Рождественское чудо

Год спустя

      Утро было ужасным. Вставать пришлось ни свет ни заря, чтобы в этот треклятый праздник попасть на работу как можно раньше и освободиться как можно скорее. Юнги ненавидел ранние подъёмы, от которых всё тело будто наливалось свинцовой тяжестью. Ненавидел давку в переполненном метро, где от каждого второго несло дешёвым парфюмом и праздничным настроением. Ненавидел этот вездесущий, назойливый шум торжества: оглушительный гул толпы, приторно-сладкую музыку из каждого утюга, яркие, режущие глаз обёртки, вывески и эти бесконечные ёлки на каждом шагу, будто город подхватил какую-то пёструю, мигающую проказу.       Хотя…       Ровно год назад, совершенно неожиданно для самого себя, он полюбил Рождество.       Потому что именно в этот день ему посчастливилось встретить самого необычного, такого нелепого, но самого невероятного человека на всей этой проклятой планете. Он встретил Чимина. И с той самой ночи, когда он остановился на праздничной площади всего на миг, зацепив взглядом одинокую, плачущую фигурку в разноцветных варежках, жизнь его медленно, но неотвратимо поменяла свою орбиту.       Теперь за спиной был целый год. Год разговоров за чаем, когда пар от чашек смешивался с тихими словами и долгими, комфортными паузами. Год походов в пустые кинозалы на утренние сеансы, где они были единственными зрителями и могли обсуждать фильм шёпотом, не боясь помешать другим. Год тёплых вечеров на том самом потёртом диване, под мягким пледом, где Юнги позволял себе расслабиться и просто молчать, слушая, как Чимин читает вслух отрывки из любимых книг. Он даже несколько раз оставался ночевать, просыпаясь от тихого мурлыканья кота и вида спящего Чимина, свернувшегося калачиком на другом конце дивана, с книгой, упавшей на грудь. И каждый из этих моментов, таких простых и таких значимых, привязывал его к этому человеку всё сильнее.       Да, он всё так же не любил толпу, шум и эту праздничную суету. Но теперь у него был свой личный островок спокойствия и тихого счастья. И ради того, чтобы сегодня вечером снова очутиться в той самой маленькой квартирке, где пахло книгами и фруктовым чаем, где его ждала мурлыкающая радость, и где жил человек, от одного взгляда на которого каменное сердце Юнги превращалось в сладкую вату, он был готов пережить хоть десяток таких утр.       На самом деле, сегодня он собирался сделать ещё один, гораздо более серьёзный шаг в их… отношениях? Да, они были друзьями — так это называлось, по крайней мере. Они виделись часто, и казалось, за этот год узнали друг о друге всё: привычки, страхи, любимые книги и даже то, как каждый из них молча переживает плохой день.       Но… этого было мало. С каждым днём Юнги понимал это всё отчётливее, с той же ясностью, с какой раньше констатировал своё отвращение к толпе. Этот нелепый человек в разноцветных носках давно перестал быть просто другом. Он стал точкой отсчёта, тихой гаванью, тёплым светом в окне, к которому хотелось возвращаться. Юнги хотел касаться его не как приятеля — случайным похлопыванием по плечу. Его касания жаждали иной формы: чтобы пальцы сплетались с его пальцами, чтобы ладонь лежала на его щеке, чтобы можно было чувствовать биение его сердца не через три слоя ткани.       Его хотелось целовать, чёрт возьми. Тихо, на кухне, пока кипит чайник. Или не тихо, срывая с него его треклятые огромные толстовки и свитера, в которые Чимин кутался даже летом, чем доводил Юнги до молчаливого бешенства и мыслей о том, чтобы попрятать половину его гардероба, лишь бы увидеть наконец линию его плеч, изгиб ключиц под кожей.       Да уж. Работа сегодня явно не клеилась. Все мысли Юнги, обычно точные и сосредоточенные, были целиком и полностью захвачены Чимином. Он прокручивал в голове сотни вариантов, как тот отреагирует. Испугается? Смутится до потери дара речи? Или, что хуже всего, вежливо отстранится, не желая разрушать их «дружбу»? А ещё больше Юнги мучил вопрос, чёрт возьми, как он сам справится с этим признанием. Как выговорит эти слова, которые клокотали внутри уже несколько месяцев, но на языке казались такими чужими и неловкими. Он, привыкший к прямолинейности, сейчас чувствовал себя как мальчишка перед первым свиданием: нервно, неуклюже и до жути уязвимо.       И уйти пораньше, конечно же, не вышло. Юнги проклинал своего начальника, эту бессмысленную работу, всех этих тупых, счастливых людей, которые неспешно прогуливались по ярким улицам, заставляя его петлять и лавировать между ними, как гонщик на трассе. Каждая секунда задержки жгла его изнутри. Он мчался, чтобы быстрее спуститься в метро, быстрее пронестись в его душной тесноте, быстрее выскочить на знакомой станции и наконец-то увидеть того, кем были заняты его мысли весь этот бесконечный день — да и чего уж там, весь последний год.       