Приказ капитана / Captain’s Order

В первый раз Илья списал это на обычную ошибку — после матча, вспотевший и всё ещё на адреналине от победы 4:2 над «Монреалем», он сбросил с себя экипировку, принял душ, переоделся в свой безупречный костюм и направился к командному автобусу. И только по дороге к отелю осознал, что его игрового джерси нет в сумке. Он пожал плечами, аккуратно отложив эту мысль в сторонку — с той же хладнокровной эффективностью, с какой разбирался с большинством вещей. Наверняка менеджер по экипировке прихватил его для стирки или для какой-нибудь благотворительной фигни вроде аукциона. Да бог с ним, ничего особенного. Во второй раз — после напряжённого овертайма в Торонто, две недели спустя — он почувствовал лёгкий укол любопытства. Илья точно помнил, что видел это джерси: влажное от пота, пахнущее льдом и усилием, сложенное поверх одежды в его шкафчике. После душа его уже не было, и никто ничего не видел, хотя раздевалка «Рейдерс» была закрытой зоной. — Чё за херня? — пробормотал Марло, почесав затылок. — У тебя что, тайный поклонник, Роз? Вся раздевалка рассмеялась. Илья ответил ленивой, показательно беззаботной улыбкой. — Если кто-то берёт моё — надеюсь, расплачиваться будет по полной. Смех только усилился, и тема сама собой сошла на нет. К третьей пропаже — после тяжёлого поражения от Чикаго — история перестала быть милой внутренней шуткой для «Бостон Рейдерс» и начала набирать обороты. Домашнее джерси — бело-золотое, с номером 81 и надписью «ROZANOV», растянутой по плечам, — исчезло из запертого кофра с экипировкой, который должен был отправиться прямиком на командный самолёт. С точки зрения регламента этого просто не могло быть: это было целенаправленное, конкретное действие. — Ладно, это уже официально крипово, — заявил в раздевалке после игры их вратарь Маркинсон, обернув полотенце вокруг талии. — Какой-то ёбаный призрак. Призрак, который нюхает джерси. — Или серийный убийца, — подхватил молодой защитник, широко распахнув глаза. — Ну, знаешь, для него это типа трофея? Берёт по кусочку у своих жертв. Илья прислонился спиной к своему шкафчику, медленно потягивая воду из бутылки, и позволил болтовне течь вокруг него. Его светлые глаза — обычно острые, оценивающие — были полуприкрыты, сосредоточенные на размышлениях. Он знал временную цепочку. Видел закономерность. И у него было очень, очень чёткое подозрение, какой именно оттенок одержимости необходим для подобного преступления. Эта мысль его не тревожила. Напротив, она вызвала медленный, тёплый прилив удовольствия внизу его живота, — ощущение куда более насыщенное, чем всё, что он испытал во время игры. Четвёртая пропажа стала переломным моментом. Это случилось в Ванкувере — после жёсткого матча, где штрафы сыпались один за другим: Илья забросил победную шайбу, а потом ввязался в кулачную драку с капитаном «Кэнакс». После такого его джерси было практически историческим артефактом — разорванное на плече, запятнанное его собственной кровью из рассечённой губы, пропитанное потом и триумфом. Он демонстративно, с показной аккуратностью положил его на скамью в гостевой раздевалке. — Для моего фаната, — объявил он на всю комнату, подмигнув. Илья нарочито долго задержался в душе. Когда он вернулся, джерси на месте уже не было. Слухи буквально за ночь разрослись из маленького сорняка в полноценную мыльную оперу на всю лигу. Они потянулись по групповым чатам, по твиттер-аккаунтам сплетников, прикидывающихся инсайдерами, и по тесному миру спортивных радиостанций — нездорово замкнутому на себе. Уже к следующему утру каждая команда в НХЛ обсуждала «Похитителя Джерси». Теории с каждым часом становились всё вычурнее и всё более нелепыми. В Лос-Анджелесе игроки «Кингс» спорили: а вдруг за этим стоит озлобленный экс-менеджер по экипировке, мастерящий где-нибудь куклу вуду Розанова. В Нью-Йорке в чате «Адмиралс» были уверены, что это фетиш-коллекционер из международной элиты, нанимающий профессиональных воров, чтобы добывать пропитанную потом экипировку самого отъявленного бэд-боя в хоккее. А «Даллас Старс» вообще устроили тотализатор: вход — пятьдесят баксов, победитель забирает всё, если правильно угадает личность вора. Версии варьировались от «одержимого подростка-фаната» до «инвестора, свихнувшегося на спортивных реликвиях», вплоть до «первого юниорского тренера Розанова, который так и не смог это отпустить». Пресса, учуяв запах крови, начала задавать вопросы. Не о матчах, а обо всей этой загадочной истории. После тренировок микрофоны буквально тыкали Илье в лицо. — Есть какие-нибудь зацепки, Илья? — Вы не боитесь за свою безопасность? — Думаете, это сталкер? Илья лишь пожимал плечами — само воплощение слегка озадаченного пофигизма. Когда он начинал прикидываться дурачком, его акцент становился заметно гуще. — Странно, да? Но это просто рубашка. Может, им холодно. — Он делал паузу, позволяя репортёрам податься ближе. — Или, может, им просто нравится запах. Он произносил это с такой безупречной невинностью, что журналистам требовалась секунда — и только потом по пресс-залу прокатывались смешки. Илья обожал такие моменты. Потому что знал с абсолютной уверенностью: где-то за сотни километров отсюда — а может, и в этом же городе — один конкретный капитан с волосами цвета воронова крыла слышит эти обрывки цитат. И Илья мог с поразительной ясностью представить себе, как по шее того капитана медленно ползёт румянец, как широко раскрытые карие глаза отводят взгляд, как челюсть сжимается в этой его безупречной, показательно правильной сдержанности, пока он изо всех сил старается сохранить лицо.

