Ты напоминаешь мне, как это сладко — причинять боль

Джордж злится, когда стучит в дверь номера Макса. Это знакомое чувство, та ярость, что накрывает его с головой при одной мысли о голландце, но, пожалуй, сейчас он зол на него как никогда. Если бы они жили в разных отелях, всё могло бы обойтись. Он бы подавил эту злобу, попытался дочитать еще несколько страниц книги, за которой сидит уже несколько недель. Но осознание того, что Макс находится в том же здании, что и он, расслабляется и отдыхает, после того как публично оскорбил его в СМИ, — это знание не оставило бы и шанса на сон его гиперактивному мозгу. — Я знаю, ты там. — отрезал он, на секунду прекратив стучать. — Открывай. Он уже занес кулак для нового удара, но дверь распахнулась раньше, и Макс резко втянул его в номер, ухватив за локоть. — Чего тебе? — прошипел Макс. Он явно пытался заснуть: волосы слегка взъерошены, на теле — только боксеры. Джорджу потребовалась вся его воля, чтобы не опустить взгляд ниже лица соперника, не уставиться на линию его белья, на темную дорожку волос на бледной коже нижней части живота. — Я мог бы спросить тебя о том же, — огрызнулся Джордж, тщательно следя, чтобы голос не выдал, насколько он взволнован на самом деле. — Какого черта ты пытаешься добиться, наговорив про меня всего этого прессе? Что ты выигрываешь, провоцируя меня? — Я провоцирую тебя? Я всего лишь сказал им правду, чтобы ты наконец перестал устраивать шоу. Здесь нет камер, красавчик. — Макс звучал спокойно, даже безучастно, но в его глазах вспыхивал тот самый огонек, который означал: он прекрасно знает, что делает. Джордж на мгновение онемел, шокированный этим обращением, и еще больше — жаром, бросившимся в его щеки. Он молился, чтобы не покраснел. — Ты выставляешь меня каким-то злодеем. — А разве нет? Если спросить его позже, Джордж не смог бы сказать, кто начал первым. Одно мгновение — его взгляд соскальзывает на губы Макса, и вот уже его собственная спина с силой вжимается в стену, а рот Макса — на его, теплый и сладкий. Его руки движутся сами по себе, очерчивая, исследуя контуры тела Макса. Он чувствует резкий рывок — Макс вцепился ему в волосы, — и стонет у него в губах, сам того не желая. Какого черта они творят? Джордж не из тех, кто так теряет контроль (хотя он уверен, что Макс — как раз из таких), но сейчас он просто не в силах заставить себя уйти. Не тогда, когда губы Макса движутся так искусно. Где-то в глубине сознания Джордж задается вопросом: как такие идеальные губы могут произносить столько гадостей в его адрес. — Какой хорошенький ротик, — Макс тяжело дышит в его приоткрытые губы, по-прежнему крепко стискивая его волосы. — Жаль, ты так и не научился его держать на замке. «Я мог бы сказать тебе то же самое», — хотел ответить Джордж, но губы Макса внезапно обжигают его шею, и ему приходится с силой прикусить нижнюю губу, чтобы не издать скулящий звук. Он умрет, но не доставит Ферстаппену такого удовольствия. — Пошел ты, — выдыхает Джордж, более чем немного смущенный тем, насколько возбужденным он себя чувствует. Им не стоит этого делать. Макс смеется, отстраняясь. Джордж внутренне содрогнулся от потери контакта. — Видишь? Ты так и не научился держать его на замке, — говорит он. — Может, сегодня я тебя научу. И снова Макс целует его, прижимая к стене еще сильнее, чем в первый раз. Удар громкий, но Джордж его не слышит, не слышит ничего, кроме бешеного стука собственного сердца и оглушительного желания внутри. Оно теплое, пульсирующее, горит в глубине живота. Он хочет, чтобы этот мужчина был внутри него и вокруг, чтобы его тяжелые руки лежали на его бедрах, оставляя следы на коже. Он хочет вонзить зубы в кожу Макса, покрыть ее отметинами, чтобы тому пришлось думать о Джордже каждый раз, глядя на себя. Он хочет обхватить рукой основание шеи Макса и сжимать, сжимать, сжимать, пока тот не превратится в задыхающуюся, бездыханную массу, и он хочет, чтобы с ним поступили так же. Причинять боль и чувствовать ее одновременно. Его руки находят волосы Макса, и он дергает. Сильно. И тогда Макс разрывает поцелуй, а выражение его лица настолько нечитаемо, что, когда он поднимает руку, Джордж почти ждет пощечины. Вместо этого Макс отводит прядь волос с его лица и шепчет: — Сними футболку. И Джордж повинуется. Он не ждет, что это что-то изменит. Немного накалилось — они оба молодые привлекательные мужчины. Между ними ничего не должно поменяться. Никаких чувств, кроме похоти и капельки лишней злости. Глубоко внутри Джордж всегда считал, что Макс хочет его — как и все остальные, — и он не то чтобы хотел оказаться прав, но все равно приятно осознавать, что был прав. Если есть что-то, что он любит, так это быть правым. Именно поэтому он не может стереть улыбку с лица, возвращаясь в свой номер. Он просто ведет себя как самодовольный засранец, ничего более. Готовясь к встрече с прессой на следующий день, Джордж все еще зол на Ферстаппена ничуть не меньше, чем прошлым вечером. Какая разница, что они один раз переспали? Джордж все еще не получил возможности отомстить, и он ожидает, что сегодня представится идеальный случай. Будь их роли поменяны местами, Макс поступил бы точно так же, поэтому, когда микрофоны оказываются перед его лицом, а камеры начинают запись, Джордж говорит то, что думает. — Когда что-то идет не по его сценарию, он отвечает ненужной злостью и чем-то, что граничит с насилием, — заявляет он.