Моя мечта в тебе

В лесу пахнет холодом и перепревшей листвой. Дин идёт, и сапоги вязнут в мокрой каше под ногами. Кастиэль шагает рядом, молча. Только Сердечко, его пёстрая дворняжка, шныряет между деревьями, позванивая биркой. Говорят о пустяках. О протекающей крыше в церкви, о том, что хлеб в булочной в последнее время какой-то безвкусный, мякиш не жуётся. Слова звучат громко и ненужно в этой тишине. Дин засовывает руки в карманы, сжимает холодные пальцы. Мурашки бегут по спине, но не от холода. Выходят на поляну. Солнце садится, светит в глаза косо и слепит. Сердечко, фыркнув, скрывается в зарослях. И вдруг становится очень тихо. Дин оборачивается, чтобы сказать, что, пожалуй, пора идти домой и замирает. Кастиэль смотрит на него. Не отрываясь. И в этом взгляде нет ничего знакомого — ни застенчивости, ни обычной мягкой рассеянности. Есть что-то другое. Напряжённое, острое. От этого у Дина холодеет в груди, знакомым, тошным холодом. — Дин, — произносит Кас, и голос его срывается, становится чужим. Дальше всё — как в дурном сне. Кастиэль шагает вперёд, его пальцы, холодные и влажные, касаются щеки Дина, впиваются в волосы на затылке. Пастор не двигается. Он видит только огромные, совсем близкие глаза Каса, с расширенными зрачками. Чувствует его запах — хозяйственное мыло, тлеющий воск и запах леса. А потом — губы. Первое прикосновение — суховатое, неуверенное. Дин замирает. В голове бьётся одна мысль, тупая и громкая: Неправильно. Нельзя. Остановись. Тело не слушается, оно тяжёлое, как чужое. Он слышит только бешеный стук собственного сердца в ушах. Чувствует, как отчаянно бьётся пульс на шее Кастиэля. И тогда Кас... Он будто обмякает. Всё его напряжение перетекает в этот поцелуй. Он прижимается сильнее, губы становятся мягче, податливее. И что-то в Дине, какая-то плотина, которую он годами строил внутри, — рушится. Он сдаётся. Со стоном, который застревает где-то в груди. Сначала он просто отвечает давлением. Потом — больше. Приоткрывает рот. Вкус Кастиэля обрушивается на него — чай, лёгкая мята, что-то своё, родное и пугающее. Дин втягивает этот вкус, и всё идёт кувырком. Это уже не просто касание. Это становится погружением. Его язык, будто действуя сам по себе, робко касается линии губ Каса, ищущей, дрожащей. И встречает ответ. Влажное, живое тепло другого рта обнимает его, принимает. Они находят этот неуклюжий, инстинктивный ритм — не идеальный, не красивый, а настоящий. Движение, отдача. Глубина. Дин теряет границы. Он не понимает, где заканчивается его дыхание и начинается дыхание Кастиэля. Воздух, который он выдыхает, тот тут же втягивает, горячий и насыщенный его вкусом. Они дышат друг другом, и это удушающе и пьяняще. Он чувствует каждую шероховатость, каждое изменение — то, как губы Каса то размягчаются, то сжимаются, то снова открываются, пуская его глубже. Сыро, жарко, неловко от слюны и этого дикого, интимного звука, который они производят. Его руки сами находят своё место — одна вцепляется в грубую ткань пальто на спине Каса, другая — в его мягкие, непослушные волосы. Он дёргает Кастиэля к себе, и их тела сталкиваются — грудью, животом, бёдрами. Даже через слои одежды Дин чувствует исходящий от него жар, который прожигает ткань и идёт прямо в кожу. Кас коротко, сдавленно охает ему в губы, и этот звук, рождённый где-то глубоко в его груди, отзывается в Дине низким, тёмным эхом. Всё сводится к горячему, тяжёлому комку внизу живота, к гулу в висках, к этой влажной, тёплой, бесконечной глубине, которая затягивает, не оставляя места ни для мыслей, ни для страха. Есть только: вкус, жар, влага, и дикое, всепоглощающее чувство, что вот он —любимый. Тот, которого не должно быть. Дин отрывается с таким усилием, будто отдирает пластырь от раны. Отталкивает Каса, отшатывается, едва не спотыкаясь. Воздух врывается в лёгкие, холодный и режущий, чуждый после той общей, липкой жары. Он смотрит на Кастиэля. Тот стоит, опустив руки. Губы его приоткрыты, влажные, воспалённые от поцелуя, и Дин видит на них ту же влагу, что и на своих. В глазах — шок, растерянность и ещё не погасший осколок того, что было секунду назад. Дин не выдерживает этого взгляда. Он резко разворачивается и идёт, почти бежит, назад по тропинке, не разбирая дороги, спотыкаясь о корни. Сзади доносится только далёкий, встревоженный лай Сердечки и гул собственной крови в ушах, в котором всё ещё звучит эхо их общего, сбившегося дыхания и вкус чужих губ на своих губах.