***

Пока лига с упоением развлекала себя коллективной фантазией, реальность была куда интимнее — и гораздо отчаяннее. В запертой туалетной кабинке в недрах «Bell Centre» в Монреале у Шейна Холландера случился самый настоящий срыв. Он примостился на закрытом сиденье унитаза — колени мелко дрожали. Воздух в кабинке был густым, влажным и содержал в себе неповторимый, мускусно-солёный запах тяжело вырванной победы. В сжатых до белизны пальцах он держал свою добычу: тёмно-синее выездное джерси, пропитанное потом и затвердевшее в местах, где ткань уже высохла. ROZANOV. 81. Он поднял его к лицу, зарывшись носом в пространство между лопатками — туда, где в третьем периоде скапливался пот Ильи. Из него вырвался хриплый, судорожный стон — он тут же заглушил его тканью. Всё тело трясло от силы стыда и желания. Другая рука была в спортивных штанах, сжимая его ноющий член и двигалась в яростном, наказывающем ритме. «О, боже, боже, я ненормальный.» Эта мысль была постоянным, незатыкаемым хором в его голове, но её заглушал сенсорный перегруз. Этот запах был Ильёй. В нём смешивалась резкая нота дезодоранта, сдающегося под нагрузкой, фоновое тепло его кожи, едва уловимый, но вездесущий шлейф его безумно дорогого одеколона — и что-то ещё, первобытное и чисто мужское, только розановское. Он пах агрессией — ухмылками и ядовитыми репликами во время вбрасываний, сокрушительной силой у борта, тёмным, понимающим блеском в его светлых глазах в тот самый момент, когда знал, что залез Шейну под кожу. Бёдра Шейна резко дёрнулись навстречу его кулаку. Он представил себе Илью после игры: срывающего с себя джерси — грудь тяжело вздымается, пот прочерчивает линии татуировок, этот красивый, доводящий до одури рот приоткрыт, пока он переводит дыхание. Он представил, как ткань скользит по коже Ильи, абсорбируя его целиком. — Б-блять, — всхлипнул Шейн; слово вырвалось влажным, горячим выдохом прямо в джерси. Его дыхание сбилось в рваные глотки воздуха. — Илья… аа… Он был близок, так близок, что удовольствие скручивалось в животе в тугой, отчаянный узел. Его стоны становились всё менее осторожными, срывались на более высокий тон — красивые, жалкие, отражающиеся в тишине от кафельных стен. Он был капитаном, человеком, который гордился своим контролем, и вот он — сведённый до пыхтящего, обнюхивающего животного в туалетной кабинке, возбуждающийся от украденного пота своего соперника. Вот она. Его зависимость. Чувство вины было лезвием, а возбуждение — той рукой, которая вонзала его ещё глубже. И он приветствовал этот порез. Это был его ритуал. После каждого матча Ильи — неважно, против Монреаля это было или нет, — Шейн находил способ. Иногда это был свой человек в организации «Бостона»: тихий обмен наличных на сумку, оставленную без присмотра. Иногда — чистая, безрассудная дерзость: проскользнуть в коридор гостевой команды в послематчевом хаосе, с сердцем, колотящимся в рёбра, когда в полумраке пальцы хватали драгоценную ткань из тележки для стирки. Теперь у него была своя коллекция — спрятанная в вакуумном пакете в самом дальнем углу его шкафа. Тайный алтарь, воздвигнутый его нуждой. Он утонул в этом ощущении — в скольжении своего кулака, в запахе, поглощающем его целиком, в фантазии о руках Ильи на своём теле вместо собственных… Бам! Дверь в главный коридор распахнулась. Шейн замер. Кровь в его жилах обратилась в лёд. Удовольствие разлетелось вдребезги, сменившись чистым, неподдельным ужасом. Голоса эхом разносились по коридору, отражаясь от бетонных стен. Его товарищи по команде. Судя по интонациям — Джей-Джей и Хейден смеются над чем-то. Паника вышибла у Шейна все мысли из головы. Он резко выдернул руку из штанов, неуклюже и суетливо пытаясь спрятать обратно всё ещё твёрдый член. Его движения были дёргаными, лихорадочными. Он впихнул джерси в сумку с экипировкой, дёрнул молнию — звук показался ему оглушительным. Шейн вытер лицо дрожащей ладонью, сделал несколько глубоких, бесшумных вдохов, стараясь натянуть на своё лицо что-то нейтральное. Нормальное. Он сможет. Выйдет, кивнёт им и, может, даже ляпнет комментарий про большинство. Плёвое дело. Он услышал, как их шаги остановились прямо за дверью туалета. Они с кем-то здоровались. Приглушённые приветствия. — Эй, чувак. Ты чё, весь тронный зал решил оккупировать? — сказал один из них, несомненно Джей-Джей. Тихий, низкий смешок. Голос, который не принадлежал ни Джей-Джею, ни Хейдену. Голос ударил новым, электрическим импульсом паники прямо в нутро Шейна. Спокойный. Развлекающийся. Приправленный русским акцентом — тем самым, что сейчас был осью, вокруг которой неустойчиво вращался весь мир Шейна. — Просто любуюсь дверью. Джей-Джей рассмеялся. — Ну так любуйся ею быстрее: изнутри или снаружи. Лично меня уже пиво ждёт. Можешь отойти? Мне надо поссать. Мгновение тишины. Шейн без труда мог это представить: Илья, привалившийся к дверному косяку, со скрещёнными на груди руками и ленивой ухмылкой — намеренно загораживающий проход. Джей-Джей сказал ещё что-то, чего Шейн не разобрал, — возможно, вопрос, в голосе проскользнуло недоумение. А затем снова раздался тот голос. Теперь уже ближе, словно Илья повернул голову в сторону кабинки. Не громко. Не для коридора. А для того, кто мог подслушивать изнутри. — Туалет сломан. Используй другой. Шейн почувствовал, как у него сжался желудок. Короткая пауза. Какое-то недовольное ворчание его одноклубников. Удаляющиеся шаги. А потом — тишина. Глубокая. Глухая. Ужасающая. Шейн стоял в кабинке, дрожа с головы до пят, вслушиваясь до боли. Он ничего не слышал. Ни шагов Ильи, удаляющихся прочь. Он всё ещё там? Прямо за дверью? Он знает? Он слышал? Слова «туалет сломан» эхом отзывались в черепе Шейна. Туалет не был сломан. Он прекрасно функционировал. Илья отправил их прочь. Намеренно. Он знал. Эта мысль прозвучала как посмертный колокол. Шейн ждал, парализованный, как казалось, целую вечность. Пять минут. Десять. Наконец, с осторожностью человека, обезвреживающего бомбу, он отпер дверь кабинки, выглянул в пустую уборную — и тут же рванул прочь, прижимая сумку с экипировкой к груди, как спасательный круг. Коридор был пуст. Ильи не было.

***

Кражи прекратились. Вот так просто. Загадка, всколыхнувшая лигу, внезапно зашла в тупик: пятое джерси не исчезло. Слухи, лишённые новой подпитки, начали мутировать в теории заговора — может, Розанов подстроил всё это, чтобы привлечь внимание? Тотализаторы подвели итоги: основной куш ушёл варианту «неизвестный фанат». Мыльная опера потеряла все свои рейтинги. Для Шейна эта тишина была оглушающей. Голод всё ещё жил в нём, по-прежнему ломил кости физической болью, но теперь его полностью перекрывал парализующий, леденящий страх. Илья знал. Он не мог не знать. Тот инцидент в туалете не был случайностью. Это было послание. Хищник помечал свою территорию. Шейн начал избегать Илью с точностью генерала, избегающего тактического ядерного удара. На всех мероприятиях «All-Star» он находил поводы, чтобы быть на другом конце зала. Когда их команды играли друг против друга, он выстраивал смены так, чтобы не пересекаться с Ильёй; его общение на льду становилось сухим и профессиональным до абсурда. На вбрасываниях он принципиально не встречался с ним взглядом, вместо этого упрямо уставившись в плечо лайнсмена. Илью со своей стороны эта новая динамика приводила в чистейший восторг. Он не шёл напрямик на конфронтацию с Шейном. Не упоминал ни джерси, ни туалет, ни пропажи. Вместо этого он начал сокращать ту дистанцию, которую Шейн так отчаянно пытался создать. Это была медленная, неотвратимая кампания поддразнивающего сближения. Всё началось с прикосновений. Тяжёлых, многозначительных касаний, которые длились на секунду дольше положенного. Рука в перчатке ложилась Шейну на поясницу, когда они протискивались мимо друг друга в коридоре между периодами. — Прошу прощения, капитан, — бормотал Илья, и его дыхание тёплым призраком скользило у самого уха Шейна. Шейн дёргался, словно обжёгшись, — румянец вспыхивал на щеках ярким пламенем. В послематчевой толкотне игроков у скамеек Илья вдруг оказывался у него под боком, наклоняясь так, что его грудь касалась руки Шейна. — Хорошая игра, — говорил он низким голосом. — Ты выглядел очень… сосредоточенным. Его взгляд опускался ко рту Шейна — и возвращался обратно; на губах играла ухмылка, после чего Илья растворялся в толпе, оставляя Шейна стоять на месте с бешено колотящимся сердцем и ощущением, будто его раздели взглядом и выставили напоказ. Хуже всего были шёпоты. На благотворительном гала-вечере лиги Шейн оказался зажат у коктейльного столика. Илья скользнул к нему сбоку, делая вид, будто разглядывает лот на тихом аукционе, представленный по соседству. Их плечи соприкасались. Шейн ощущал жар его тела даже сквозь ткань их костюмов. — Забавно выходит, да? — сказал Илья; его голос едва пробивался сквозь общий гул зала, губы почти касались уха Шейна. Шейн весь напрягся. Бокал шампанского мелко дрожал у него в руке. — Столько болтовни. Столько слухов. Но они и понятия не имели, каким этот вор был на самом деле. — Илья сделал паузу, позволяя словам повиснуть. — Как красиво он звучит, когда весь в отчаянии. Шейн поперхнулся собственным дыханием. Он не мог ни пошевелиться, ни выдавить слово. Просто стоял там, сгорая заживо изнутри, пока Илья тихо, понимающе усмехнулся, дважды похлопал его по плечу — почти по-дружески — и ушёл.

