Покупка

После визита господина Пака в доме воцарилось хрупкое перемирие. Слово «Nappeun Goyangi» стало не только паролем, но и странной точкой отсчёта. Оно витало в воздухе, когда Женя, насупившись, отказывалась от супа, который Алёна велела доесть — Ешь, Goyangi, а то шерсть потускнеет. Оно звучало вполголоса, когда Алёна заставала её за рисованием в три часа ночи. — Плохие котята не спят, когда им говорят. Женя все ещё не понимала точного смысла, но улавливала интонацию — упрёк, лишенный злости, почти что игривый. Это сбивало с толку больше, чем прямая агрессия. Алёна, в свою очередь, обнаружила, что игра в одностороннее подчинение себя исчерпала. Приказы стали формальностью. Реальным вызовом стало другое — заставить эту «плохую кошку» сделать что-то не из страха, а… по собственной воле. Или хотя бы сделать вид, что это её воля. Однажды вечером Алёна не пришла на «ритуал». Женя, уже психологически приготовившаяся к ежевечернему вторжению в свое пространство, сначала ощутила облегчение, затем — тревогу. Что это? Новая тактика? Наказание молчанием? Она вышла из комнаты и обнаружила Алёну в гостиной. Та сидела на огромном диване, поджав ноги, а перед ней на кофейном столе лежали разбросанные листы с графиками и ноутбук. Но взгляд её был отсутствующим, уставшим до серости. — Что? — хрипло спросила Алёна, заметив её. — Ничего. Я… ждала, — пробормотала Женя, чувствуя себя идиоткой. — Сегодня выходной. У меня болит голова от цифр. Иди спать. Отказ был таким нехарактерным, таким человечески-слабым, что Женя заколебалась в дверях. Старый страх шептал: «Отойди, не провоцируй». Но что-то новое, колючее и непонятное, толкало вперёд. — Чай? — неожиданно для себя выпалила она. — Раньше… я иногда делала имбирный. От головы. Алёна подняла на неё удивленные карие глаза. — Ты умеешь? — Я не идиотка. Вскипятить воду и бросить туда корень может каждый, — огрызнулась Женя, уже жалея о своей инициативе. Уголок губ Алёны дрогнул. — Ну что ж. Действуй. Покажи свои кулинарные таланты. Женя ушла на кухню, чувствуя на себе взгляд. Она делала все медленно, тщательно, будто разминировала бомбу. Нашла имбирь, очистила, нарезала тонкими ломтиками, добавила ложку мёда. Руки не дрожали. Это было просто действие. Не приказ. Не ритуал владения. Просто… чай. Когда она поставила кружку перед Алёной на подставку, та посмотрела сначала на напиток, потом на неё. — Спасибо, — сказала Алёна просто, без привычной снисходительности или игры. И отпила. Поморщилась. — Крепкий. — Так и должно быть, — сказала Женя и, не зная, что делать дальше, собралась уходить. — Садись, — последовала команда, но на этот раз без давления. Просто констатация. — Если уж сделала, будь добра, посиди. А то я одна тут с этими бумагами сойду с ума. Красноволосая села на противоположный конец дивана, максимально далеко. Они молчали. Алёна пила чай, изредка щелкая мышкой. Женя смотрела в тёмное окно, где отражались их силуэты — два острова в море белого ковра и дорогого дерева. — Почему ты решила его сделать? — негромко спросила Алёна, не отрываясь от экрана. — Не знаю. Чтобы ты не умерла с голодухи тут. Без тебя мне еду кто носить будет? — съязвила Женя, но без прежней желчи. — Практично, — Алёна фыркнула. — Но неправда. Ты просто не могла пройти мимо чужой слабости. Потому что сама её боишься больше всего. Женя сжалась. Попала в точку. Она ненавидела, когда Алёна видела её насквозь. Но в этот раз в словах не было злорадства. Был… анализ. Констатация факта. — А ты? — рискнула Женя. — Ты тоже боишься? Своей… слабости? Блондинка закрыла ноутбук. Она откинулась на спинку дивана и закрыла глаза. — Я её отрицаю. Я построила жизнь так, чтобы её не было. Деньги, власть, контроль — это стены. Высоченные. Идиотская затея — купить живого человека, чтобы впустить его за эти стены… это был сбой в системе. — Сожалеешь? — голос Жени стал тише. — Нет, — Алёна открыла глаза и посмотрела прямо на неё. — Потому что оказалось, что стены были не снаружи. Они были внутри. И ты, со своим упрямством и этими… рисунками, начала в них бить. Трещины уже пошли. Это признание было настолько откровенным, что Женя онемела. Она видела эти «трещины» — в мягкости взгляда, в усталости позы, в том, как Алёна сейчас не пыталась её подчинить, а просто… говорила. — Я не специально, — глухо пробормотала