Покупка

Прошло две недели. Две недели странного, хрупкого, натянутого как струна сосуществования. Дом Алёны перестал быть просто стерильным пространством — в нём появились следы жизни, осторожные и пугливые. Запах чужого шампуня в гостевой ванной. Отпечаток пальцев на холодильнике. Тихий скрип паркета под босыми ногами в три часа ночи, когда Женя, мучимая кошмарами, выходила на кухню за водой. Алёна наблюдала. Всегда наблюдала. Через камеры системы безопасности, скрытые, разумеется, оставленные приоткрытыми двери, краем глаза во время редких совместных обедов. Она видела, как Женя, оставшись одна, не плакала. Она замирала. Сидела на полу в своей комнате, обхватив колени, и смотрела в одну точку, словно пытаясь стать невидимой, раствориться в стенах. Иногда она рисовала — карандаши и блокнот были выданы, как и обещали. Алёна тайком листала эти листы. Там не было цветов или пейзажей. Там были сюрреалистичные, пугающие наброски: переплетенные цепи, принимавшие форму рук; лица с пустыми глазницами; одинокий силуэт у огромного окна, за которым кишели безликие тени. Талант был очевиден, искалеченный, но живой. Их взаимодействие строилось на серии коротких, резких приказов и молчаливого подчинения. «Женя, принеси мне чай. Зеленый, семьдесят градусов». «Женя, убери в гостиной. Пыль на полках». «Женя, не смотри на меня так». Женя выполняла. Всегда. Но в её молчании была сталь. Она не говорила лишнего, не задавала вопросов, её «поняла» звучало как «иди к черту». И каждый вечер, ровно в девять, Алёна приходила в её комнату. Ритуал проверки. Ритуал утверждения власти. Она садилась на кровать, брала руку Жени, изучала браслет, потом — ладонь, линии на ней. Потом — прикосновение к лицу, к шее, к волосам. Всегда разное, всегда неожиданное. Женя терпела, стиснув зубы, глядя в стену. Её тело было напряженным, холодным под пальцами Алёны. Иногда Алёна заставляла её смотреть на себя. И тогда в зелёных глазах она видела не только ненависть, но и жгучее, невыносимое любопытство. Кто она? Чего хочет на самом деле? Это любопытство было первым слабым лучом в ледяной скорлупе. Конфликт назрел закономерно. Поводом стал пустяк. Алёна, вернувшись после тяжелого дня, когда сорвалась сделка, ключевой инвестор отказался в последний момент, застала Женю в кабинете. Та не трогала компьютер, не открывала ящики. Она просто стояла у огромной книжной полки и читала корешок книги по архитектуре. Но факт нарушения правила «не входить в кабинет» был налицо. — Что ты здесь делаешь? — голос Алёны прозвучал тихо и оттого еще страшнее. Женя вздрогнула и медленно обернулась. — Я… смотрела на книги. — Я запрещала тебе заходить сюда. — Дверь была открыта. Я не трогала ничего. — Открыта — не значит приглашение. Ты перешла черту. Алёна подошла близко. От неё пахло дорогими духами, холодом улицы и яростью. Сегодняшняя неудача требовала выхода. Жертва была тут как тут. — На колени, — сказала Алёна. Женя замерла. — Что? — Ты слышала. На колени. Нарушение правил имеет последствия. Сегодня — это унижение. Прими свою вину. В глазах Жени что-то вспыхнуло и погасло. Та самая дрессированная покорность, вбитая палками и голодом, заставила её тело слабо дрогнуть. Но затем поднялась волна — красная, яростная, та самая, что обещала драться. — Нет, — тихо, но отчетливо сказала она. — Что? — Я сказала, нет. Я не встану на колени. Не за это. Я не украла, не сломала. Я посмотрела на книги! — её голос креп, поднимаясь до крика. — Бей меня, если хочешь! Как они били! Запри в комнате! Но на колени я не встану! Не перед тобой! Она выкрикнула это, и её всю затрясло. Это была не просто истерика. Это был прорыв плотины. Все унижения фабрики, «Moon Rabbit», этих двух недель молчаливого терпения — всё вырвалось наружу. Алёна, вместо того чтобы взорваться, застыла. Она видела эту боль. Видела, как она настоящая, первозданная. И внутри что-то перевернулось. Не жалость. Никогда. Но… уважение? Да. Мизерная капля уважения к этому упрямому, обожженному духу. — Хорошо, — неожиданно спокойно сказала