***

Илья кружил вокруг него, как акула, пробующая панику на вкус, а Шейн был раненой рыбой, дёргающейся без толку, знающей, что укус неизбежен, но не в силах его предотвратить. Его избегания, казалось, лишь подстёгивали Илью — делая прикосновения более намеренными, шёпоты — непристойными, улыбки — откровенно хищными. Шейн жил в постоянном состоянии нервного, дёрганого возбуждения: его тело предавало его каждым взглядом, каждым случайным касанием. Он тонул — а Илья терпеливо ждал, когда он перестанет сопротивляться течению. В Торонто он всё-таки оказался загнан в угол — спустя месяцы после последней пропажи джерси. Их команды сыграли поздний матч — жёсткое изматывающее рубилово, дошедшее до буллитов. Шейн был полностью выжат: мышцы ныли, разум оцепенел. Всё, чего он хотел, — уединения своей гостиничной комнаты. В запутанных коридорах арены он свернул не туда и вышел в полутёмный служебный проход, заставленный электрощитами вдоль стен и стопками неиспользуемых подиумов. Глухой тупик. Он развернулся, собирался пойти обратно — и понял, что путь ему преграждён. Илья стоял, прислонившись к стене, скрестив руки на мощной груди. На нём всё ещё были брюки от костюма и обтягивающая чёрная футболка; галстук небрежно ослаблен на шее. Он не улыбался. Его светлые глаза сейчас казались тёмными, впившись в Шейна с такой сосредоточенностью, будто сдирали с него все притворства и любую защиту. — Сбегаешь куда-то, зайчик? — его голос низко и мягко прокатился по тихому коридору. Маленький кролик. Спина Шейна упёрлась в холодную бетонную стену. Отступать было некуда. — Н-нет. Я просто… потерялся. — Ммм. Илья оттолкнулся от стены и сделал шаг вперёд. Затем ещё один. Он двигался с убийственной, отточенной грацией, от которой у Шейна мгновенно пересохло во рту. Он остановился так близко, прижимаясь почти вплотную; жар его тела давил осязаемой силой. Его запах — мыло, пот и этот сводящий с ума одеколон — накрыл Шейна и запустил в самой сердцевине его нутра инстинктивную, беспомощную реакцию. — Ты уже давно потерялся, я думаю. — Не понимаю, о чём ты, — прошептал Шейн. Ложь прозвучала убого даже для него самого. Рука Ильи поднялась — не касаясь, просто зависнув у лица Шейна. — Мои джерси, — сказал он, и каждое слово упало тяжёлым камнем. — Они перестали пропадать. Это сделало меня грустным. Мне нравилось думать, где они. Кто ими наслаждается. Шейн зажмурился. — Пожалуйста… — Пожалуйста, что? — голос Ильи был опасно нежным. Его большой палец наконец-то коснулся кожи, проведя будто пёрышком по скуле Шейна. Тот содрогнулся всем телом. — Пожалуйста, остановись? Или пожалуйста, продолжай? Илья наклонился ближе; его губы скользнули по чувствительной коже под ухом Шейна, и у того вырвался жалкий, нуждающийся всхлип — звук, который он не смог подавить. — Я слышал тебя, — выдохнул Илья; признание жгло, как клеймо. — В той кабинке. В Монреале. Такие красивые, голодные звуки. Как у маленького извращенца, который не смог удержаться. Глаза Шейна защипало от слёз стыда и непреодолимого возбуждения. — Прости, — почти задыхаясь, прохрипел он. — Мне так жаль, я…я верну их, я… — Нет. — Слово легло приговором. Другая рука Ильи поднялась и прижалась к стене рядом с головой Шейна, запирая между собой и бетоном. — Не вернёшь. Они твои. Ты их заслужил. Илья отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть Шейну в лицо; взгляд обжигал. — Но ты мне скажешь. Ты это произнесёшь. Что ты делал. Зачем ты их брал. Шейн отчаянно замотал головой. Он не мог. Это унижение его бы просто убило. Илья коленом раздвинул ему ноги и подался вперёд — твёрдый, тяжёлый контур его эрекции недвусмысленно упёрся в бедро Шейна. Тот вскрикнул; предательское тело выгнулось навстречу прикосновению. — Скажи, — скомандовал Илья, и его голос опустился до грубого, голодного рычания. Он медленно повёл бёдрами, с истязающим трением. — Скажи мне, что ты делаешь с моими вещами, капитан. Я хочу знать. Этот приказ, низкий и безальтернативный, добил остатки самоконтроля Шейна. Из горла вырвался всхлип, а следом прорвалась правда, выплеснутая рваным, непристойным шёпотом. — Я… я их нюхаю. У меня встаёт. Я… аа… я трогаю себя. И думаю о тебе. О твоих руках, о твоём рте… Я кончаю, уткнувшись в них лицом, как… как чёртов урод. Он захлёбывался словами; слёзы уже текли по лицу, а тело пылало огнём, разжигаемым признанием и неослабевающим давлением Ильи. — Мне это было нужно. Мне нужен был ты. Прости, мне так жаль, я… Илья захватил его рот в жгучем, пожирающем поцелуе со вкусом победы и обладания. Зубы и язык бесцеремонно заявляли о своих правах. Шейн расплавился в нём; руки взлетели, вцепляясь в плечи Ильи, стоны были проглочены целиком. Когда Илья оторвался от его губ, они оба тяжело дышали. — Никаких «прости», — прохрипел Илья; его собственный контроль начинал сыпаться. — Ты идеален. Мой идеальный, отчаянный капитан. — Его руки легли на ремень Шейна, быстро и без лишних движений расстегнув его. — А теперь ты мне покажешь. Илья спустил штаны и брифы Шейна до бёдер; его большая, тёплая ладонь обхватила истекающий член Шейна. Прикосновение было электрическим. Сокрушительным. Голова Шейна ударилась о стену, и сорванный вскрик прокатился эхом по пустому коридору. — Тихо, зайчик, — пробормотал Илья, но это было лишь видимостью запрета. Он начал ласкать его уверенным, знающим ритмом, от которого у Шейна через секунды подогнулись колени. — Но и не слишком тихо. Я хочу слышать. И он действительно слышал. Шейн давно перешёл грань сдержанности и стыда. Каждое скольжение мозолистой ладони Ильи вытягивало из него целую симфонию всхлипов, пронзительных стонов и сдавленных просьб. — Илья… блять… вот так, пожалуйста, не останавливайся… а! АА! Илья смотрел на него, заворожённый; его собственное дыхание участилось. Свободной рукой он взял Шейна за подбородок и приподнял лицо, заставляя встретиться взглядами. — Смотри на меня. Смотри, пока ты разваливаешься у меня на глазах за то, что воровал мои вещи. Карие глаза Шейна остекленели, зрачки расширились от удовольствия. Они закатились, когда особенно жёсткое движение вырвало из его горла очередной развратный стон. Шейн прикусил распухшую губу, пытаясь заглушить звук, но всё было бесполезно. Он бормотал, повторяя имя Ильи, как мантру; его бёдра неистово трахали идеальный кулак. — Какой же ты грёбаный извращенец, — прорычал Илья, ускоряя движения руки и закручивая кулак на самой головке. — Такой нуждающийся во мне. Давай. Покажи мне. Кончи для меня, как самая красивая, ворующая мои джерси шлюшка, которой ты и являешься. Приказ и эта грязная похвала стали спусковым крючком. Оргазм Шейна врезался в него с силой несущегося товарняка. Он закричал — грубым, ничем не сдержанным звуком абсолютного