Малефи́к

      2014       Августовским вечером, около шести часов, Эрик закончил смену в клинике и неторопливо побрел в сторону станции метро. Накануне он позвонил Мирре и предложил встретить ее с работы, а потом зайти в их излюбленную лапшичную. Дома их дожидались две баночки темного пива.       В этом году август был теплый. Мирра попеременно носила три сарафана и одни и те же плетеные босоножки, а Эрик вообще не заморачивался по поводу летней одежды – в клинике температура всегда была фиксированной, поэтому по приходе на работу он всегда переодевался.       В тот день на Дюваль был синий сарафан с узкой полой. С ее локтя свисал лабораторный халат, который она забирала в стирку традиционно перед каждыми выходными. Эрик поцеловал Мирру и легко приобнял ее, она же непринужденно завела разговор. Они медленно двинулись в сторону кафе. Мориц рассматривал прохожих и следил за дорогой, а Дюваль читала новости в телефоне.       Через пару часов они подошли к дому. Небо только начало заливаться закатными красками. Эрик заканчивал рассказ о предстоящей операции в ночь, когда ему придется провести сутки в клинике, а Мирра лениво успокаивала его, периодически напоминая, что в таком случае нужно запастись несколькими баночками газировки. Они набрали нужный код на двери и зашли в подъезд. Мориц привычно позвонил в квартирный звонок, но ответа не последовало. За дверью было тихо.       Анри должна была быть дома, но могла попросту не услышать сигнала домофона. Может, она была в душе или слушала музыку в наушниках. Тем не менее, сердце Эрика тревожно сжалось. Мирра позади него нервно задышала; она взмахнула рукой, применив простое отпирающее заклинание, и замок подчинился. Первое, на что Мориц обратил внимание, когда вошел, - наушники Анри лежали на полочке в прихожей.       Девушка сидела на кухне. Она склонилась над столом, положив голову на вытянутую руку. Рукав синей блузки был задран, обнажая окровавленное запястье. При желтом свете потолочной лампы длинные порезы на руке Анри казались почти черными. От моментально накатившего ужаса Эрик забыл, как дышать. Анри не шевелилась. В другой ее руке, согнутой в локте, был зажат кухонный нож – самый острый, который у них был. Его лезвие было испачкано бурой кровью, каплями стекавшей к рукояти.       «Умерла? Кажется, она не дышит», – зашептал гадкий голос в голове. Эрик попытался сохранить самообладание и не поддаться на его уговоры.       «Зачем она это сделала? – спросил он сам себя. – Мы виделись несколько часов назад, все было в порядке. Анри бы никогда…»       На ватных ногах Мориц медленно подошел к дочери, не отрывая взгляда от ее лица. Он изо всех сил просил Бога, чтобы хоть один мускул девушки дрогнул. Мирра осталась стоять у дверного косяка.       Дрожащими пальцами Эрик попытался нащупать пульс Анри. Он прикрыл глаза и облегченно выдохнул – сердце билось чуть медленнее, чем обычно. Девушка была без сознания. Мориц осторожно разжал ее пальцы и забрал нож; кровь на нем была определенно свежая, еще не загустевшая, едва теплая. Затем он осмотрел ее запястье: четыре раны на предплечье вяло кровоточили, а рубец в центре ладони и вовсе затянулся кожаной пленкой. Прошло не более десяти минут.       На столе перед девушкой лежала раскрытая тетрадь. Это был изношенный ежедневник в черной обложке; на его пожелтевших от влаги и времени страницах осели многолетние рукописи вместе с темными пятнами засохшей крови, очевидно не принадлежавшей Анри. Эрик взял тетрадь в руки – этот почерк он мог узнать из тысячи – каждый ее разворот был исписан рукой Мирры.       