Ищу тебя в каждом дне.

***

Она ассоциировалась с ванилью, приторной и навязчивой, до тошноты нелюбимой Кислову. С сигаретой, начатой и брошенной после одной единственной тяги. С громким смехом, слишком громким для искренности. С широкой улыбкой и металлом на всех зубах, блестящим под правильным углом света и таким же холодным по сути. С недосказанными фразами, которые зависали в воздухе и никогда не находили продолжения, после них неизбежно начинались крики и скандалы. Из-за мелочей, из-за недопониманий, из-за вечного «ты меня не так поняла», и каждый раз это заходило слишком далеко, оставляя после себя выжженную тишину и ощущение, что кто-то снова проиграл, хотя победителей не было. Он мог бы перечислять это бесконечно, потому что, к несчастью, запомнил каждую мелкую деталь о ней. Память оказалась жестокой и избирательной, она сохранила именно то, от чего хотелось избавиться. Он так старательно избегал всего этого в следующих пассиях, как будто можно было вычеркнуть человека, просто меняя лица. Самое сильное чувство, которое осталось после нее, было предательство. Не боль, не любовь и даже не злость. Именно предательство. Она уехала, нагло сбежала, не обронив ни слова, словно он был не человеком, а черновиком, который можно смять и выбросить без сожаления. Их отношения напоминали качели. После слишком хорошего неизбежно наступал крах. Они ссорились днями и ночами, причины медленно перетекали в бессмысленную кашу, теряли форму и значение. Напившись друг другом до дна, они начинали играть в молчанку, затяжную и удушливую, пока кто-то не ломался первым. Чаще всего он. Приходил с помятыми цветами и такими же смятыми мыслями, тихо роняя почти извиняющуюся фразу о том, что они ведь точно(!) не смогут без друг-друга. Чем старше они становились, тем страшнее это выглядело со стороны. Любовь была больной, дурной, изматывающей. Она тяготила, давила, выедала изнутри, но стоило всему стать «хорошо», как этот ужас забывался. В такие дни ему не нужны были ни вещества, ни люди. Хватало лишь её. Он закрывался от мира, выжимал из редких спокойных часов все соки, заранее зная, что это ненадолго. Два нестабильных человека отчаянно пытались построить стабильные отношения. Но в один день она сделала нечто неожиданное даже для Кислова. Исчезла. Уехала, как он любил повторять, нагло сбежала, отправив все чувства куда подальше. Оставила его, как ободранного кота, посреди убогого мира. Хотя знала, насколько важным местом была в его жизни. Знала, что не протянет без нее, слишком привязан, слишком влюблен.  Именно это стало переломным моментом. Обида разрослась до колоссальных размеров, и он, чтобы не мучиться, начал её «зашивать». По-своему, нездорово и грязно. Уже спустя год он утопал в одноразовых половых связях, имея все шансы к двадцати годам стать носителем венерического букета. Он всё чаще начинал толкать и принимать, жизнь незаметно стала созависимой с этим хобби. Наверное, конец настал бы быстрее, если бы не друзья. Да, они часто ссорились. Да, Хэнк тоже наносил ранения сердцу Кислова, вызывал внутреннее отвращение. Но это был друг, а значит, Ваня терпел. И всё чаще предпочитал молчать. Тёплое приморское лето прошло, наступил последний класс школы. Пока Мел пытался хоть что-то учить, чтобы нормально сдать экзамены, Кислову это не делало никакой погоды. Его отношение к учёбе не менялось с первого класса. «А вот она бы, наверняка, заставляла учиться». Глупая мысль мелькнула и тут же утонула в очередных нервных срывах на окружающих. Он бы соврал, если бы утверждал, что не пытался найти её. Первый месяц он сходил с ума, цепляясь за любые зацепки, пытаясь понять, куда она могла исчезнуть вместе со всей семьёй. Он ходил по знакомым, спрашивал, выспрашивал, но в ответ получал лишь растерянные взгляды, почесанные затылки и поспешные прощания. Врали. Суки.