экстаза, — кончая горячими, пульсирующими струями на руку Ильи и на собственный живот. Его тело содрогалось в конвульсиях, удерживаемое вертикально лишь хваткой Ильи и стеной позади. В глазах вспыхнули звёзды, зрение побелело; каждое нервное окончание сработало разом, взрываясь каскадом невыносимого удовольствия. Илья не останавливался, выжимая его полностью, пока Шейн не начал захлёбываться рыданиями от перевозбуждения, а его сверхчувствительный член беспомощно дёргаться. Лишь тогда Илья замедлился, а затем и вовсе остановился, поднеся к губам Шейна свою скользкую, покрытую спермой ладонь. — Вылизывай, — скомандовал он; голос был хриплым от собственного неудовлетворённого желания. Шейн, одурманенный и податливый, подчинился без колебаний. Он взял пальцы Ильи в рот, посасывая и облизывая их дочиста с непристойным, почти благоговейным рвением, постанывая от вкуса самого себя и соли на коже Ильи. Проявление покорности вызвало в его измождённом теле новый, головокружительный прилив жара. Когда он закончил, Илья вытащил пальцы с влажным чмокающим звуком и снова впечатал их рты в яростном, собственническом поцелуе. Он направил вялую руку Шейна к заметной выпуклости в своих брюках. — А теперь, — выдохнул он прямо в губы Шейна, — ты позаботишься обо мне. Потом пойдёшь со мной в мой гостиничный номер. И наденешь для меня одно из тех джерси. Больше ничего. И на этот раз я заставлю тебя пахнуть мной по-настоящему. Везде. На тебе. Внутри тебя. Шейн, разбитый и уже принадлежащий ему, смог лишь кивнуть; новая волна отчаянного предвкушения уже туго сворачивалась внутри него.

***

Путь до номера Ильи превратился в размытое пятно наэлектризованного напряжения. Шейн двигался, как во сне: тело всё ещё гудело от отголосков оргазма и пугающего, одновременно пьянящего предвкушения того, что будет дальше. Ладонь Ильи обжигала его поясницу раскалённым клеймом, когда направляла через служебный лифт, по роскошному пустому коридору, к двери в самом конце. Ключ-карта коротко пискнула. Дверь распахнулась. Илья не стал включать верхний свет. Единственная лампа у кровати окутывала люкс приглушённым, золотистым светом, подчёркивая огромную кровать, лаконичную современную мебель и мерцающие городские огни за панорамными окнами. Всё это было похоже на сцену. Или алтарь. — Сумка, — сказал Илья низким голосом. Он кивнул в сторону небольшой спортивной сумки. — У кровати. Открой. Шейн едва чувствовал собственные ноги. Он подошёл к сумке; пальцы дрожали, неловко расстёгивая молнию. Внутри было джерси, сложенное с такой бережностью, что у него перехватило дыхание. То самое — домашнее, белое. С матча против «Ванкувера», сыгранного этим же вечером. Запах ударил по нему в ту же секунду, как только ткань оказалась на воздухе. Свежий. Мгновенный. Не выдержанный, запечатанный реликт из его коллекции, а живой, дышащий артефакт после только что закончившейся игры. Аромат накрыл сложной, ошеломляющей волной: резкая, чистая нотка пота, смешанная с талым льдом, ещё не успевшая высохнуть и сохранившая влажные пятна в подмышках и на груди. Тонкое, едкое послевкусие адреналина и напряжения. Тёплый, солоноватый мускус кожи Ильи — такой насыщенный, будто жар его тела до сих пор исходил от волокон ткани. И сквозь всё это — отчётливый, пряно-цитрусовый акцент его одеколона: не призрак, а недавнее, намеренное нанесение после душа, теперь уже неотделимо смешавшееся с эссенцией матча. Это был запах Ильи, в его мощнейшей, самой настоящей форме. У Шейна закружилась голова, колени ослабли. Его член, всё ещё измотанный и сверхчувствительный, предательски дёрнулся, заинтересованно запульсировав у бедра. — Надевай, — приказал у него за спиной Илья. Шейн кожей чувствовал его взгляд — тяжёлый, горячий, медленно скользящий вдоль линии позвоночника. — Только джерси. Ничего больше. С дрожащими руками Шейн подчинился. Он стянул с себя рубашку, брюки и брифы, позволяя одежде осесть кучей на полу. Прохладный воздух тут же покрыл кожу мурашками. Потом он поднял джерси. Ткань была слегка тёплой в ладонях, местами влажной, и её вес ощущался почти неприлично интимным. Он натянул джерси через голову. Оно легло на плечи, и недавний пот передался его коже слабой, шокирующе явственной сыростью. Джерси было ему велико: на Илье оно сидело иначе — широкие плечи и грудь заполняли его так, как худощавое тело Шейна никогда бы не смогло. Ткань свисала до середины бедра. Запах окутал его целиком, словно вторая кожа, пропитанная самой чистой, непосредственной сущностью Ильи. Настолько свежей, что казалось, будто Шейн был обёрнут самим Ильёй, только что вышедшим из собственного тела. ROZANOV. 81. Фамилия и номер, всё ещё заряженные энергией сегодняшнего противостояния, теперь прижимались к его спине, как клеймо, на которое он сам напросился и в котором теперь тонул. Он обернулся. Илья стоял, прислонившись спиной к двери номера, уже избавившись от пиджака и галстука. На нём всё ещё были чёрная футболка и брюки от костюма, но он был босиком. Его глаза потемнели, пока он медленно, оценивающе проходился взглядом по Шейну. Вид Шейна — обнажённого, если не считать украденного, ещё тёплого джерси его соперника, с раскрасневшимися щеками и широко раскрытыми, потемневшими от желания глазами, — выбил воздух из лёгких Ильи. По его губам медленно расползлась хищная, предвкушающая улыбка. — Боже мой, — выдохнул он; это прозвучало как благоговейное проклятие. — Ты выглядишь… идеально. Он оттолкнулся от двери и пересёк комнату в три широких шага. Он не поцеловал его — вместо этого Илья уткнулся лицом в изгиб шеи Шейна, туда, где ворот джерси соприкасался с его кожей, и глубоко втянул воздух. Хриплый, удовлетворённый стон отозвался вибрацией прямо у горла Шейна. — Ты пахнешь мной, — пробормотал Илья, касаясь губами пульса Шейна. — Но ты должен пахнуть мной больше. Его руки легли на бёдра Шейна и с твёрдой, неоспоримой властью развернули его к кровати. — На колени. Зад вверх. Голову вниз. Сердце Шейна колотилось о рёбра. Приказ, произнесённый этим низким, с акцентом рокочущим голосом, ударил разрядом чистого подчинения в самое нутро. Он забрался на кровать; мягкое пуховое одеяло просело под его коленями. Он выставил себя задницей вверх, щекой прижавшись к прохладным простыням. Джерси задралось, обнажив бледные, дрожащие ягодицы. Он чувствовал себя абсолютно беззащитным и абсолютно развратным. С каждым прерывистым вздохом аромат ткани наполнял его ноздри — резкий, чистый запах пота, смешанного с тающим льдом; тёплый, солёный мускус кожи Ильи, сводящая с ума пряность его одеколона — постоянное, головокружительное напоминание о преступлении Шейна и о его награде. Он услышал шорох одежды, звук разрываемой фольги и влажный звук лубриканта. После этого за его