она. — Знаю. Оттого и интересно. Ты не оружие. Ты… стихийное бедствие. Маленькое, красное. На этот раз Женя не нашла, что ответить. Они снова погрузились в тишину, но она была иной. Не враждебной и не тягостной. Она была насыщенной невысказанным. Алёна допила чай. — Не отравленный. На удивление. — Рада стараться, хозяин, — автоматически бросила Женя. — Перестань называть меня так, — сказала Алёна без раздражения. — Мне не нравится. — А как? — Алёна. Просто Алёна. На следующее утро на кухонном столе, рядом с тарелкой Жени, лежал тонкий учебник. «Корейский язык для начинающих. Визуальный курс». На первой странице было карандашом написано печатными буквами: «Nappeun = плохой. Goyangi = котёнок. Учи. Чтобы в следующий раз не забыла пароль. А.» Женя взяла книгу в руки, как артефакт с другой планеты. Это не был приказ. Это было… предложение. Возможность. Ключ не только от двери, но и к пониманию мира, в котором она теперь существовала. И к пониманию той, кто её купила. Она открыла первую страницу и, медленно пережевывая завтрак, начала читать. Их дни обрели новый ритм. Алёна уходила на работу или трудилась в кабинете. Женя занималась уборкой, теперь это было скорее рутиной, чем наказанием, рисовала, а потом садилась с учебником. Она повторяла звуки, коряво выводила палочки и кружочки азбуки хангыль. Иногда она ловила себя на том, что ждёт, когда Алёна вернется, чтобы спросить, как правильно прочесть то или иное слово. Но не решалась. Прорыв случился через неделю. Алёна вернулась рано, в отвратительном настроении. Что-то снова пошло не так в её безупречном мире финансов. Она сняла туфли, швырнула портфель в угол и прошла на кухню, где Женя как раз сидела над учебником. — Что ты мычишь? — раздраженно спросила Алёна, наливая себе воды. — Ничего, — Женя прикрыла книгу ладонью. — Учусь. — Чему? — Как сказать «у тебя очень скверный характер» по-корейски?, — парировала Женя, не поднимая глаз. Алёна, вместо того чтобы вспыхнуть, неожиданно рассмеялась. Коротко, хрипло, но искренне. — Ну что ж, учи. Потом скажешь. А пока отойди, мне нужно пространство, чтобы злиться. Но она не ушла. Она села на барный стул напротив и, подперев голову руками, просто смотрела в окно. Это была не та театральная слабость, как с мигренью. Это была настоящая, взрослая усталость от борьбы. Женя наблюдала за ней, и вдруг ей стало… неловко. Неловко за своё безопасное сидение здесь, в тепле, пока та, кто обеспечивает это тепло, ломает копья там, снаружи. — Чай? — снова предложила она, ненавидя свою предсказуемость. — Нет. Спасибо, — Алёна повернула к ней голову. — Просто… посиди. Молча. Если можешь. И Женя сидела. Молча. Она не рисовала, не читала. Просто существовала в одном пространстве с ней, позволяя той просто быть уставшей, не скрывая этого. Это было самым интимным из всего, что происходило между ними. Позже, когда Алёна, придя в себя, ушла в душ, Женя открыла учебник и нашла нужную главу. Она тренировалась до глубокой ночи, шепча слова про себя. На следующее утро, когда Алёна, уже собранная и холодная, как всегда за завтраком, протянула руку за кофе, Женя, не глядя на неё, четко и ясно, с ужасным акцентом, но правильно произнесла: — Alyona-ssi, onyl kibuni choajigil paramnida. [Алёна, надеюсь, у тебя сегодня настроение улучшится.] В воздухе повисла тишина. Алёна замерла с чашкой в руке. Она медленно опустила её, её карие глаза широко раскрылись от неподдельного изумления. Она не ожидала этого. Никак. Никогда. — Что… что ты сказала? — она попросила повторить, не веря своим ушам. Женя, покраснев до корней волос, повторила, сбивчиво, уже не так уверенно. Алёна продолжала смотреть на неё. И вдруг на её лице расцвела улыбка. Не привычная усмешка, не холодная гримаса, а настоящая, тёплая, слегка смущенная улыбка, которая на секунду сделала её похожей на обычную девушку, а не на сталелитейный пресс. — Спасибо, — тихо сказала она по-русски, словно это было их маленьким секретом. Это «спасибо» и эта улыбка ударили по Жене сильнее любого поцелуя или приказа. Её сердце бешено заколотилось. Она опустила глаза в тарелку, чувствуя, как жар разливается по щекам. Она добилась чего-то. Не подчинения, а реакции. Искренней, человеческой реакции. Цена этому была её уязвимость, её старание. Игра становилась опасной, потому что ставки больше не были абстрактными.