Алёна. — Не на колени. Тогда наказание будет другим. Подойди ко мне. Женя, ещё кипящая от гнева и адреналина, недоверчиво шагнула вперёд. Алёна быстро, решительно взяла её за подбородок, заставив поднять голову. — Наказание — моё прикосновение. Сегодня ты не имеешь права отворачиваться. Будешь смотреть на меня. Понимаешь? И прежде чем Женя успела что-то понять, Алёна поцеловала её. Но не как в первый раз — печать, а с яростной, голодной агрессией, в которую выплеснулась вся её собственная злость на мир, на неудачу, на саму себя. Это был поцелуй-захват, поцелуй-битва. Она вцепилась пальцами в красные волосы, притягивая Женю ближе, кусая её губы, пытаясь силой проникнуть в её упрямо сжатый рот. И случилось неожиданное. Женя не оттолкнула её. Она ответила. Сначала это был просто рефлекторный толчок, затем — встречная волна такой же дикой, отчаянной ярости. Она вцепилась в рукав шёлкового халата Алёны, её пальцы впились в её плечи. Их поцелуй превратился в немую схватку, в смесь боли, гнева и странного, извращенного соединения. Они дышали друг в друга, их тела прижимались, оба одного роста, оба с равной силой отдавая и принимая этот неистовый напор. Первой оторвалась Алёна. Она отшатнулась, её карие глаза были огромными, губы опухшими, на щеке — царапина от случайно задетого ногтя. Она тяжело дышала. Женя стояла, опершись о книжный шкаф, её грудь вздымалась, зелёные глаза горели огнем, в котором уже не было чистого страха. Было потрясение. Было смятение. Было что-то, глубоко запрятанное и опасное. — Вот видишь, — хрипло проговорила Алёна, вытирая тыльной стороной ладони губы. — Ты можешь не подчиняться. Но ты всегда будешь реагировать. Потому что ты — моя. Даже в своём бунте. Убирайся. И закрой дверь. Женя молча, не спуская с неё взгляда, вышла. Алёна осталась одна, прислушиваясь к бешено колотящемуся сердцу. Этот поцелуй… он был не о власти. Или не только о ней. Он был о признании. Они увидели друг в друге равных в разрушении. Это было страшнее и соблазнительнее всего.

***

На следующий день атмосфера в доме изменилась. Не стала теплее. Стала… электрической. Женя перестала опускать глаза. Она смотрела на блондинку открыто, оценивающе, с вызовом. Алёна же, напротив, стала более сдержанной. Её приказы звучали тише, прикосновения во время вечернего ритуала — неожиданно нежнее. Однажды, заметив, как Женя потирает кожу под браслетом, она, нахмурившись, спросила: — Натирает? — Неважно, — буркнула Женя. — Сними. Дай сюда. Красноволосая с недоверием расстегнула браслет. Алёна взяла его, нашла в ящике тонкую, мягкую кожаную подкладку и аккуратно прикрепила её изнутри. — Попробуй теперь. Молчаливый жест заботы прозвучал громче любого приказа. Женя смотрела на свою щиколотку, потом на Алёну, ничего не понимая.

***

Переломным стал вечер, когда у Алёны случилась мигрень. Настоящая, адская, с аурой и тошнотой. Она почти не приходила с работы, бледная как смерть, едва добравшись до дивана в гостиной, легла, закинув руку на глаза, и застыла, стараясь не дышать. Женя, сидевшая в своей комнате, услышала странные звуки. Она вышла и увидела её. Властная, холодная Алёна лежала сжавшись в комок, беззащитная и жалкая. Инстинкт сказал — замри, жди, пока само пройдет. Другой, давно забытый инстинкт — что-то другое. Красноволосая медленно подошла к кухне, налила стакан воды, нашарила в аптечке таблетки от головной боли. Потом подошла к дивану. — Вода, — сказала она глухо. Алёна приоткрыла глаза, с трудом сфокусировав взгляд. — Выпей. И таблетку. — Не твое дело, — прошептала Алёна, но рука сама потянулась к стакану. Женя наблюдала, как она пьет, как глотает таблетку, как снова закрывает глаза с тихим стоном. И тогда Женя сделала нечто немыслимое. Она села на пол, у края дивана, спиной к нему. Не прикасаясь, не глядя. Просто сидела рядом, в тишине, как страж. Как будто охраняла её слабость от всего мира, в том числе, возможно, от себя самой. Алёна, сквозь боль, ощущала это присутствие. Это немое «я здесь». И эта тихая поддержка от того, кого