Кардиофаг

Герман всё-таки пришёл. Хотя до последнего не был уверен, что вообще должен. Связываться с этим делом не хотелось — для таких вещей существует полиция, специально обученные люди с одинаковыми куртками и одинаково пустыми взглядами. Не он. Его ремесло было куда прозаичнее: ставить адреналин, отличать пневмонию от ОРВИ и, при крайней необходимости, уклоняться от ударов особо агрессивных бомжей. Влад пропал сразу после выпускного. После той самой ночи, когда они пьяными губами клялись Гиппократу во всём подряд и впервые почувствовали, что белый халат весит больше, чем обещали на первом курсе. После ночи, когда между ними что-то необратимо сдвинулось. Стало ли сложнее — или, наоборот, всё наконец стало на свои места, Герман так и не понял. Он был тогда невероятно пьян, поэтому детали ускользнули. Но суть осталась. Он помнил Влада — такого же пьяного, с перекосившимися очками и расстёгнутой рубашкой, открывающей правую ключицу. Помнил, как прикасался к нему. Как в пыльной комнатке общаги их дыхание сбивалось и путалось, и почему-то это казалось самым логичным финалом шести лет, прожитых бок о бок. Как будто всё к этому и шло, просто никто не удосужился предупредить. А потом Герман проснулся. Один. Влад больше не отвечал на звонки, не появлялся на горизонте, не пришёл даже на церемонию вручения дипломов. Словно стыдился. Или ненавидел. Или просто выбрал самый удобный из всех возможных способов — исчезнуть. От общих знакомых Герман узнал, что Влад поступил на судебную экспертизу и ушёл туда так, как уходят в монастырь: полностью отрезав себя от мира живых. Герман тогда подумал, что это довольно символично, но решил не развивать мысль — она ему не понравилась. И вот теперь Влад объявился. Сейчас. И, конечно, не просто так. Он чего-то хочет. Хочет втянуть его, Германа, в историю, о которой потом жалеют. Сам же Герман остался там, где и провёл почти всё студенчество, — на скорой помощи. Он поступил в ординатуру по терапии просто потому, что хотел довести начатое до конца. Впрочем, уже тогда знал: его место — в выездной бригаде ночного города, среди сирен, запаха антисептика и разговоров, которые никто не запоминает днём. Там же, в ординатуре, он встретил Илью. Он знал его и одновременно — не знал вовсе. Просто где-то на внутренней полке памяти лежала пометка: есть такой Илья. Параллельная группа. Всегда знает ответы. Из тех людей, чьё существование подтверждает, что учебники кто-то всё-таки читает. Они столкнулись на одной из конференций, куда студентов сгоняли для создания иллюзии заинтересованной аудитории. Сами студенты приходили туда ради бесплатного печенья, законного повода прогулять лекции и редкой возможности поспать сидя, не испытывая угрызений совести. В конце зала, конечно. Илья был красивым брюнетом — из тех, чья аккуратность кажется врождённой. Его рубашка всегда была безупречно отглажена, словно он спал в ней стоя, а неуловимая печаль делала лицо чуть менее правильным и потому более живым. Там, за столиком с сухим печеньем и растворимым кофе, Герман впервые позволил себе посмотреть на кого-то другого. И, к собственному удивлению, ему это понравилось. Это казалось логичным. И даже правильным. Жить дальше, искать отношения, влюбляться — все те простые радости, от которых Влад когда-то закрылся, захлопнув за собой тяжёлую дубовую дверь. Слишком быстро красивый брюнет в идеальной рубашке оказался в его, германовской, постели. В той самой, где он коротал одинокие вечера, грыз сухие хлебцы и регулярно ронял крошки, которые потом ленился убирать. Но Илья не ушёл. В отличие от Влада, он хотел остаться. И Герман позволил. Не потому, что был влюблён. Скорее потому, что это снова было логично. Взрослая жизнь, взрослые отношения, из которых никто не пытается сбежать через окно. Спокойное сосуществование, где каждый вносит что-то важное: Илья — порядок, Герман — хроническую усталость. Так прошло пять лет. А сегодня Влад вдруг захотел увидеться и всё это рушилось на глазах. Герман ненавидел всё это, но всё равно пришёл. Пришёл пораньше — не из-за пунктуальности, а чтобы занять позицию. В дешёвом кафе, пропахшем жареным маслом и дешёвыми разговорами, он устроился за липким столиком и заказал что-то алкогольное. Не для того, чтобы напиться. Жест