***

Вечером Алёна не просто пришла в её комнату. Она постучала. Слабый, почти вежливый звук. — Войдите, — сказала Женя, и её голос дрогнул. Алёна вошла. В руках у неё была не папка, а маленькая коробка. — На. Подарок. За прогресс в языке. Женя осторожно взяла коробку. Внутри лежали профессиональные графические карандаши, растушевки и альбом для эскизов дорогой, плотной бумаги. — Я видела твои рисунки, — сказала Алёна, глядя куда-то в сторону, будто признаваясь в чем-то постыдном. — Они… хорошие. Пусть будут инструменты получше. — Я… не знаю, что сказать, — пробормотала Женя, проводя пальцами по бархатной поверхности карандашей. — Не говори ничего. Просто… рисуй. Алёна повернулась, чтобы уйти, но Женя её окликнула. — Алёна. Та остановилась в дверях. — Почему? — старый, извечный вопрос прозвучал по-новому. Теперь это был не вызов пленника, а вопрос ученика к учителю. Или, может быть, кошки к человеку, который её приютил. Алёна обернулась. Её лицо было серьезным. — Потому что я хочу слышать, что ты думаешь. Не на языке жестов и гримас. А настоящими словами. Даже если это будут слова ненависти. И потому что… мне стало интересно, на что ты способна. Когда тебя не бьют и не голодают. Когда просто… дают карандаши. Она ушла, оставив Женю одну с подарком, который был больше, чем просто набор для рисования. Это было разрешение. Разрешение быть. Быть личностью, а не вещью. Быть Nappeun Goyangi — плохим котёнком с карандашами и учебником, который медленно, но верно учился понимать язык своего странного, жестокого, щедрого хозяина. И в этом изучении таилась новая, невероятная опасность — опасность понять её. А понять — значит, начать чувствовать что-то, что уже нельзя будет списать на страх или Стокгольмский синдром. Это была территория, куда ни одна из них не планировала заходить. Но они уже ступили на её порог.

***

Новые карандаши пахли древесиной и графитом — запахом возможностей. Женя поначалу касалась их с благоговением, как священных артефактов, боясь испортить безупречные острия. Она рисовала тихо, по ночам, будто создавала тайный дневник на языке линий и теней. Алёна больше не нарушала её уединения вечерними «ритуалами». Вместо этого иногда, проходя мимо открытой двери, она замедляла шаг, бросая беглый взгляд на склонившуюся над альбомом рыжую красную. Ничего не говорила. Просто шла дальше. Их общение теперь часто велось на ломаном корейском Жени, что придавало ему странную, церемониальную простоту. — Goyangi, ужин готов. — Alyona-ssi, здесь вода пролилась. Фразы были бытовыми, но в них сквозило что-то новое — невольное внимание друг к другу. Алёна начала оставлять на холодильнике заметки печатными буквами хангыль: «Молоко купила. Не забывай пить». Задания. Женя, скрипя зубами от усилий, писала ответы: «Поняла. Спасибо». Это был медленный, мучительный и совершенно добровольный танец двух людей, учащихся ходить заново. Однажды Женя нарисовала не абстрактные кошмары, а окно. То самое, огромное, в гостиной, с видом на ночной Сеул. Она изобразила его с фотографической точностью, а на стекле — слабый, едва уловимый отраженный силуэт. Не свой. Алёны. Сидящей в кресле с ноутбуком, сгорбленной и одинокой. Она не знала, зачем это сделала. И, конечно же, забыла альбом открытым на диване. Алёна нашла рисунок. Она стояла перед ним несколько минут, совершенно неподвижная. Когда она позвала, голос её был ровным, но в нём дрожала какая-то струна: — Женя. Иди сюда. Женя, предчувствуя взбучку за вторжение в приватность, бочком вышла из комнаты. Алёна указала на рисунок. — Это что? — Окно, — глупо пробормотала Женя. — Я вижу, что окно. Это я? Женя кивнула, не в