она купила и пыталась сломать, пронзила её глубже любого поцелуя. Власть обернулась другой стороной — ответственностью. И странной, невысказанной связью. Она заснула. Когда проснулась через несколько часов, голова была ясной. На полу у дивана, свернувшись калачиком, спала Женя. Её красные волосы раскидались по полу, лицо в свете луны казалось детским и безмятежным. Кареглазая долго смотрела на неё. Потом осторожно, чтобы не разбудить, накрыла её пледом. Утром они не говорили об этом. Но за завтраком Женя вдруг спросила, не глядя в тарелку: — Почему ты вообще купила меня? Ведь ты могла купить кого угодно. Послушную, красивую, обученную. А купила проблему. Алёна отпила кофе, отводя взгляд в окно. — Послушные — скучные. Они как мебель. А ты… ты живая. Ты смотришь на меня так, будто видишь. И ненавидишь. Но видишь. Здесь, — она жестом обвела пустой пентхаус, — все меня либо боятся, либо хотят моих денег. Ты же просто… существуешь. И твоя ненависть честнее любой лести. — Это ужасная причина, — тихо сказала Женя. — Да, — согласилась Алёна. — Ужасная. Но моя. В тот же день случилось внешнее событие. В домофон позвонил мужчина. Не курьер, не служба доставки. Алёна, глядя на экран, увидела незнакомое лицо — азиатское, холодное, в дорогих очках. — Мисс Ниязбаева? Меня зовут господин Пак. Я представляю интересы прежних владельцев лота 447. Нам нужно обсудить некоторые детали контракта. Лично. Ледяной ком сжался в груди у Алёны. Она знала, что такие «контракты» иногда имеют скрытые пункты, откаты, дополнительные платежи. Или бывшие хозяева, почуяв, что товар попал в руки к богатой и неопытной покупательницы, решали выжать больше. — У меня нет времени, — холодно ответила она. — Это займет пять минут. Иначе… возможны проблемы с документацией на лот. И с его дальнейшим содержанием. Мы знаем ваш адрес. Прямая угроза. Алёна стиснула зубы. — Ждите внизу. Я спущусь. Она надела пальто, собираясь выйти, когда почувствовала на себе взгляд. Женя стояла в дверях гостиной, смертельно бледная. Она все слышала. — Это… они? — её голос был беззвучным шепотом. — Не твоя забота, — отрезала Алёна, но увидела в её глазах дикий, знакомый ужас — ужас фабрики и «Moon Rabbit». Эта тень прошлого накрыла их дом. — Не выходи, — вдруг сказала Женя. — Это ловушка. Они могут… — Они ничего не могут сделать в центре Сеула у моей квартиры, — сказала Алёна, но неуверенность прокралась в её голос. — Запри дверь. Никому не открывай. Даже мне, пока я не скажу кодовую фразу. — Какую? Алёна на мгновение задумалась, глядя на её испуганное зеленоглазое лицо, на эту смесь дерзости и беззащитности. В голове всплыло корейское словосочетание, точное и дразнящее. — Nappeun Goyangi, [Плохой котёнок] — сказала она четко, её карие глаза на миг смягчились. — Запомнила? Женя, не понимая, растерянно кивнула, повторяя про себя незнакомые звуки: — Наппын Гояни… Встреча внизу была короткой и неприятной. Господин Пак, улыбаясь тонкими губами, намекнул, что «содержание столь специфичного имущества» требует дополнительных ежемесячных выплат за «гарантии безопасности и отсутствие вопросов». Это был чистый рэкет. Алёна, глядя на него ледяным взглядом, который заставлял трепетать партнеров на переговорах, сказала: — Вы получили свою цену. Полную и окончательную. Если ваше лицо или голос когда-либо снова появятся в радиусе километра от меня или моего имущества, ваш «бизнес» получит такой уровень внимания со стороны налоговой и иммиграционной службы, что вы будете мечтать вернуться на ту фабрику, откуда вы берете свой «товар». Я покупаю не проблемы, а решения. И у меня есть деньги, чтобы превратить вас в проблему, которую решат другие. Вам понятно? Её тон, уверенность и явное знание деталей ошеломили вымогателя. Его улыбка сползла. Он что-то невнятно пробормотал и, кивнув, быстро ретировался к чёрному седану. Блондинка вернулась в пентхаус. Её руки слегка дрожали — не от страха, от ярости. Она набрала код, но дверь не открывалась. Внутри стояла тишина. — Женя, это я. Открывай. Молчание. Лишь