его мягкость. Линия ключиц - у меня они тоже проступали слишком отчетливо и когда я вспоминала, как у Нене в репетиционной майке тень от них ложилась ровно так же, мне становилось не по себе. Тонкие запястья, которые кажутся хрупкими, пока не увидишь, сколько в них выносливости. Щиколотки - узкие, почти не удерживающие вес тела, будто мы обе существуем с небольшой оппозиции к собственной материальности.  Я поймала себя на том, что ища сходства надеюсь создать между нами связь: будто если наши тела где-то пересекаются, если между ними можно провести хотя бы пунктирную линию, то и между нами самими могла бы существовать такая же - телесная, доязыковая: мы из одного материала, из одной плотности, из одного несовершенного набора костей и кожи. Но ведь эта связь между нами была, верно? Мы обе любили Руи. Нене любила его глупые шутки, любила его шоу, любила то, как он наполнял ее. Он был ее морем.  Но в таком случае, я была связана и с Руи тоже - ведь мы оба любили Нене: оба носили след от ее карандаша на обратной стороне своих сердец. Мужское и женское. Быть морем и быть тем, что оно наполняет.  Мне стало тревожно. Тревога, как известно, усиливает потребность в контроле, который, в свою очередь, если начать разбираться - не более, чем попытка снизить неопределенность. Я продолжила смотреть на себя в зеркале и Дюшан с зеленым отрезом шелка на плечах смотрел на меня тоже.  Руи сказал, что Маленький Принц находится в эпицентре выбора - он принимает решение уйти или остаться, оставить новорожденную розу на своей планете или избавиться от нее, приручить ли Лиса. Иронично, что хотя мы, читатели, видим его как некое бесполое существо, ребенка, ангела, агнца, он все равно кодирован как мальчик. Мальчики двигаются, мальчики выбирают. Розы и Лисицы принимают его выбор. Наверное поэтому я никак не соглашалась быть Маленьким Принцем: мне хотелось быть выбранной, хотелось быть девочкой. Это тупо, конечно, и гендерные стереотипы - я знаю: думаю, так получилось из-за того, что только этими стереотипами я и удерживаю себя от глубин бездны.  Нет, конечно же я понимаю, что девочки бывают очень разными: дерзкими, как Ан, упрямыми, как Эна, сильными, как Канадэ. Даже если присмотреться к тому, как сливались вместе Руи и Нене можно заметить, что в сексе вела она: Руи только провоцировал ее, заигрывал с ней, предлагал себя - Нене решала чему быть, как это должно случится, когда он должен хлынуть в нее. Даже если рассматривать то, как Руи вдохнул аромат ее волос в библиотеке, можно заметить, что хоть это и был в чем-то почти агрессивный жест, нарушающий ее пространство, вторгающийся в ее мир, он все равно подразумевает лишь то, что Руи хотел наполнить себя, свое тело - ее запахом. Даже если…  Значит, дихотомия женского и мужского не такая уж и жесткая. Значит, я где-то ошиблась: застряла внутри системы. Я вспомнила комнату Нене. Я обняла себя за плечи. Для Руи быть мужчиной не значит быть наполняющим: Нене была его морем, Нене наполняла его радостью, и это ничего у него не забирало.  Но что насчет меня? Допустим, Нене устраивает то, как я выгляжу. Допустим, она не оттолкнет меня за то, кто я есть. Но что дальше? Не потому ли я не могу вообразить нашу жизнь после признания, что не знаю, какой она может быть, если мы останемся наедине, под ледяными шапками одеял?  Чего ты хочешь от Нене, Мизуки? Того, чтобы она тебя наполнила? Взяла тебя? Вела тебя за руку? Или все же войти в нее? И не будет ли второй выбор отказом от чего-то в себе? Да-да, снова дихотомия, очередная ловушка системы: в отношениях, если бы они действительно состоялись, мы могли бы пробовать разное. Но скажем, в самый первый, самый желанный раз? В первой фантазии, что выберешь? С чего начнешь? Не знаешь? Может поэтому, Руи и Нене нужны тебе оба, может поэтому ты можешь вообразить из только вдвоем, и даже когда представляешь Нене своей, она все равно держит между вами проволочную фигуру Дюшана, выехавшую с тобой аж за океан?  Может быть поэтому. А может и нет.  Ключ, оставленный Тойей на библиотечном столе может лежать и в фантазии, которую я увидела в тот день: той, где мой идеальный Руи причинял Нене боль. Если тело Руи, это мое собственное тело, если тело Нене тоже принадлежит мне, могу ли я думать об этой фантазии, как о моей мужской, телесной части, мучающей мою женскую? О постоянно о отрастающих волосах, о кадыке, о члене? Нет, это пожалуй уже перебор.  Но вместе с тем что-то в этом есть. Я хожу вокруг одного и того же места, как вокруг колодца, не решаясь заглянуть внутрь, а нужно было заставить его запеть усилием своих рук. Я научилась говорить о формах, о ролях, о символах - о чем угодно, лишь бы не назвать прямо то, что тянет меня за солнечное сплетение.  Мое желание, это всегда производная, вот что важно - всегда. От чужих тел, чужих волн, чужих сценариев. Я будто бы могу хотеть только через посредников: через фигуры наблюдателей, фигуры людей, фигуры персонажей; быть рядом, быть третьей, быть отражением. Так не нужно решать, чего именно хочу я, и как это желание выглядит. Так не нужно признавать, что мне хочется не только быть принятой, но и принимать; не только быть выбранной, но и выбирать. Я смотрела на себя в зеркало и думала: может быть, я боюсь не того, что Нене меня не захочет, а того, что захочет - и тогда мне придется быть в этом желании целиком, без страховочных тросов. Вдруг я сбегу? От Руи же сбежала.  Я сняла с Дюшана отрез ткани и замоталась в него. Глядя на себя в зеркало, я дотронулась до своего члена, до своих ребер, до своего лица: миленького, совсем не мужского, несмотря на наборную кость. Но мое лицо не было лицом Нене - оно было только моим. Черт. Я замерзла. Выбор между тем, с кем мне быть и тем, кем мне быть с выбранным человеком в конечном итоге превратился в какой-то экзистенциальный кошмар, что, впрочем, неудивительно - говорят, колодец в Маленьком Принце символизирует духовный страх смерти. Возможно, для меня эта сказка именно об этом: о смерти, о жизни, о теле. Забавно, что так я и сказала Тойе в тот, первый день.