силах вымолвить слово. — Почему? — Не знаю. Просто… увидела. Алёна взяла альбом в руки, рассматривая детали. — Ты видишь слишком много, — сказала она наконец, но не бросила альбом, а аккуратно положила его обратно. — Это… хорошо нарисовано. Слишком хорошо. Ты училась? — Раньше… немного. До того как приехала сюда. — А теперь можешь продолжать. Только… — она сделала паузу, подбирая слова, — не рисуй меня такой печальной. Это плохо для репутации. И снова — не гнев, а что-то вроде смущенной уязвимости. Женя поняла, что нанесла удар не по правилам, но попала точно в цель. И это не принесло ей радости. Наоборот, щемящее чувство вины смешалось с острым любопытством.

***

Перелом, настоящий и опасный, случился позже, когда, казалось, угроза извне уже миновала. Алёна уехала на важные переговоры в другой город, должна была вернуться поздно ночью. Она оставила инструкции, еду, впервые сказала: — Не открывай никому. Даже курьеру. Всё, что нужно, уже здесь. И добавила, уже в дверях, глядя куда-то в сторону: — Если что… звони. Набрать мой номер можешь. Женя осталась одна в огромной, тихой квартире. Впервые за все время одиночество не было утешительным. Оно было гулким. Она ходила из комнаты в комнату, не находя себе места. Включила телевизор, но не смотрела. Взяла учебник, но буквы расплывались. Ей было… тревожно. Не за себя. За неё. За Алёну. Эта мысль была настолько абсурдной, что она села на пол и засмеялась тихим, истерическим смехом. Она, собственность, переживает за свою хозяйку, которая сильнее и хитрее всех, кого Женя знала. Вечером раздался звонок в домофон. Не с мобильного Алёны. С неизвестного номера. Женя, сердце уйдя в пятки, подошла к панели. — Кто? — Служба доставки для мисс Ниязбаевой. Срочный пакет. Нужна подпись, — мужской голос, вежливый, безликий. — Оставьте у двери. Хозяйки нет, — сказала Женя, как инструктировали. — Не могу. Товар ценный. Требуется личное вручение. Мисс Ниязбаева сама заказывала. Женя колебалась. Могла ли Алёна что-то заказать и забыть предупредить? Вполне. Но инструкция была четкой. «Не открывай никому». — Извините. Не могу. Оставьте у консьержа, — сказала она и отключилась. Через пять минут звонок повторился. С того же номера. — Мисс, это очень важно. Без подписи меня уволят. Я сейчас на парковке, подъеду к лифту. Пожалуйста. Женя почувствовала холодок по спине. Что-то было не так. Слишком настойчиво. Она молчала. — Женя? — вдруг произнес голос в трубке. Не «мисс». Её имя. Оно прозвучало как щелчок курка. Она бросила трубку, не слушая больше. Её имя. Они знали её имя. Это не доставка. Она отступила от двери, оглядываясь, как загнанный зверь. Браслет на щиколотке вдруг показался не защитой, а меткой. В голове застучало: Они нашли. Пришли. Забрать. Вернуть. Паника, слепая и знакомая, сдавила горло. Она бросилась в свою комнату, инстинктивно ища укрытие, но поняла всю его бесполезность. Ей нужен был… щит. Сила. Алёна. Она схватила телефон, дрожащими пальцами набрала единственный сохраненный номер. Трубку взяли почти сразу. — Алёна? — её голос сорвался на шепот. — Что случилось? — голос Алёны был резким, деловым, но в нем тут же появилась настороженность. — Звонят. В домофон. Сказали… служба доставки. Потом назвали моё имя. Мое имя, Алёна! На том конце короткое, резкое русское ругательство. — Слушай меня внимательно. Дверь на все замки. Цепь защелкнута? — Да. — Отойди от двери. В спальню, мою спальню. Там, в шкафу, за полкой с обувью, есть сейф. Код 2403. Открой. Там внутри… там пистолет. Женя остолбенела. Пистолет. Реальная, смертоносная сила, а не хрустальная пепельница. — Я… я не могу… — Можешь! — голос Алёны прозвучал