Ты напоминаешь мне, как это сладко — причинять боль

Одна ночь ничего не изменит в его многолетних наблюдениях и мнении. Более того, он вспоминает, как Макс тянул его за волосы, как жгла ладонь, шлепнувшая его по ягодице, и думает, что, возможно, это насилие вовсе не «граничащее». Это не ограничилось одним разом. Нет, потому что, услышав комментарии Джорджа, Макс является в его гоночный трейлер с убийством в глазах, затаскивает в кладовку, и кожа Джорджа покрывается мурашками от предвкушения. — Приходи ко мне сегодня вечером. Это не просьба. Он шепчет это в кожу уха Джорджа и исчезает, даже не дождавшись ответа. Самодовольный ублюдок. Кто он такой, чтобы командовать Джорджем? Он думает не прийти, назло, показать, кто тут главный. Но затем он вспоминает тяжесть руки Макса на своей спине, бедрах, шее, вспоминает жар его губ и понимает: почти неизбежно, что сегодня он снова окажется в постели Макса. Но пока он позволит себе иллюзию выбора. Именно эта мысль несет его из кладовки через все остальные приготовления к Гран-при. И когда гонка начинается, им овладевает странное волнение при мысли о том, насколько грубым будет Макс сегодня вечером, если Джордж его обгонит. Это и пугает, и освобождает, придает ему дополнительную остроту во время гонки. Он финиширует четвертым, а Макс — первым, и хотя это не совсем то, на что он надеялся, он спокоен. Этот результат не рушит для него чемпионат, и, возможно, совсем маленькая часть его заинтригована: будет ли Макс злорадствовать сегодня. Он не считает его тем, кто ищет похвалы во время секса. Он даже не представляет, как это выглядит, и сможет ли он дать ему ту похвалу, которую тот захочет. Мысль о том, как Макс, входя в него, будет выговаривать: «Скажи, что я лучший гонщик на всей гребаной трассе», — возбуждает его почти слишком сильно. А мысль отказать ему возбуждает еще больше. Поэтому поздней ночью, когда все празднования закончены, он направляется в номер Макса. Где-то около двух. — Ты опоздал, — хрипит Макс, отступая, чтобы впустить его. — Может, в следующий раз скажешь, когда тебе нужен, — огрызается Джордж, но в его словах нет настоящего жара. На самом деле, даже приятно говорить это, отдавать бразды Максу и как бы говорить: «Призывай меня, когда захочешь», — словно он собака. В каком-то смысле он так и есть. Ему может это не нравиться, он может брыкаться, но если Макс захочет встретиться, Джордж будет там. Как собака. Эту мысль лучше не распаковывать. Нет. Вместо этого он делает шаг вперед, вторгаясь в личное пространство другого, и грубо целует его. Макс тянет его за волосы, и этого достаточно, чтобы он отпустил себя. Так продолжается всю зимнюю паузу. Обычно Джордж едет туда, где Макс, но иногда Макс приезжает к нему. Оказаться в Сардинии одновременно — не слишком неожиданно. В любой момент летних и зимних каникул там обязательно найдется пара гонщиков. Но все же, когда Алекс тащит его в какой-то клуб, чтобы встретиться с Ландо и «еще парой ребят», Джордж приятно удивлен, увидев там и Макса. — Джордж! Алекс! — Ландо кричит, перекрывая музыку, и бросается их обнимать. Это застает его врасплох. Он не заметил никого из других гонщиков, кроме Макса, но тут же оказываются Ландо, Шарль, Пьер и Эстебан. — Ландо, — он ухмыляется, отвечая на объятия. — Как дела? — Офигенно, особенно теперь, когда вы тут. Садитесь, — говорит он, увлекая их обоих к столику. Он впихивает Джорджа в сиденье в конце диванчика, прямо рядом с Максом, а Алекс садится по другую сторону от него. Слышится хор приветствий, обычный обмен новостями: где кто был, куда поедет после. Наливаются напитки, беседа течет естественно, но Джордж чувствует легкую неловкость. Их бедра соприкасаются под столом, но он и Макс не обменялись ни единым словом. Он не знает, как существовать рядом с ним в таких местах. На пит-лейн или в постели легко позволить чувствам взять