спиной матрас просел под весом Ильи. Большие, тёплые ладони прошлись по его ягодицам, разминая и раздвигая их. Скользкая подушечка пальца прижалась к его входу, дразняще и неторопливо. — Такой тугой… — пробормотал Илья, скорее себе, чем Шейну. Он медленно протолкнул палец внутрь. Сладкое, жгучее растяжение заставило Шейна судорожно втянуть воздух. — Расслабься. Ты отлично справляешься. — Илья продвинул палец глубже, загибая его. — Скажи мне, зайчик. Когда ты воруешь моё джерси… ты дома тоже так делаешь? Надеваешь его? Ходишь по пустой квартире. На тебе ничего, кроме моего имени. Трогаешь себя, как маленький извращенец? Шейн заскулил, мотая головой, прижатой к простыням. — Н-нет… Илья хмыкнул, мрачно и понимающе. Он добавил второй палец, разводя их шире, как ножницы. Растяжение обжигало ярче, приятнее. — Лжец. Его пальцы согнулись, целенаправленно нащупывая и скользнув прямо по простате Шейна. Шейна дёрнуло; из его горла вырвался резкий вскрик. — Вот оно, — промурлыкал Илья. Он безжалостно давил на эту точку, растирая её маленькими, жестокими кругами. — Вот она, правда. Твоё тело не умеет мне врать. Так что скажи ещё раз. Ты его надеваешь? Ты трогаешь себя в моём джерси, притворяясь, что это мои руки? Глаза Шейна наполнились слезами — от удовольствия и унижения. Он тяжело, рвано дышал, подаваясь навстречу пальцам, отчаянно желая большего. — Я… я… — Сколько раз? — голос Ильи опустился до заговорщического шёпота; его губы были совсем рядом с ухом Шейна. Пальцы ни на секунду не прекращали свою сокрушительную работу. — Сколько раз ты кончал, похоронив лицо в моём запахе? Один? Пять? Двадцать? Каждое число Илья подчёркивал более жёстким нажимом на простату, заставляя Шейна захлёбываться всхлипами. — Ты ведь стараешься, чтобы эти милые стоны были потише, не так ли? А что, если твои соседи услышат? Если кто-нибудь из твоих драгоценных товарищей по команде зайдёт без предупреждения и услышит через дверь своего капитана, рыдающего и умоляющего, уткнувшегося в кусок ткани, как покорная, жалкая шлюшка? — Хватит, — прошептал Шейн, но в этой просьбе не было настоящего сопротивления; его бёдра бесстыдно подавались навстречу. — Почему? Тебя это заводит? Илья добавил третий палец, растягивая Шейна шире, подготавливая к толщине своего члена. Шейн закричал — во весь голос, развратно. — Видишь? Тебе это нравится. Тебе нравится представлять, как они будут шокированы. Их золотой мальчик. Их идеальный капитан, сведённый до нюхающего, истекающего извращенца для своего соперника. Он наклонился, усиливая растяжку до предела, и его голос прозвучал горячим, грязным обещанием прямо в ухо Шейну. — Тебе приходится быть таким осторожным, капитан… Но не сегодня. Сегодня ты будешь кричать для меня. И ты поблагодаришь меня за то, что я тебе это позволил. Илья резко вытащил пальцы, оставив Шейна пустым и изнывающим, сжимающимся вокруг пустоты. Шейн жалобно застонал — высокий, нуждающийся звук протеста. И тут он почувствовал, как широкая, скользкая головка члена Ильи ткнулась в него, мягко подталкивая. — А теперь, — выдохнул Илья. Его голос срывался от напряжения. — Говори правду. Последний раз спрашиваю. Сколько? Перегруженный, обнажённый и пульсирующий от нужды, Шейн сломался. Признание вырвалось рвано и честно: — Я… н-не знаю… сбился со счёта… каждый раз. После каждой игры. Иногда… иногда дважды. В джерси. С ним на лице. Прости, мне так… Илья воткнулся в него, прервав извинения одним глубоким, уничтожающим толчком. Мир Шейна разлетелся на яркие, беззвучные осколки, а затем собрался заново вокруг огромной, идеальной наполненности, пронзающей его и раскрывающей до конца. Крик из его лёгких утонул в пуховом одеяле — сырой, гортанный звук полного, окончательного подчинения. Илья замер глубоко внутри, погрузившись до упора, позволяя телу Шейна содрогаться и подстраиваться вокруг него. Из его горла вырвался протяжный, низкий стон; лоб опустился между лопаток Шейна — прямо над собственным именем на джерси. — Боже… в тебе так невероятно. Он начал двигаться, задавая неспешный, глубокий, карающий ритм, который прерывал дыхание из лёгких Шейна при каждом выходе и выбивал из него прерывистый стон при каждом возвращении. — Мой сладкий капитан, — прохрипел Илья, и его голос эхом вибрировал по спине Шейна. Его руки нашли запястья Шейна, сводя их вместе за спиной и прижимая к пояснице. — Так хорошо меня принимаешь. Он подчеркнул похвалу медленным, намеренным движением бёдер, почти полностью извлекая член, прежде чем снова погрузить его обратно с ошеломляющей полнотой. — Все те разы, когда ты нюхал мои джерси, мечтая об этом… Ты хотя бы представлял, что это будет настолько приятно? Что твоя прелестная дырочка вцепится в меня так, будто испугается, что я уйду? Шейн мог лишь жалобно хныкать, издавая высокие, прерывистые стоны, пока его растягивали и заполняли. Слова клеймили его, прожигая унижение прямо в центре его удовольствия. — Должно быть, так и было, — дыхание Ильи жгло у Шейна за ухом. Он начал двигаться, не сдерживаясь: глубокие, ритмичные толчки выбивали воздух из лёгких. — Трогал себя в какой-нибудь тёмной комнате. Чувствовал мой запах на пальцах после того, как… притворялся, будто это я тебя раскрываю. Но ты ведь никогда не мог представить, что он будет настолько большим, да? Никогда не мог вообразить, насколько заполненным ты себя почувствуешь. Он резко подался вперёд — жёсткий толчок заставил Шейна вскрикнуть. — Вот чего ты на самом деле хотел. Не ткань. Мужчину. Мой член. Признай это. — Я… Н-нет… — судорожно выдохнул Шейн; слёзы сами выступили в уголках его глаз. — Нет?.. — Илья тихо усмехнулся, не сбавляя темпа. Глухие, ритмичные шлепки их тел звучали в тишине комнаты, как неумолимый метроном. — Хорошо. Он подчеркнул это слово особенно резким толчком, выбив из лёгких Шейна сдавленный, перехваченный дыханием звук. Илья навис над ним, и тёплая тяжесть его груди прижалась прямо к имени на джерси. Его губы коснулись уха Шейна. — Продолжай врать, — прошептал он; приказ звучал горячим, интимным секретом. — Тебе так идёт этот румянец на щеках. Подтверждая свои слова, он слегка сменил угол, находя нужную точку, и всё тело Шейна содрогнулось; из горла вырвался высокий, сорванный всхлип. Новая волна жара залила лицо Шейна, пылая под кожей. Илья подался назад, с тёмным удовлетворением наблюдая, как румянец расползается по шее Шейна. Затем он снова взял беспощадный ритм, где каждый входящий толчок был намеренным, мучительным давлением. — Видишь? — прохрипел он; его собственное дыхание стало тяжёлым. — Вот оно. И от этого ты сжимаешься вокруг меня ещё крепче. Он замедлился, почти полностью выходя, давая Шейну прочувствовать невыносимую пустоту, а затем резко врываясь обратно с грубой силой. Внутренние