как кнут. — Nappeun Goyangi, слушай меня! Иди и возьми его. Тебе не нужно стрелять. Просто возьми. Сядь на пол у сейфа и не выходи. Я уже выезжаю. Буду через сорок минут. Если они попытаются войти… если услышишь, что ломают дверь… Голос Алёны дрогнул, впервые за все время Женя услышала в нем неконтролируемый страх. Не за имущество. За неё. — Тогда стреляй в воздух. Сигнализация сработает. Но только если… только в крайнем случай. Поняла? — Поняла, — выдавила Женя, уже бежала по коридору в спальню Алёны. Комната пахла её духами и властью. Она нашла сейф, с дрожью в пальцах набрала код. Дверца открылась. На чёрном бархате лежал компактный, холодный пистолет и обойма. Женя никогда не держала оружия в руках. Оно казалось непомерно тяжелым. Она взяла его, как велели, отступила назад и села на пол, прислонившись к кровати. Телефон был на громкой связи рядом. — Взяла? — донесся голос Алёны из динамика. В фоне слышался рёв мотора и клаксоны. — Да. — Молодец. Теперь молчи и слушай. Расскажи мне… расскажи, что ты нарисовала сегодня. — Что? — не поняла Женя. — Рисунок! О чём ты думала, когда рисовала то окно? — Алёна говорила быстро, её речь была отрывистой, но она заставляла Женю думать, отвлекала от парализующего страха. — Я думала… что ты выглядишь одиноко. Как я. Только у тебя… весь город в окне. А у меня была одна комната на фабрике. С одним зарешеченным окном. И грязь. — Глупости. Я не одинока. У меня есть ты, моя проблемная Goyangi, которая сейчас сидит у меня в спальне с пистолетом, — в голосе Алёны прорвалась истерическая нота, смесь страха и какого-то дикого юмора. — Это не смешно, — прошептала Женя, но уголки её губ сами дрогнули. — Знаю. Слушай дальше. Когда я вернусь, мы выучим новое слово. «Защита». «Boho». Запомни. — Бохо, — повторила Женя механически, пальцы всё так же мертвой хваткой сжимали рукоять. Они говорили так всё время, пока Алёна мчалась по ночному шоссе. Она не давала Жене погрузиться в оцепенение, забрасывая её бессмысленными вопросами о еде, о погоде за окном, заставляя её отвечать. Это был её способ держать её на плаву, её странная, жестокая и единственно возможная забота. Звонки в домофон больше не повторялись. Тишина в квартире была зловещей, но голос блондинки в трубке был якорем. Когда Женя услышала ключ в замке, её тело вздрогнуло от облегчения и нового страха — а вдруг это не она? Но потом прозвучал голос, громкий, чёткий, наполненный такой ледяной яростью, какой Женя никогда не слышала: — Женя! Это я! Всё в порядке! Женя выползла из спальни, всё ещё сжимая пистолет. В прихожей стояла Алёна. Она была бледна как полотно, волосы растрепаны, на щеке — тонкая царапина, будто от ветки. Её карие глаза, дикие и расширенные, мгновенно нашли Женю, оценили её целостность, потом — оружие в её руках. — Брось, — тихо сказала Алёна. — Всё кончено. Пистолет со стуком упал на паркет. Женя, не помня себя, сделала несколько шагов и просто рухнула перед ней, не в силах держаться на ногах. Не для того, чтобы встать на колени. Её тело просто отказало. Алёна мгновенно оказалась рядом, на полу. Она не обняла её. Она схватила её за плечи, тряся, проверяя, в сознании ли та. — Ты ранена? С тобой всё в порядке? Они не проникли? Женя лишь мотала головой, беззвучно шевеля губами. — Хорошо. Всё хорошо, — Алёна перестала трясти её, но руки её так и остались на её плечах, твёрдые и реальные. Она сама тяжело дышала, адреналин ещё отливал от её лица. — Я… я позвонила консьержу. Никакой доставки не было. Камера на парковке засветилась. Машина уехала сразу после второго звонка. Это была… проверка. Запугивание. От того же Пака или его покровителей. Чтобы