Вырвавшись из метро на холодный вечерний воздух, Юнги почти бегом ринулся по направлению к той самой площади, где ровно год назад впервые увидел Чимина. Улицы, как и тогда, сияли мишурой, ёлки слепили глаза, а из каждого угла доносилась та же самая противная музыка. Но сегодня Юнги этого не замечал. Он продирался сквозь праздничную толпу, видя её как размытое, шумное пятно, пока его взгляд вдруг, почти на уровне инстинкта, не выхватил из этого пёстрого потока яркое пятнышко — знакомую шапку со съехавшим набок помпоном.       Юнги резко затормозил, почувствовав, как сердце его на миг замерло, а потом заколотилось с новой, бешеной силой.       Чёрт.       В него тут же кто-то врезался сзади, но стоило недовольному прохожему поднять взгляд и встретиться с ледяным, гневным взглядом Юнги, тот мгновенно ретировался, пробормотав извинения. Юнги же просто продолжил стоять в самом центре людского потока, не обращая на него внимания. Весь его мир сузился до одной точки. До его Чимина.       Который, очевидно, тоже искал его в толпе. Он стоял, слегка приподнявшись на носках, и его взгляд беспокойно скользил по лицам прохожих. И вот он повернулся в его сторону. Их взгляды встретились, и даже через это расстояние Юнги увидел, как всё лицо Чимина буквально вспыхнуло. На его губах расцвела широкая, сияющая улыбка, которая за год стала для Юнги главным источником тепла. Глаза Чимина заблестели так, что, казалось, могли затмить все рождественские гирлянды вокруг. И всем своим существом, всем телом он развернулся к Юнги, как цветок поворачивается к солнцу.       Так они и стояли, застывшие в самом сердце праздничного водоворота. Оглушительный гул улицы, смех, музыка — всё это растворилось, превратилось в белый шум. Жизнь бежала мимо, обтекая их, как вода обтекает два камня в бурном ручье. А они просто смотрели друг на друга — неотрывно, жадно, будто пытаясь за долю секунды впитать всё, что накопилось за этот долгий день разлуки.       Наконец Чимин сделал к нему первый, робкий шаг, и этого оказалось достаточно. Юнги сорвался с места, стремительно преодолевая разделяющее их расстояние, рассекая толпу грубоватыми движениями плеч.       — Чимин-а.       — Хён!       Они выпалили это одновременно. Чимин рассмеялся, так звонко, смущённо, отчего всё его лицо стало ещё моложе и беззащитнее. Юнги в ответ лишь фыркнул, но в его глазах, он был уверен, отразилась редкая, но тёплая усмешка.       — Долго ждал? — спросил Юнги, подходя вплотную и поднося тыльную сторону ладони к его покрасневшему от холода носу. Кожа была ледяной. — Замёрз совсем.       — Вовсе нет. Я просто соскучился, — ответил Чимин, и в его голосе не было ни капли лукавства, лишь чистая, простая правда. — Не мог ждать ещё дольше.       Он смотрел на Юнги открыто, так ярко и безоговорочно счастливо, что у того в горле вдруг встал ком. Юнги сглотнул, чувствуя, как нервная дрожь пробегает по всему телу. Возможно, он никогда не умел подбирать правильные моменты. Но, чёрт возьми, сейчас казалось, что именно этот момент был создан специально для них.       — Чимин-а…       — Хён, — снова в унисон с ним произнёс Чимин, но вдруг потупил взгляд. Его щёки залились таким густым румянцем, что уже явно было не из-за мороза. Он как-то неловко, неуверенно сжал пальцами край пуховика Юнги, будто ища в нём какую-то опору. — Я… я хотел сказать тебе кое-что.       Слова Чимина вырывались сбивчивым, торопливым потоком, будто он боялся, что если остановится, то смелости больше не хватит. Он не смотрел Юнги в глаза, его взгляд блуждал где-то между молнией на его куртке и собственной рукой, сжимавшей тёмную ткань так, что костяшки пальцев заметно белели.       — Я… хён, я… я так счастлив, что ты появился в моей жизни и принял меня со всеми моими странностями, и… — Он сделал короткий, судорожный вдох. — Но… но кажется, я ещё более неправильный, чем даже сам осознавал.       Юнги замер, не дыша. Каждая клетка его тела была напряжена до предела, слушая этот сбивчивый, испуганный шёпот. Он видел, как дрожит нижняя губа Чимина, как его ресницы, усеянные тающими снежинками, нервно вздрагивают.       — И… и я пойму, если после этого ты не захочешь меня даже видеть, — голос Чимина предательски дрогнул, и он наконец рискнул поднять на Юнги быстрый, полный животного страха взгляд, — но… но молчать уже больше нет сил. Я… хён, я… я кажется… влюблён в тебя…       Последние слова он выдохнул почти беззвучно, и тут же опустил голову, будто ожидая удара. Вся его фигура — от съехавшей набок шапки до плеч, сгорбленных под тяжестью признания, — кричала о такой жгучей уязвимости, что у Юнги внутри что-то остро и болезненно сжалось. Этот чудик... Этот невероятный, смелый, глупый и такой любимый чудак.       Вместо слов, которые вертелись у него на языке весь день, вместо запланированной речи, Юнги действовал на чистом инстинкте. Он резко, но очень осторожно высвободил край куртки из замёрзших пальцев Чимина и взял его лицо в свои ладони. Кожа его была ледяной, но щёки буквально пылали под его пальцами.       — Замолчи, — прошептал он хрипло, но в его голосе не было ни капли злости или отвращения. — Просто… помолчи хоть секунду.       И прежде чем Чимин успел что-то понять, испугаться ещё сильнее или начать извиняться и оправдываться, Юнги наклонился и прижался к его холодным, дрожащим губам своими.       Это не был глубокий, жадный поцелуй. Это было мягкое, нежное прикосновение: тёплый выдох в ледяной воздух, сдерживаемая ласка, которая говорила больше тысячи слов. Юнги осторожно обнял Чимина, одной ладонью легонько придерживая его за шею, а другой рукой прижимая к себе за спину. Он мягко водил губами по его губам, пытаясь согреть их, растопить лёд смущения и страха. Притягивая Чимина всё ближе, чувствуя, как его тело вначале окаменело от шока, а потом медленно, судорожно начало расслабляться.       Чимин с тихим всхлипом уцепился за рукава его куртки, его пальцы впились в ткань так крепко, будто это была единственная связь с реальностью. И с каждой секундой он, казалось, всё отчётливее терял точку опоры, но не физическую, а ту внутреннюю, что годами держала его в тихом, безопасном одиночестве. Она таяла под этим теплом, под этим простым, понятным и таким невероятным прикосновением. Юнги чувствовал это — чувствовал, как дрожь в его теле постепенно менялась от нервной на какую-то иную, более глубокую и волнующую.       Вдруг где-то сверху, в тёмном небе, раздался оглушительный грохот фейерверка — первый залп праздничного салюта. Чимин вздрогнул в его руках, всем телом подавшись назад. Юнги мягко оборвал поцелуй, но не отпустил его, а тут же прижал ещё крепче к себе, чтобы тот мог уткнуться лицом в его плечо, спрятаться от внезапного шума.       И тогда, пользуясь этим грохотом, заглушавшим весь мир, Юнги наклонился к самому его уху. Губы почти касались холодной кожи. Как же так оказалось, что его милый, застенчивый Чимин-а был в сто раз смелее его самого? Но... теперь черёд был за ним:       — Я тоже, — выдохнул он прямо в ухо, чувствуя, как тело в его руках вздрогнуло чуть сильнее от этих слов. — Я тоже… в тебя влюблён.       Чимин замер в его объятиях. А потом резко, с неожиданной силой, вырвался. Он отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть Юнги в лицо. Его глаза были широко раскрыты, в них отражались разноцветные вспышки с неба — рубиновые, изумрудные, золотые. Он смотрел, будто видел его впервые, и в то же время будто наконец-то узнал его среди тысячи лиц.       Потом он всхлипнул, буквально всем лицом, и вдруг улыбнулся. Такой ослепительной, сияющей улыбкой, что она мгновенно затмила салют в небе. Он кинул всего один быстрый взгляд наверх и… потянулся к Юнги сам. Без страха, без колебаний. И когда их губы снова встретились, в этот раз под грохот праздничного салюта, поцелуй был уже другим: уверенным, полным взаимного понимания и такой долгожданной, взаимной любви.       Салют бушевал в небе, заливая их мигающим светом, но под этим неистовым небосводом они нашли свой собственный, тихий мирок. Чимин, забыв о стеснении, прижимался к Юнги всем телом, а тот просто держал его крепко, надёжно, пряча лицо в мягких волосах под смешной шапкой. Все страхи, все одинокие вечера и пустые праздники остались в прошлом, растворившись в тепле этого объятия. Они стояли посреди всеобщего ликования, но их маленький мир, наконец обретший целостность, был куда ярче любого фейерверка.       И когда салют стих, а на щеках у Чимина остались лишь влажные следы от слёз счастья, Юнги, не говоря ни слова, взял его за руку. Их пальцы сплелись сами собой, легко и естественно, будто были созданы именно для этого. И они медленно пошли домой. Туда, где ждал тёплый чай, мурлыкающий кот и их общая, только что начавшаяся жизнь. Впереди была не просто ночь, а всё их будущее, и каждый шаг по хрустящему снегу чувствовался как первая строка новой, самой важной главы.