мышцы Шейна судорожно сжались вокруг вторжения — скользкой, отчаянной хваткой. — Именно так, — простонал Илья, на секунду утратив самообладание. — Твоё тело знает, кто ты, даже когда твой рот это отрицает. Он снова ускорил темп, и каркас кровати протестующе заскрипел. Хватка Ильи на запястьях Шейна была подобна железным оковам. Теперь он гнался за собственной разрядкой, вбиваясь в тугую, влажную, горячую тесноту с целеустремлённой интенсивностью. Его голос понизился, стал гортанным, властным рыком прямо у влажной от пота кожи Шейна. — Мне нравится, как отчаянно ты пытаешься это скрыть… скрыть, какая ты идеальная, жаждущая шлюха для меня. — Он трахал Шейна словами, и каждый слог совпадал с толчком его бёдер. — Ты воруешь мою одежду… возбуждаешься от моего запаха… но дрожишь и плачешь, когда получаешь желаемое. — Он хрипло рассмеялся; в этом звуке смешались благоговение и похоть. — Это заставляет меня хотеть сломать тебя ещё больше. Он взял жёсткий, ровный ритм — каждый толчок был настоящим мастер-классом по сверхстимуляции, идеально нацеленным, чтобы раз за разом задевать простату Шейна. Шейн стремительно рассыпался; его стоны становились всё громче, теряя всякую связность. Он бормотал, захлёбываясь потоком «да», «пожалуйста», «Илья», «ещё», — его тело было словно натянутая тетива чистого удовольствия. Илья наблюдал за профилем его лица: за тем, как закатываются глаза, как безвольно раскрывается рот, как слюна стекает, делая простыни влажными. Он жадно впитывал каждую развратную деталь. — Посмотри на себя, — прорычал Илья; его контроль начинал трескаться, пока он въёбывался в тугую, жаркую, сжимающуюся тесноту. — Ты уже на грани. Вот что тебе было нужно, не так ли? Не просто запах. Тебе нужен был я. Настоящий. Он подчеркнул последние слова тремя глубокими, резкими толчками — и Шейн закричал. — И что нам теперь делать, мм? Может, позвонить в лигу? Сказать им, что загадка решена? Что их золотой мальчик, их драгоценный капитан не просто ворует джерси… он любит вставать на колени и умолять о члене, пока носит их. Обожает, когда его тугую дырочку заполняют до отказа, пока он не начинает орать. — Нет! П-пожалуйста, не надо… — взмолился Шейн, но его тело подалось навстречу, требуя большего; его стенки жадно сжимались вокруг члена Ильи. — Не надо, что? — прорычал Илья, ускоряясь; каркас кровати продолжал размеренно протестующе скрипеть. — Не говорить им, что ты доишь мой член, как похотливая шлюшка? Что ты готов кончить, даже не прикасаясь к себе, просто от того, что тебя ебут вот так? Он наклонился ниже; его зубы скользнули по мочке уха Шейна. — Они бы никогда не поверили. Их идеальный капитан такой извращенец ради меня. Только ради меня. Унижение, вплетённое в грязную похвалу, действовало как мощнейший афродизиак. Шейн чувствовал, как внутри него нарастает очередной оргазм — скручивается всё туже с каждым словом, с каждым сокрушительным толчком. Он бессвязно бормотал, уже не соображая: — Т-твой… аа… весь твой… я т-твой… и-извращенец, твоя шлюха, просто… а! боже!.. не останавливайся, пожалуйста, я сейчас…! — Тогда кончи, — скомандовал Илья хриплым голосом. — Кончи на себя прямо в моём джерси. Пусть все увидят, какая ты грязная шлюшка. Само разрешение, этот образ и безжалостная атака на простату окончательно сломили его. Оргазм прокатился по Шейну беззвучной, сейсмической волной. Его тело резко выгнулось дугой; из горла вырвался сдавленный, задыхающийся крик, когда он излился на простыни и собственный живот. Перед глазами всё побелело, а мышцы ануса ритмично сжимали член Ильи в неистовых, непроизвольных пульсациях. Отголоски оргазма Шейна всё ещё пронизывали его тело, оставляя его дрожащим, сверхчувствительным месивом, когда Илья двинулся. Он не стал выходить из него. Вместо этого обхватил Шейна за талию и одним плавным, сильным движением перевернул его под себя. Шейн оказался на спине; влажное джерси задралось под подмышки, а вес Ильи — тяжёлый, желанный якорь — вдавил его в матрас. Член Ильи, всё ещё твёрдый и глубоко внутри, сместился от движения, вырвав из горла Шейна сдавленный всхлип. — Шшш, — выдохнул Илья, хотя в его глазах не было ни капли пощады — только тёмное, хищное развлечение. Он опёрся на одно предплечье рядом с головой Шейна, другой рукой обхватил ладонью его подбородок. — Ты не закончил. Я с тобой ещё не закончил. Он медленно вышел, оставляя за собой восхитительно-мучительное ощущение, пока внутри не осталась одна лишь головка. Затем Илья сел на пятки и потянул Шейна за собой. Тот оказался у него верхом на коленях, снова насаженный до упора на член. Шейн судорожно втянул воздух; его руки взметнулись вверх, цепляясь за плечи Ильи, чтобы удержать равновесие. — Нет, — мягко сказал Илья, перехватывая его запястья. Он завёл их за спину Шейна, скрестив. Затем потянулся за ремнём, всё ещё лежавшим на кровати, и несколькими уверенными движениями плотно затянул его вокруг запястий. Прохладная кожа ремня служила твёрдым напоминанием о его беспомощности. — Тебе не нужны руки. Ты возьмёшь всё, что я тебе дам. А теперь, — он положил свои большие ладони на бёдра Шейна; хватка была властной, направляющей. — Скачи на члене. Покажи мне, как хорошенечко выебанный воришка забирает свою награду. Связанный и совершенно открытый, Шейн почувствовал, как его накрывает новая волна головокружительного возбуждения. Он был так наполнен, так основательно использован — и всё же приказ разжёг отчаянную потребность подчиниться и угодить. Прикусив губу, он нерешительно приподнялся; скольжение было мучительно медленным, и каждый сантиметр толстого члена Ильи тёрся о его сверхчувствительные стенки. Затем он опустился обратно, и из его горла вырвался низкий стон, когда он снова принял Илью до самого конца. — Вот так, — поощрил Илья. Его голос скользнул хриплой лаской. Он не подавался вверх и не забирал контроль. Он просто держал Шейна за бёдра, позволяя ему самому задать ритм. Его светлые глаза горели напряжением, пока он ловил каждую микрореакцию, мелькающую на лице Шейна. — Не спеши. Прочувствуй всё. Ты так старался, чтобы это украсть… теперь наслаждайся. Стыд и экстаз боролись внутри Шейна, но экстаз выигрывал с разгромным счётом. Он начал двигаться по-настоящему, найдя медленный, перекатывающийся ритм, позволяющий глубоко опускаться при каждом движении вниз, втираясь в твёрдый жар паха Ильи. Угол был другим, более глубоким, и каждое погружение с поразительной точностью задевало его простату. Его стоны становились громче, всё менее сдержанными — красивыми и жалобными в тишине номера. Илья смотрел, не отрываясь. Его взгляд жадно впитывал это зрелище: Шейн — связанный, раскрасневшийся, носящий украденное джерси как знак позора, — скакал на его члене с