Мориц пролистал еще немного, неверяще вчитываясь в рваные строчки. Дюваль из прошлого торопливо и сухо описывала мерзкие – незаконные – вещи, о которых Эрик слышал только из неподтвержденных новостных источников. На первом заполненном развороте, обозначенном ноябрем 1975 года, было зарисовано опытное вскрытие крысы, на другом, открывшимся случайно, под декабрем 1978 года, расписывались анатомические последствия Непростительных заклятий, на страницах, подписанных 1995 годом, был изображен Азкабан и его разрушенное крыло. То самое, которое было выбито при первом побеге Пожирателей Смерти. На последней заполненной странице были схематично изображены легкие, пораженные раковой опухолью, и описан возможный ход операции. Дата – июль 2014 года. Месяц назад.       Мирра стояла в проходе кухни и не двигалась; белый халат небрежно лежал у ее ног. Ее лицо болезненно побелело, ладони дрожали, а зрачки в голубой радужке едва заметно пульсировали. Ее взгляд метался от бессознательного лица Анри к Эрику. Мориц почувствовал, как внутри него закипает нечеловеческий гнев.       Он закрыл ежедневник и потряс им воздухе. С каждой секундой в его голове рождалось все больше и больше вопросов, и на каждый из них он заранее знал ответ.       Дюваль жалостливо заскулила, попятившись назад; по ее щеке скатилась первая отчаянная слезинка. Она запнулась о собственный каблук и потеряла равновесие; Эрик удержал ее, с силой сдавив тонкое хрупкое горло.       - Руки, - он слышал свой голос весьма приглушенно сквозь алую пелену накатывающей злости. Может быть, он закричал. Мирра подчинилась. В желтом кухонном свете ее белесые глаза казались совершенно пустыми.       Мориц вынул палочку из бандажа на ноге и ткнул ее кончиком в левое запястье Дюваль. Бледная кожа пестрила серыми пятнами прежних шрамов, зашитых самим Эриком; он прошептал заклинание, снимающее чары трансфигурации, и присмотрелся. Мирра всхлипнула и задрожала.       На ее предплечье проступили новые рубцы, сравнительно свежие, еще сияющие багряной коркой. С каждой секундой их становилось все больше и больше; вскоре они стали появляться на плечах, ладонях и даже пальцах. Злость и возмущение в груди Морица сменились непониманием и ужасом. Дюваль прикрывала рот свободной рукой и захлебывалась в рыданиях. Не умолкая, она шептала: «Пожалуйста, прости меня... Не надо больше…»       Кожа, не разорванная безобразными свежими ранами, вдруг окрасилась серым. Эрик замешкался. Чернильные выцвевшие линии проступали на предплечье Дюваль, виляя меж ее шрамов и складываясь в смутно знакомый рисунок. Последним штрихом проступили тени, и клеймо явило себя полностью. Эрик до последнего не мог сообразить, почему Мирра с таким упорством скрывала от него обычную татуировку. Осознание грянуло как гром среди ясного неба.       Мирра отдернула руку и, попятившись назад, уперлась спиной в дверной косяк. Ее щеки зарумянились от накативших эмоций. Эрик угрожающе направил палочку на ее голову.       - Ты обманула меня, - шокированный внезапной догадкой, растерянно произнес он. – Использовала, чтобы сбежать из тюрьмы. Тебя осудили за это, - концом палочки он указал на оголенное предплечье Мирры. – Ты - Пожиратель Смерти.       - Пожалуйста, Рики, послушай… - голос Дюваль ломался от засевшего в горле скорбного комка. – Ты не понимаешь всей ситуации…       - Да? Я должен ее понимать? Может, я еще и поверить тебе должен?       - Никто не знал, я клянусь тебе, - залепетала Мирра. – Пожалуйста, опусти палочку… Я не хочу делать тебе больно…       - Удивительно, - ахнул Мориц. – Я убил человека по твоей просьбе, я оправдал тебя! Теперь же по твоей вине моя дочь режет себя! Добровольно ли? Чем же ты можешь объяснить…       - Все это!.. - женщина подняла обе руки вверх, демонстрируя проступившую Черную метку, - Все это из-за Райли! Это был единственный выход для меня, иначе… Ты же знаешь! Я говорила, но ты не слушал! Малефика не оставили бы в живых… С этим, - она ладонью указала на Черную метку на своем предплечье, - у меня была хоть какая-то защита, он обещал мне… Пожалуйста, опусти палочку…       Речь Мирры прерывалась громкими мокрыми всхлипами. По ее щекам катились слезы, оставляя после себя серые и черные от туши тонкие дорожки. Эрик повторил про себя только что услышанные слова и насторожился:       - Что значит - я не слушал? Я ничего не…       Он не договорил; Мирра зажмурилась и взмахнула рукой. В ее ладони собралась серая дымка.       