тяжелое, приглушенное дыхание с другой стороны. — Женя, ты слышишь? Открой дверь. Это Алёна. Снова тишина, затем испуганный голос: — Скажи… скажи кодовое слово. Иначе не открою. Алёна с облегчением выдохнула. Она действовала правильно. — Nappeun Goyangi, — произнесла она устало, прислонившись лбом к холодной стали двери. За дверью наступила пауза. Слишком долгая. Потом прозвучал неуверенный, сбивчивый вопрос: — Ч-что? Что это значит? Я… я не расслышала тогда, не могу вспомнить… Алёну на секунду охватило раздражение, но оно тут же сменилось пониманием. Конечно. Женя не знает корейского. Для неё это были просто наборы звуков, стершиеся из памяти от страха. Она не могла быть уверена. — Это я, глупая, — сказала Алёна, стараясь, чтобы голос звучал узнаваемо, без присущей ей резкости. — Я сказала то самое слово. Nappeun Goyangi. Ты можешь открыть. Пожалуйста. Щелчок замка. Дверь отворилась не до конца, всё ещё на цепи. В щели показался испуганный зелёный глаз. Увидев одно лишь лицо Алёны, Женя с облегчением выдохнула, сняла цепь. Она стояла за ней, в руках зажав тяжёлую хрустальную пепельницу, как дубинку. Увидев, что за дверью никого больше нет, она опустила руку, и пепельница со звоном упала на пол, не разбившись. — Он ушёл? — спросила она хрипло. — Ушёл. Больше не придёт, — Алёна переступила порог и закрыла дверь на все замки. Красноволосая кивнула, и вдруг её ноги подкосились. Она медленно осела на пол в прихожей, обхватив голову руками. Алёна подошла и, после секундного колебания, опустилась рядом на пол. Не на диван, не в кресло. На холодный паркет, рядом. — Я… я не могла вспомнить. Я боялась, что это не ты… что это они заставили тебя сказать что угодно, — прошептала Женя в ладони. — Это нормально. Ты все сделала правильно. Ты молодец, — сказала Алёна неожиданно мягко, глядя прямо перед собой. — Что это значило? Твоё слово? — Женя наконец подняла заплаканное лицо. Светловолосая повернулась к ней. На её губах играла едва уловимая, усталая улыбка. — Nappeun Goyangi. Плохой котёнок, — перевела она, и в её голосе прозвучал тот самый упрёк, который выдавал не раздражение, а нечто обратное. Скрытую теплоту. Признание характера. — Потому что ты царапаешься, когда тебя берут на руки. Но всё равно приходишь, когда страшно. Женя смотрела на неё, не в силах понять, оскорбление это или… странный комплимент. Но в тоне Алёны не было злобы. — Спасибо, — наконец прошептала Женя. — За то, что не отдала. И за… за это слово. Даже если я его не поняла. — Пустяки, — сказала Алёна, глядя прямо перед собой. Их плечи почти соприкасались. — Для меня нет. Они сидели так в тишине, в полумраке прихожей. Две девушки, одна в дорогом пальто, другая в простой футболке, купленная и покупательница, жертва и тиран. И в этой тишине что-то окончательно сместилось. Враги поневоле, они только что стали сообщниками. Они защищали друг друга от внешней угрозы. Алёна — защитила Женю от прошлого. Женя — охраняла дом Алёны в её отсутствие, даже через барьер непонимания. — Я не хочу быть твоей вещью, — очень тихо сказала Женя, не поднимая головы. — А кем? — спросила Алёна, и в её голосе не было вызова, был искренний вопрос. — Не знаю. Но… не вещью. Пленником, может быть. Заблудившимся. Nappeun Goyangi, — она неуверенно, с чудовищным акцентом произнесла новые слова, и в её голосе прозвучала горькая ирония. Алёна молчала долго. Потом осторожно, как в самом первом ритуале, но без приказа, протянула руку и коснулась красных волос, спадающих на чужие колени. На этот раз Женя не вздрогнула. Она просто позволила. — Хорошо, — сказала Алёна. — Не вещь. Nappeun Goyangi. Пока. Это «пока» повисло в воздухе, но оно уже звучало не как угроза, а как обещание. Обещание чего-то нового, неизвестного и пугающего для них обеих. Их странная, грязная, начавшаяся с покупки история перешла на новый виток. И теперь у них было секретное слово, прозвище-маска, за которым можно было прятать растущую симпатию. Плохой котёнок. Упрёк и признание в одном флаконе. Идеальная формула для них обеих.