был мелочный, но принципиальный: смотри, мол, я могу. Мои сутки закончились, а твоя пятидневка только началась. Я свободен напиться в десять утра вторника, если вдруг захочу. В отличие от вас — рабов расписания. Он сделал глоток. Коктейль оказался сладким и противным, как растаявшие конфеты. Герман уставился на вход, ощущая, как усталость и раздражение медленно смешиваются на сахаре и спирте. Влад появился, как пунктуальный жнец — минута в минуту. Как и всегда в прошлой жизни. Он тяжело плюхнулся на диван напротив и, не сказав ни «привет», ни «извини», уронил на липкую столешницу потрёпанную папку. — Ого, — выдавил Герман, давясь сладкой голубой жижей. — Целое досье. Прямо как в кино. — Да, — сказал Влад вместо приветствия. — Я думаю, что эти убийства — дело рук не человека. Герман глотнул ещё раз и недовольно прикрыл глаза ладонью. Хотелось домой. В тишину, где никто не произносит слово «убийства» за утренним алкоголем. Зачем он вообще сюда пришёл — вопрос был риторическим. — И что там? — протянул он с плохо скрываемым издевательством. — Инопланетяне? Снежный человек? Вампиры? — В этом я и хочу разобраться, — серьёзно ответил Влад. — Поэтому мне и нужна твоя помощь. — Моя помощь в чём? Полиция занимается этим делом. Это их компетенция, они знают, что делают. По крайней мере, им за это платят. К столику подошла официантка, и Влад вежливо заказал кофе. Со сливками, без сахара. Как и всегда. Герман поймал себя на том, что помнит это, хотя прошло уже пять лет. — Я видел официальные документы полиции, — начал Влад, поправляя очки на переносице. — Они ищут сатанистов, сектантов, просто психопатов. Скорее всего, всё повесят на кого-нибудь подходящего и закроют дело. Но убийства не прекратятся. — Почему ты так уверен? — Потому что я вскрывал тела. И видел там то, что не вяжется с официальными протоколами. Об этом меня попросили умолчать. Герман усмехнулся: — И поэтому ты решил влезть в это сам? Потому что знаешь лучше полиции, следователей и вообще всех, кто там у вас этим занимается? — он сделал паузу. — И теперь просишь меня в это вписаться. После того как исчез на пять лет. В кафе играла глупая музыка — та, что должна помогать перестать думать. Здесь она звучала громче, чем требовалось, словно кто-то выкрутил регулятор не в ту сторону. — Ты просто исчез, — заключил Герман тише, но с той же горечью. — А теперь, когда понадобилась помощь с… чем-то нечеловеческим, ты тут как тут. И ни разу не извинился. — А ты бухаешь с утра, — пожал плечами Влад. В этом жесте не было упрёка, лишь усталая констатация факта. — Как видишь, ничего не изменилось. Я не извиняюсь, а ты бухаешь. Так и живём. Он с благодарностью принял у официантки кружку кофе. От неё поднимался уютный, обманчивый пар. Влад отхлебнул пенку, поморщился и посмотрел Герману прямо в глаза. Взгляд был чистым, лишённым защиты. В нём не было ни попытки оправдаться, ни желания переписать прошлое. — Здесь что-то странное, — сказал он тихо. — Не просто жестокое. Не просто серийное. Что-то… иное. И я хочу, чтобы ты тоже это увидел. Раздражение накрыло Германа новой волной. Он ткнул пальцем в папку. — Может, лучше расскажешь об этом своим знакомым в полиции? У них есть ресурсы, лаборатории, люди. У меня — только бланки констатации смерти и похмелье по средам. Влад медленно покачал головой. — Я знаю официальную теорию. Меня не станут слушать. Смотри. Он вытащил из папки несколько файлов и стал перелистывать их с тем же сосредоточенным вниманием, с каким читают детективы перед сном. Затем достал засаленные по краям листы и почти с гордостью разложил их перед Германом. — Я вскрывал тело бабушки, — сообщил он без выражения. — Той самой, которую подозревали в тройном убийстве семьи. Её нашли. Она бродила в другом районе — голая, вся в крови. — Как она умерла? — По официальной версии — инсульт. Парализовало ниже шеи через пару часов после поимки. Так же быстро она и умерла. Но смотри, — Влад ткнул пальцем в один из снимков, — самое странное было у неё на руках. Герман наклонился, подавляя отвращение. На фотографии были старческие, сморщенные пальцы, покрытые засохшей бурой кровью. Но не она притягивала взгляд. На подушечке каждого пальца, ровно по центру, была маленькая, идеальная ранка. — Я долго