Это последнее, что увидел Эрик этим вечером.       ~~~       Дюваль придержала Морица за талию и медленно отвела его в гостиную, усадив в кресло напротив телевизора. Когда эффект забвения спадет, Эрик подумает, что просто уснул за просмотром фильма, и не вспомнит ни Черной метки на руке Мирры, ни распоротого запястья дочери.       Дюваль ненавидела это заклятие, но первое время после побега ей приходилось использовать его едва ли не каждую неделю. Она с сожалением погладила Эрика по поседевшим светлым волосам и опустила его застывшие веки.       Вернувшись в кухню, Мирра выдохнула и утерла слезы. Она взяла со стола кухонный нож, изъятый из руки Анри, и механическим движением вскрыла один из своих затянувшихся шрамов. Тонкие ручейки крови тут же взмыли в воздух и оплели израненное запястье девушки, быстро срастив рваные края кожи.       Дюваль присела на деревянный табурет и легонько похлопала дочку по щекам. После нескольких окликов Анри пришла в себя и приоткрыла глаза. Мирра в который раз изумилась, насколько же сильно девушка похожа на своего отца.       - Нужно быть предусмотрительнее, Анри, - с теплотой произнесла она, опустив ладонь на плечо дочери. Та подняла голову и выразительно посмотрела на Дюваль.       - Он видел?       - Да, - вздохнула Мирра. – Какое заклинание у тебя не получилось?       - Оглушающее, - Анри стыдливо опустила глаза. – Было очень больно. Я ни разу такого не чувствовала.       - Это пройдет со временем, - Дюваль покачала головой. – Боль – это меньшее, чем мы можем заплатить за кровь. Тебе следует больше концентрироваться на цели.       - Знаю, мам. Прости, что… все так вышло, - Анри украдкой посмотрела в дверной проем.       - Он никогда не примет этого, - с горечью произнесла Мирра и тут же попыталась ободрить дочь: - Кашля еще нет, ты заметила? Значит, мы делаем все правильно.       - Скорее бы, - вздохнула Анри. – Я чувствую, как мучаются его легкие.       - Я тоже, - женщина попыталась улыбнуться. – Вставай. Нужно убрать все тут как можно скорее.       Они поднялись. Пока Анри возилась у раковины, Дюваль пролистала лежавший на столе ежедневник в самое начало. Мирра тоскливо улыбнулась и, едва касаясь, провела подушечками пальцев по тонко выведенным линиям. Из всех чувств, когда-либо живших в груди Дюваль в отношении Ралея, подарившего ей эту книгу, осталась лишь поверхностная, театральная скорбь.       Она помнила те минуты размышлений, навсегда оставшихся в тюремной камере: едва ли она попробует сбежать, ее псевдо-протектор тут же отыщет ее по кровавому следу. У последователей Темного Лорда была актуальна аксиома: сдать своего – не преступление. Дюваль отлично понимала, почему. Мирре было достаточно увидеть Эрика в дверной вентиляции, чтобы понять, что в желании исчезнуть из этого проклятого места она не одинока. Морица даже не надо было упрашивать.       Она знала – он любил ее. Она берегла его от своего увлечения, от Черной метки, от обучения Анри, от всего, что прибавило бы ему седых волос. Теперь же ей и ее протеже предстояло уберечь его жизнь от неминуемой смерти, разраставшейся в его легких, а кроме того – наконец открыть миру свои научные труды.       Мирра хотела рассказать. Все, от раненого бедра на дуэли до упущенного последнего вздоха Джозефа. Она отчаянно стыдилась, что с таким усердием прячет от любимого человека всю свою жизнь, однако все те разы, когда она оговаривалась или не успевала спрятать последствия, не заканчивались ничем хорошим. Как и сегодня.       Форзац тетради украшала расплывшаяся от времени подпись.       «Пусть любое твое начинание приведет к победному концу. Райли».       С кухни Мирра слышала, как бьется сердце в груди Морица, в забвении заснувшего в кресле. «Так будет лучше, - успокаивала она себя. – Нельзя забывать цель».       Целью было то прерывистое дыхание.