Чтобы видеть тебя

      — Да отъебись от меня! — крикнул Кащей на всю качалку. — Тебя нет! Тебя не существует! — одним резким движением он скинул металлическую кружку со стола, разливая все содержимое на деревянный пол.       Жидкость противной лужицей растекалась по поверхности, создавая незамысловатые узоры, которые, если приглядеться, могли напомнить небо. Или дерево. Кащей не смотрел. Он одновременно с ужасом и неповторимой тоской смотрел в угол комнаты, где в который раз увидел ее.       Кащей тяжело дышал, грудью ловя воздух, который казался густым и липким, как сироп. В ушах звенело. Он видел на ее платье темное пятно — к сожалению, не водка, которая была в кружке. Кровь. Ту самую, пугающую видом, почти черную в свете тусклой лампы. Дыра виднелась в ее животе, откуда уже давно перестала вытекать жидкость, удостоверяющая живучесть человека.       Она стояла ровно и неподвижно, со спокойной жалостью рассматривая Кащея.       — Костя, — её голос был точно таким, каким он помнил: немного хрипловатым от смеха, который всегда таился где-то внутри. Но сейчас в нём не было смеха. Только бесконечная усталость. — Перестань.       — Заткнись! — прошипел он, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони, оставляя красные следы-полумесяцы. Боль была острой, реальной. Он пытался за нее зацепиться, вернуться. — Ты не настоящая! Ты просто… химия! Галлюнация! Отвали!       Она покачала головой, и капли с темных мокрых волос упали ей на плечи, стекая вниз по бледной, почти прозрачной коже. Сквозь нее виднелись капилляры и вены, что в этой богом забытой качалке казались устрашающими. Кащей на секунду представил тысячу шприцов вместо сосудов.       — Я здесь потому, что ты меня здесь держишь. Ты приковал меня к себе этой дрянью, — она сделала шаг вперёд, и Кащей отпрянул к стене, ударившись лопатками о холодный бетон. На пол вновь со звуком что-то упало.       — Я не держу! Я хочу, чтобы ты ушла! — голос его сорвался, став тонким, почти детским. Он ненавидел этот голос. Голос того мальчишки, который плакал в подворотне, сжимая в руках её разорванную сумку, а ее уже безжизненное с пустым взглядом тело придимая к своей груди. Она остановилась, и в её глазах, — тех самых, карих, с золотыми искорками, в которые он влюбился в свои девятнадцать, — мелькнула невыносимая жалость. Не к нему. К тому мальчику, которым он был.       — Врёшь, — тихо, но с ледяной чёткостью сказала она. — Если бы ты действительно хотел перестать меня видеть, то прекратил бы принимать эту дрянь       Эти слова пронзили его насквозь, как струя ледяной воды после пробуждения. Все его рыдания, крики, ярость. Всё это оказалось картонными декорациями. Она видела насквозь. Видела, как его пальцы сами тянутся к свёртку в кармане ещё до того, как боль становится невыносимой. Видела, что каждый раз, забивая косяк дрожащими пальцами, прикуривая остатки гашиша, он ждал не облегчения от ощущений, а её. Ждал этого свидания в аду.       И в этот момент его накрыло дикое, рвущее всё внутри желание. Не рыдать. Не кричать. Схватить её в охапку. Вдохнуть тот самый, настоящий запах её духов и какого-то родного запаха миндаля. Прижать к себе так сильно, чтобы её холодное тело хоть на секунду согрелось от его жара. Чтобы хоть на миг обмануть реальность.       Но он не двигался. Потому что знал: если он шагнёт вперёд, его руки пройдут сквозь неё, и он упадет в эту пустоту. И останется в ней навсегда.       Кащей мог только смотреть. Смотреть на тот взгляд, который когда-то был для него солнцем, а теперь был зеркалом, отражающим его личное, вечное проклятие. Он не хотел, чтобы она уходила. Он хотел, чтобы она была жива. А раз этого не может быть, он готов был гнить в этом подвале, лишь бы её призрак не покидал его. Больше никогда.       