неловкой, искренней отчаянностью, которая была эротичнее любого искусного соблазнения. Белая ткань, пропитанная их потом, липла к груди Шейна; на спине ROZANOV и 81 были туго натянуты. — Посмотри на себя, — выдохнул Илья и впился большими пальцами в острые тазовые косточки Шейна. — Моё имя на твоей коже. Мой член в твоей заднице. Ты — ходячее место преступления, зайчик. Он подался вперёд, понизив голос до заговорщицкого шёпота: — Это лучше, чем твои руки? Когда ты был один и нюхал мою одежду… тебе когда-нибудь было так хорошо? Шейн медленно покачал головой, и на его ресницах заблестели слёзы переполнявшего его удовольствия. — Н-нет… никогда… — Конечно нет, — сказал Илья, и по его губам скользнула довольная ухмылка. Он отпустил одно бедро Шейна и поднял руку к его груди. Пальцы безошибочно нашли затвердевший сосок под влажной тканью джерси и сжали его, перекатывая между пальцами. Шейн вскрикнул, выгнув спину дугой; его ритм сбился. Ощущение било как электрический ток — резкий разряд болезненного наслаждения пронзил его и без того напряжённый член. — Тебе нравится? — спросил Илья, хотя это и не был вопрос. Он сжал второй сосок через ткань, мягко выкручивая его. Шейн заскулил; бёдра замерли, тело само потянулось навстречу прикосновению. — Такой чувствительный. Каждая часть тебя так сильно жаждет меня. Он наклонился ближе, и его горячее дыхание коснулось горла Шейна. — Тогда, раз уж ты так любишь мой запах, — свободной рукой он собрал край джерси на груди Шейна и потянул ткань вверх. — Кусай, — скомандовал он тоном, не допускающим возражений. Ошеломлённый, Шейн подчинился. Он зажал зубами пропитавшуюся потом, мускусную ткань, и вкус соли и Ильи накрыл с головой его чувства. Это было самым постыдным, что он когда-либо делал, — и от этого его тело судорожно пульсировало, сжимаясь вокруг члена внутри него. — Хороший мальчик, — промурлыкал Илья. Теперь, когда ткань больше не мешала, у него был прямой доступ к груди Шейна. Он опустил голову и взял в рот напряжённый, розовый сосок. Шейн закричал, сжимая джерси зубами, и эта вибрация превратилась в приглушённый, надломленный всхлип. Влажное тепло рта Ильи, шероховатое касание зубов и тянущее всасывание — это было слишком, перегруз ощущений, сведённых в одну-единственную, сверхчувствительную точку. Илья щедро уделял внимание то одному соску, то другому — покусывал, сосал, облизывал, — пока другая его ладонь оставалась якорем на бедре Шейна, незаметно подталкивая его двигаться. Шейн пытался. Боже, он правда пытался. Но он начинал рассыпаться — движения становились беспорядочными, мелкими прерывистыми толчками и дрожащими попытками приподняться. Он был как марионетка с оборванными нитями, полностью управляемая тем наслаждением, которое Илья выжимал из его тела. Разум был пуст — сплошной белый шум, наполненный запахом джерси во рту, ощущением влажных губ на груди и неумолимой, плотной наполненностью внизу. Илья оторвался от его груди, оставив оба соска красными, влажными и болезненно торчащими. Он поднял взгляд на лицо Шейна — на слёзы, прокладывающие дорожки через румянец на щеках, на помутневший, опустошённый взгляд. В животе Ильи осело тёмное собственническое удовлетворение. — Ты совсем расклеился, — пробормотал Илья; его голос был густым от восхищения и похоти. Он протянул руку и провёл большим пальцем по нижней губе Шейна, чуть вытягивая край джерси из его зубов. — Такой красивый, вусмерть упившийся членом, мой милый разбитыш. Хочешь ещё? Шейн смог выдавить лишь слабый, дрожащий вздох. Слова были ему не под силу. Он мог только кивнуть, сделав небольшое судорожное движение, умоляя одними глазами. Илья понял. Его ладони снова легли на бёдра Шейна — и на этот раз он взял контроль в свои руки. Он начал поднимать и опускать Шейна в ровном, мощном ритме, полагаясь на собственную силу, выёбывая тугую, охотно принимающую жаркую тесноту. Ритм, который задал Илья, был беспощадным. Он использовал хватку на бёдрах Шейна, лишённых всякой опоры, двигая его вверх и вниз словно поршень, вгоняя свой член глубоко с каждым толчком и полностью контролируя темп. Шейн теперь был всего лишь сосудом — прекрасным, расстроенным инструментом, на котором играли на пределе. Чрезмерная стимуляция жгла под кожей, как оголённый провод: каждое скольжение вниз и каждый толчок высекали новые, шокирующие всплески ощущений, давно стёршие грань между болью и удовольствием. — Чувствуешь? — прорычал Илья; его дыхание теперь сбивалось на рваные вдохи, на виске выступили капли пота. Пресс напрягался от усилия, с которым он удерживал ритм и вес Шейна. — Как твоё тело пытается удержать меня? Оно всасывает меня… умоляет об этом. Он особенно жёстко насадил на себя Шейна, втираясь пахом по плотному кругу. — Хочешь кончить ещё раз, да? Даже когда у тебя уже ничего не осталось. Твоё ненасытное тело всегда хочет от меня ещё. Шейн мог лишь стонать сквозь зажатое во рту джерси, — один сплошной, приглушённый вой. Его трясло по-настоящему: мышцы дрожали от изнеможения и запредельного возбуждения. Внутри нарастал ещё один оргазм, но он ощущался иначе — глубже, не сосредоточенным в члене. Это было как нарастающее давление в самой сердцевине тела, пугающее и вместе с тем неизбежное. Илья заметил перемену в его взгляде — эту растерянную панику. Он замедлился, не прекращая движения, переходя к глубокому, втирающему перекату бёдер, оказывающему постоянное, невыносимое давление на простату Шейна. Он наклонился вперёд, прижав губы к его покрытому испариной виску. — Отпусти, — прошептал он. Приказ прозвучал как жаркое, тёмное обещание. — Я знаю, что ты можешь. Я это чувствую. Отпусти себя для меня, зайчик. Покажи, насколько ты разрушен. Кончи для меня, как идеальная шлюха, которой ты и являешься. Это разрешение, эта развращающая поддержка разбили последние остатки контроля Шейна. Давление достигло пика и прорвалось — не как привычная пульсирующая разрядка в члене, а как резкий, ошеломляющий поток, поднявшийся из самой глубины его тела. Пронзительный крик вырвался из горла Шейна, когда он кончил; тело судорожно сжалось на коленях Ильи. Но на этот раз это было не густое излияние молочного цвета, как раньше. Из его выжатого, напряжённого члена хлынула прозрачная жидкость — не моча, а отчаянная, водянистая капитуляция, идущая горячими, беспомощными толчками на его собственный живот и на живот Ильи, насквозь пропитывая натянутую между ними ткань джерси и простыни. Его тело выжимало из себя всё — финальную, унизительную демонстрацию абсолютного экстаза, когда уже нечего было дать. Шейн рыдал; звук был грубым и сорванным, пока эта разрядка, казалось, всё никак не иссякнет — спровоцированная беспощадной стимуляцией и полной психологической сдачей. Он обмяк, повиснув вперёд, совершенно