посмотреть, насколько я… насколько мы уязвимы. Она помогла красноволосой подняться, почти внесла её на кухню, усадила на стул и налила ей воды. Руки Алёны дрожали. Теперь это заметила и Женя. — Ты… ты поцарапана, — указала Женя на щёку. Алёна дотронулась до ссадины. — Дерево у подъезда. Я бежала, не смотрела. Она отхлебнула воды прямо из бутылки, что для её всегда безупречного образа было немыслимым жестом. — Боже, Женя… Ты взяла пистолет. — Ты приказала. — Я знаю. Но ты взяла. И не застрелила себя по неосторожности. В её голосе прозвучало что-то вроде гордости. — Я думала… они пришли забрать меня, — тихо призналась Женя, глядя в стакан. Алёна резко поставила бутылку на стол. — Никто. Никто тебя больше не заберёт. Слышишь? Я… — она запнулась, ища слова, — я допустила ошибку. Показала слабость, заплатив тому мусору. Они подумали, что можно давить. Они не знают, с кем связались. Её глаза снова стали холодными и расчётливыми. Но теперь этот холод был направлен вовне, не на Женю. — И они не знают, что ты… что ты не просто вещь, которую можно так легко отнять. Женя подняла на неё глаза. — А кто я? Алёна долго смотрела на неё, на её бледное, испуганное лицо, на зелёные глаза, в которых всё ещё стоял ужас, но не было покорности. — Ты — моя ответственность. Моя… проблема. Nappeun Goyangi, которая должна теперь научиться не бояться звука домофона. Она вздохнула. — И, возможно, научиться правильно держать оружие. На всякий случай. Я найму инструктора. Это было безумием. Учить рабыню стрелять. Но в этой безумной логике был свой смысл. Алёна не хотела беспомощную жертву. Она хотела… союзника, способного постоять за себя. Чтобы её слабость не стала их общей погибелью. — Я не хочу стрелять, — сказала Женя. — Я знаю. Но умение — это свобода. От страха. Я купила тебя, лишив свободы. Теперь, получается, я обязана дать тебе другую. Внутреннюю. Это… чёртовски иронично. Они сидели за кухонным столом посреди ночи, две перепуганные, измотанные девушки, связанные теперь не только деньгами и страхом, но и пережитым вместе кошмаром, доверием в голосе из телефонной трубки и невысказанным обещанием защиты. — Ты вернулась очень быстро, — заметила Женя. — Я превысила все скоростные ограничения. Меня, наверное, лишат прав, — усмехнулась Алёна беззвучно. — Зачем? Алёна посмотрела на неё, и вся её маска холодности на мгновение рухнула. Осталась только усталость и что-то невероятно простое. — Потому что я испугалась. Сильнее, чем когда срывались сделки на миллионы. Потому что я представила, как возвращаюсь сюда, а тебя… нет. Она встала, отвернувшись, будто сказала что-то постыдное. — Иди спать. Завтра… завтра мы будем разбираться с этим. Вместе. Это слово «вместе» прозвучало громче любого признания. Женя пошла к своей комнате, но на пороге обернулась. — Алёна. — Мм? — Спасибо. За… за то, что говорила со мной тогда. По телефону. Алёна кивнула, не оборачиваясь. — Не за что. Просто помни: «Бохо». Защита. Это работает в обе стороны. Дверь в спальню Жени закрылась. Алёна осталась стоять в темноте кухни, глядя на своё отражение в чёрном окне. Она видела в нём не владелицу империи, а женщину, которая только что осознала цену своему капризу. И обнаружила, что цена эта — не деньги, а что-то гораздо более опасное и ценное. Что-то, что заставляло её мчаться сквозь ночь, нарушая все правила. Что-то, очень похожее на начало привязанности. И это было страшнее любого господина Пака. Потому что от внешних врагов можно отгородиться деньгами и угрозами. А от того, что прорастает внутри, нет защиты. Только надежда, что это прорастёт и в другом, и выживет, несмотря на всю грязь, с которой началось.