Молчание повисло в воздухе, густое, как смог. Она больше не говорила. Она лишь смотрела. И в этом взгляде — бесконечном, спокойном, лишённом даже укора — было что-то худшее, чем любая критика или война. Принятие. Она приняла свою смерть. Приняла его падение. И от этого ему захотелось вырвать себе глотку. Ведь он был единственным, кто не смог смириться. Признать. И от этого становилось физически больно.       Потом она сделала ещё один шаг. Не быстрый, не угрожающий. Медленный, словно плывущий. Расстояние между ними сократилось до протянутой руки. Он замер, чувствуя, как по спине пробегают мурашки, но не от страха, а от невыносимой, тщетной надежды. Какая жалость. Он ведь заядлый наркоман. Подсевший, без чувства контроля. Этот лепет внутри — не что иное, как желание вновь затянуться. Сделать то, что уже машинально въелось в подкорку сознания. Сотворить своими руками то, что люди привыкли считать гибелью. Скрутить в пергамент отраву и убить себя, надеясь на воскрешение. Может… может сейчас?..       Она наклонилась. Её лицо оказалось так близко, что он мог бы пересчитать каждую ресницу. Но не чувствовал её дыхания. Только ледяную аугу, исходящую от неё, как из открытой морозильной камеры.       — Костя, — её шёпот был похож на шелест сухих листьев. — Посмотри на меня. Настоящую. Я мёртва. Я в земле. Всё, что ты видишь — это твой плод воображения и твоя тупая боль. Ты держишь за руку не меня. Ты держишь за руку ненужную привязанность. И она тебя пожирает изнутри.       Она подняла руку, и её пальцы — почти прозрачные, синеватые — медленно приблизились к его лицу. Мужчина зажмурился, ожидая прикосновения холода. Хоть чего-то, лишь бы не пустоты.       — Отпусти меня, — её голос дрогнул, и в нем впервые прозвучала мольба. Не за себя. За него. — Пожалуйста. Прекрати это. Отпусти, и… может быть, ты сам ещё выберешься. Я не хочу быть твоей тюрьмой.       Слезы снова хлынули из его глаз, горячие и беззвучные. Он открыл рот. Хотел крикнуть, что не может. Что без этого видения, даже если оно мучительно, он просто рассыплется в прах. Что она — единственная ниточка, связывающая его с тем временем, когда он ещё мог чувствовать что-то, кроме пустоты. Он искал слова, любые, чтобы удержать её, хотя-бы на секунду дольше. Но все звуки застряли комком в горле.       В этот момент дверь в подвал с грохотом распахнулась, ударившись о стену. В проеме, задыхаясь, стоял Турбо. Его лицо было искажено чистым, животным ужасом.       — Кащей! — его крик был резким, рвущим плёнку тишины. — Катастрофа! Вова… Вова с пацанами… они пошли на «Крылья»! Прямо сейчас! Их там… их там десятки! Это бойня!       Мир вокруг Кащея сжался, а потом рванул в разные стороны. Взгляд Турбо, полный паники, пронзил туман в его голове. Он инстинктивно рванул глаза обратно в угол.       И увидел, как она — его милая Алия — медленно, мучительно медленно начинает таять. Не исчезать сразу, а будто растворяться в пыльном воздухе подвала. Контуры её платья, её волос, её лица поплыли, как акварель под водой. В ее карих глазах, в последнюю секунду, мелькнуло что-то… облегчение? Прощание?       — Нет… — хрипло выдохнул Кащей, бессмысленно протягивая руку к растворяющемуся призраку. — Нет, подожди… Я…       Но было поздно. Последнее, что он увидел — это ее едва уловимая печальная улыбка. Потом — привычная пустота. Только тени от штанг на грязной стене и запах сырости.       Она исчезла. Исчезла из-за крика Турбо, из-за «катастрофы», из-за Вовы, из-за этой долбаной войны на улицах, которая отняла её тогда и отнимала ее теперь.       И он бы стал глупцом, откажись он от этой идеи. Идеи самоубийства под руку с любимой. Ведь то, что она была тут — изредка маячила неуловимой тенью — давала надежду на то, чего у него никогда уже не будет. И это, увы, губило сладостью истомы.