обессиленный; лоб уткнулся в плечо Ильи, а джерси наконец выскользнуло из его расслабленного рта. Его трясло от отголосков — мелкая, непрерывная дрожь прокатывалась по всему телу. Илья держал его всё это время, не отпуская. Его собственные движения замерли; руки обхватили спину Шейна, поддерживая его. Из груди Ильи вырвался долгий, прерывистый стон — бёдра сделали ещё несколько финальных, неглубоких толчков в жаркую тесноту, прежде чем сорваться за Шейном. Его разрядка хлынула глубоким, пульсирующим выбросом, наполняя Шейна, присваивая себе то пространство, которое тело Шейна только что так бурно сдало. Он крепче прижал Шейна к себе, уткнувшись лицом в изгиб его шеи, дыша тяжело и неровно. Долгое мгновение было слышно лишь их прерывистое дыхание и далёкий городской гул. Воздух был насыщен густым запахом секса, пота и слитым воедино ароматом джерси. Медленно и осторожно Илья просунул руку за спину Шейна и расстегнул ремень. Он позволил тому соскользнуть, затем аккуратно потянул руки Шейна к себе и начал мягкими, круговыми движениями на запястьях, возвращать в них чувствительность. Шейн не двигался, просто прижимался к нему, полностью измождённый; слёзы подсыхали на его щеках. Не говоря ни слова, Илья переместил их. Он вышел из него с тихим, влажным звуком, от которого Шейн вздрогнул, а затем уложил его на сухую сторону кровати. Шейн инстинктивно перевернулся на бок; по телу пробежала дрожь, когда прохладный воздух коснулся влажной кожи. Илья исчез в ванной. Шейн услышал шум льющейся воды. Он закрыл глаза, проваливаясь в онемевшее, выжженное пространство — за пределами мыслей и стыда. Тёплая, влажная ткань коснулась внутренней стороны бедра. Глаза Шейна дрогнули и приоткрылись. Илья стоял на коленях рядом с кроватью; в приглушённом свете его лицо было нечитаемым. С неожиданной нежностью — такой резкой после жёсткого, выматывающего доминирования последнего часа — он принялся приводить Шейна в порядок. Он вытер скользкие доказательства капитуляции с его живота и бёдер, двигаясь мягко и сосредоточенно. Он был осторожен и тщателен. Закончив, он небрежно швырнул ткань в сторону ванной и встал. Он стянул промокшее, пропитанное их запахом джерси с обмякшего тела Шейна. Тот издал тихий протестующий звук, жалко потянувшись за тканью. — Шшш, — пробормотал Илья; его голос был низким, успокаивающим рокотом в тишине номера. Он собрал джерси в комок, сложив его бережно, словно держал в руках что-то хрупкое, и аккуратно отложил на угол кровати. Потом сходил в ванную за чистым, мягким полотенцем, согретым под тёплой струёй воды, и накрыл им дрожащее тело Шейна, осторожно подоткнув ткань вокруг плеч. Он забрался в постель позади него, и его большое тело с естественной, защитной лёгкостью обвилось вокруг Шейна, притягивая его к надёжному, уютному теплу своей груди. Одна рука скользнула под шею Шейна, став живой подушкой, а другая собственнически обхватила талию; большая ладонь распласталась на животе с тем же весом — одновременно властным и утешительным. Дрожь Шейна постепенно сходила на нет — не только от тепла, но и от глубокого чувства безопасности, уступив место тяжёлой, расплавляющей до самых костей неге, которая ощущалась заслуженной. Тепло тела Ильи медленно проникало в него — заземляющая, возвращающая к реальности опора, удерживающая гораздо прочнее любой фантазии. Спустя какое-то время, когда огни города за окном расплылись в мягкое свечение, Илья заговорил — его голос вибрацией прошёл вдоль позвоночника Шейна. — Больше никакого воровства. Это был не приказ, а констатация факта с оттенком тёплого веселья. Его рука лениво описывала круги на животе Шейна. — Мой экипировщик уже начинает загоняться. Думает, что впадает в маразм, — с его губ сорвался тихий смешок. — Я не могу взять это на свою совесть, зайчик. Это плохо для морального духа команды. Тишина, которая повисла после, была глубокой и уютной — словно живое существо, сотканное из общего дыхания и измождённых тел. Шейн едва заметно пошевелился, разворачиваясь в кольце рук Ильи, пока не смог уткнуться лицом в тёплую впадину его шеи. Он вдохнул — не украденный запах пота и матча, а чистый, после душа, аромат его кожи с едва уловимым шлейфом его собственного шампуня. Так было лучше. По-настоящему. Спустя мгновение он приоткрыл один глаз, и его взгляд скользнул по полутёмному номеру, задержавшись на белом джерси, лежавшем на углу кровати — аккуратно сложенном, запятнанном и, без сомнения, славно использованном сегодня. — Тогда… — голос Шейна был тихим, охрипшим шорохом у кожи Ильи. Он придвинулся ближе, будто искал в этом смелости. — Можно мне… оставить вот это? На память о сегодняшнем вечере? Илья на секунду замер. Потом из его груди вырвался низкий, тёплый смешок, вибрацией отдавшийся в костях Шейна. Он наклонил голову, прижимаясь поцелуем к виску Шейна, затем оставил ещё один — в уголке его глаза, ощущая солёный привкус подсохших слёз. Он отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть на него сверху вниз. Глаза Шейна были широко раскрыты — тёмные и невозможно невинные на его измученном лице. Он просил самый развратный трофей, какой только можно представить, с той же простотой, будто спрашивал про стакан воды. В груди Ильи вспыхнула новая волна тепла — нежная и собственническая. — Боже мой, ты безнадёжен, — пробормотал Илья, большим пальцем медленно поглаживая яблочко щеки Шейна. — Ты что, собираешься построить святилище? Будешь зажигать свечи? Это жесть как крипово, капитан. Шейн простонал — в этом звуке было и смущение, и удовольствие, — снова уткнувшись пылающим лицом в шею Ильи. Но губы тронула маленькая, едва заметная улыбка, скорее ощутимая, чем видимая. — Заткнись. — Да, можешь оставить, — сказал Илья. Его лицо озарила медленная, расслабленная улыбка, пока он заправлял прядь влажных волос за ухо Шейна. Его тон смягчился — поддразнивание уступило место чему-то более серьёзному, хотя в глазах всё ещё поблёскивал огонёк. — Но если ещё хоть один репортёр спросит, боюсь ли я таинственного «Похитителя Джерси», я скажу им, что преступник задержан. Что его задница — просто загляденье, и есть проблема с тем, что он любит обнюхивать, но в данный момент находится под домашним арестом — в моей постели. Шейн улыбнулся ещё шире, уткнувшись в его шею. — Ужасная история. — Зато правда, — просто ответил Илья и поцеловал его в макушку. — Спи, воришка. — Приказ капитана? Илья выдохнул тихий смешок, и тёплый поток воздуха коснулся волос Шейна. Он крепче обнял Шейна за талию, притягивая его ещё ближе, пока между ними не осталось ни миллиметра пространства. Его губы скользнули по краю уха Шейна, когда он ответил низким, ласковым рокотом с едва уловимой ухмылкой: — Да, — пробормотал он. — Приказ капитана.