верх, позволить ненависти и упрямству управлять их решениями, но здесь всё иначе. Сидя рядом с ним в хорошем клубе, чувствуя под столом соприкосновение тел, Джордж на самом деле не хочет с ним ссориться. Он бы не против поговорить, но не знает, о чем. Он не знает, какой Макс вне трассы. Странно сидеть рядом с человеком, который видел каждый сантиметр его кожи, и не иметь ни малейшего понятия, что ему сказать. Он смотрит на руки Макса, сжимающие бокал. Он знает эти руки, знает, каково это, когда они впиваются в его бедра, шлепают по заднице, тянут за волосы. Но он не знает, что они любят делать вне гонок, чем занимались сегодня. Может, сжимали ракетки для паддла, или вели баскетбольный мяч, или держали карандаши и кисти. Он понятия не имеет. Его вдруг осеняет, как мало он знает о Максе вне гоночного мира. Впервые его мысли о том, какой Макс вне трассы, не сопровождаются злостью. Только чистое любопытство. Но он не поддается ему. Его гордость не позволит ему начать разговор первым. Макс вот он, рядом. Так легко было бы наклониться и спросить Джорджа, чем он занимался. Но Макс этого не делает. Значит, и Джордж не будет. Вместо этого он слушает, как другие гонщики треплются без умолку. Он слушает, как Ландо выплескивает злость на бывшую, когда Алекс толкает его локтем. — Кажется, эти двое наладили отношения, — говорит он, кивая в сторону Пьера и Эстебана. Они всю ночь просидели в своем маленьком мирке. — Я знаю, — соглашается Джордж, всегда готовый поучаствовать в сплетнях. — Кажется, они не сказали и пяти слов остальным за весь вечер. — Я за них рад. — Я тоже. — Он соглашается. Соперничеству в Формуле-1 легко выйти из-под контроля, перелиться через край и испортить отношения за пределами трассы — Джордж знает об этом не понаслышке. Но видеть, как ссорятся друзья детства, всегда выбивает его из колеи. Это немного пугает. Иногда он смотрит на Алекса и молится, чтобы им никогда не пришлось выступать за одну команду. — И по крайней мере теперь мы можем тусоваться с ними, и атмосфера не будет натянутой. Ты был в Мексике, когда Карлос повел нас всех в тот пафосный клуб? — Нет. — И Алекс знает, что его там не было. Он также знает, что Джордж уже слышал эту историю — именно он ему ее и рассказывал. Но они не были бы Алексом и Джорджем, если бы не обсуждали старые драмы снова, снова и снова. Но прежде чем они успевают по-настоящему углубиться в воспоминания, рука Макса ложится на бедро Джорджа, и тот резко поворачивается к нему лицом, не успев даже подумать о том, чтобы сохранить невозмутимость. — Я пойду в туалет. Подожди минуту-другую и встреться там со мной. Стыдно, как быстро встают дыбом волосы на его затылке. Он прикусывает нижнюю губу, чтобы скрыть улыбку, кивает и быстро поворачивается обратно к Алексу, который бросает на него всепонимающий взгляд. — И что это было? — Он хочет, чтобы мы подвинулись, и он мог пройти. — Это не совсем ложь. Максу действительно нужно пройти. — А, да, конечно, без проблем, — говорит Алекс, уже вылезая из диванчика. Рука Макса скользит по его пояснице, когда тот протискивается мимо, и Джордж чувствует, как заливаются краской его щеки. Алекс все еще смотрит на него с тем же всепонимающим выражением, отчего он чувствует себя еще более смущенным. — Джоооорджиии, есть что рассказать своему лучшему другу? — с фальшивой невинностью спрашивает Алекс. Каким-то образом ему удается не рассмеяться. Он явно наслаждается этим. — Не-а. — Он пожимает плечами, а затем допивает свой бокал. Не то чтобы он не хотел рассказать Алексу о себе и Максе. Просто он не хочет делать это посреди переполненного клуба. Когда-нибудь он расскажет — они с Алексом никогда не могли хранить друг от друга секреты, большие или маленькие. Джордж знает, что Алекс не будет его осуждать. Он просто о-о-очень не горит желанием обсуждать свои чувства по поводу всей этой истории.