***

Он сидел на уроке, нервно дёргая ногой, телефон был сжат в ладони. Чаты в Телеграме захлёбывались пустым шумом, пацаны обсуждали сиськи какой-то девки из параллели. Молокососы. Всё как всегда, пошло, громко и, пока что, мимо. По привычке он открыл Инстаграм. Истории Риты. Рита была единственной, кто мог знать хоть что-то о ней. Первые месяцы он проверял каждую историю Риты с маниакальной настойчивостью, как зависимый, как человек, у которого отобрали воздух. Приходил к кудрявой домой, орал, требовал ответы, был готов выбивать их кулаками. В ответ получал лишь холодное «нет» и резкий хлопок двери, от которого в ушах звенело дольше, чем от криков. Потом пришёл этап смирения, или его подобие. Он начал избегать историй, намеренно не позволял себе нажимать на оранжевый кружок с её ником, будто это могло спасти. Не видеть значило не чувствовать. Хотя мысли о ней всё равно выедали медленно и методично, без спешки, но до кости. Иногда в ход шли вещества, чтобы притупить, отвлечься, стереть хотя бы на пару часов. Со временем стало почти всё равно, никаких намёков, никаких следов. Избегание контента одноклассницы сошло на нет просто потому, что избегать стало нечего. И вдруг, случайно или по старой, въевшейся привычке, он нажал. Оранжевый кружок ritkaa.aa. На парня уставилась пара знакомых глаз. Просто её лицо, до боли знакомое, с лёгкой улыбкой и тем самым тупым отблеском металла во рту. Те самые огромные карие глаза смотрели сквозь экран одним застывшим взглядом, будто знали, куда бить. Его и без того слабое сердце пропустило удар. Не один. Все сразу. Кувалда, тесак, бензопила, полный набор, без анестезии. Он вылетел из класса, сжимая телефон, экран с её лицом словно выжегся на сетчатке. Как не в себе, с отупевшим взглядом и замедленной реакцией, но дёрганным, рваным поведением, он вылетел на улицу. Присел на бордюр, уткнулся в телефонную книгу и набрал первый попавшийся номер. Казалось, голова вот-вот взорвётся от воспоминаний, нахлынувших разом. От эмоций, которые он так старательно игнорировал всё это время. Нет, он точно не мог выдержать это в одиночку. Ему срочно нужна была поддержка, любая, живая. — Эу, — прозвучало на той стороне. — Я вообще-то дома болею, я же просил не звонить, я сплю. — Можно к тебе, пожалуйста. Хотя бы в падик, — голос Кислова слегка дрогнул, но он не собирался вываливать всё сейчас, через звонок. Это казалось невозможным. Как и всё происходящее. — Что-то случилось? Тон Мела изменился мгновенно. Егор всегда отличался эмпатией и сейчас, видимо, почувствовал состояние друга даже через телефон. Ответа не последовало. Кислов сбросил вызов, резко вскочил на ноги и быстрым, почти бегущим шагом направился к дому друга, который находился всего в пяти минутах от школы. Чайник вскипел резким, нервным щелчком. Егор выставил на стол две кружки, опустив в них пакетики. Меленин всегда предпочитал чёрный чай, тот казался ему по-особенному романтичным. Крепкий, приторно сладкий, терпкий до вязкости, по всем канонам Достоевского. Кисе же он, не спрашивая, заварил зелёный, мягкий и безвкусный, чтобы хоть немного приглушить внутренний гул, хотя бы сделать вид, что это возможно. — Ну, смотри, — начал Мел, усаживаясь напротив Вани, сцепив пальцы в замок. — Это ведь хорошо. У вас есть шанс встретиться, выговориться, разложить всё по полкам и наконец понять, нуждаетесь ли вы в каком-то продолжении. Я уверен, у неё была причина. Всё не так просто, как тебе кажется. — Какая причина? Какое продолжение? Сука она драная, — Киса уставился в одну точку, процедив слова сквозь стиснутые зубы. — Ты сейчас весь из нервов. Интерес в тебе никуда не делся, Кис, и твоя реакция понятна. Ты будешь искать её. — Я что, как сучий пёс, должен приползти к её ногам? Ни за что. Мел устало выдохнул и отвёл взгляд к книжной полке. Среди корешков особенно бросался в глаза «Грозовой перевал» Эмили Бронте, и от этого совпадения он криво усмехнулся. Жизнь умела издеваться тонко, без права на помилование.