их рассматривал, — в голосе Влада прозвучала фанатичная нотка. — И пришёл к выводу, что это не внешнее воздействие. А внутреннее. Герман медленно поднял глаза. В его взгляде было уже не сомнение, а осторожное опасение за рассудок собеседника. Воздух в кафе показался густым, приторным от запаха сиропов. — В смысле, — произнёс он, — как когти Росомахи? Что-то полезло наружу? Иглы? Шипы? Мини-скальпели для вырезания сердец? Сарказм прозвучал плоско и почти жалко. Влад не смутился. — Я не знаю, что именно. Но направление разрыва тканей и структура повреждений говорят о давлении изнутри. Герман шумно втянул воздух. Сон давил на мозг, как тёплая вата. Он отчаянно хотел оказаться дома — в своей кровати, с живым, тёплым телом рядом, а не среди этих бумажных призраков с окровавленными пальцами. — Меня попросили не упоминать об этом в отчётах, — буркнул Влад, кивнув на фотографии. Его лицо исказила гримаса профессионального унижения. — Назвали «незначительным постмортальным артефактом». Зато вот это, — он выложил новый снимок, — велели описать максимально подробно. Содержимое желудка. На фотографии было чёрное, бесформенное месиво — что-то среднее между мокрой землёй и испорченной органикой. — Это сердца, — сказал Влад буднично. — Полупереваренные. Но ткань миокарда сохранилась. Анализ подтвердил: принадлежат убитым. Слова осели в Германе тяжёлым, ядовитым осадком. — Старая перхоть сожрала их, — продолжил Влад с холодным цинизмом, — Потом разделась догола, вывалялась в крови и умерла от инсульта в чужом районе. Герман закрыл глаза. Но картинка осталась — выжженная на внутренней стороне век. Это было настолько абсурдно, что хотелось рассмеяться. — Это дементная бабка, Влад, — выдохнул он, цепляясь за здравый смысл. — Ты забыл, что они вытворяют? Ты видел на практике, как они мажут стены собственным дерьмом. Сомневаюсь, что тут замешано что-то потустороннее… — Эта дементная бабка, — жёстко перебил Влад, — прошла сорок километров из хосписа. По полям, лесам и трассам. Хотя, по словам сиделки, без ходунков она и двух метров не делала. Она шла босиком. А у неё были пролежни, Герман. Он выдержал паузу. — И сожрала сердца. Не спрятала в старушечью сумку с колесиками. А съела. А теперь её тело собираются срочно захоронить. По специальному распоряжению. Влад откинулся назад. В его глазах мелькнуло нечеловеческое любопытство, смешанное с усталым торжеством. — И что ты мне предлагаешь? — вскинул руки Герман. — Начать независимое расследование о том, почему одни дементные бабки мажут стены говном, а другие едят сердца своих внуков? — Можешь включить и говно, если хочешь, — уголок губ Влада дрогнул, изображая подобие улыбки. — Так чего ты хочешь от меня? — спросил Герман уже без прежней злости. Влад долго смотрел на него, будто читал старую, потёртую карту. — Я хочу, чтобы ты был моими глазами и ушами там, куда меня не пустят, — сказал он тихо. — Ты ездишь на вызовы. Ты видишь город изнутри. И если это… оно… появится снова, ты заметишь первым. Он замолчал и уставился в кружку. Пенка осела, превратившись в мутную плёнку, похожую на грязный лёд в весенней луже. — А что насчёт других жертв? — спросил Герман. — Ты говорил, что было ещё двое. Помимо моего алкаша. — Были. Сердца вырезаны. На месте преступления их не нашли. — Бабка съела, — констатировал Герман без эмоций. Влад безрадостно усмехнулся и перелистнул папку. Краем глаза Герман отметил, что фотографий мёртвых тел там слишком много. Чуть больше, чем нужно для работы. Как у фанатика. Или у маньяка. — Единственное сердце, которое не забрали, было у твоего алкаша, — продолжил Влад. — У него была хроническая сердечная недостаточность. Он был… некачественным. Герман поднял бровь. — А вот предыдущие двое, — Влад перевернул ещё одну страницу, — были молодыми и крепкими. Их сердца хорошо сохранились. Поэтому их и забрали.             Звучало как в дешевом детективе. Но Герман, как бы ни ненавидел всё это, ловил себя на ужасной и в то же время успокаивающей мысли – он рад, что все же пришел. Что всё же увидел Влада здесь. Не на работе над очередным трупом, а тут – уставшего, фанатичного, но на удивление живого. — И это всё? — спросил Герман, стараясь, чтобы в голосе было больше раздражения, чем на самом деле. — Просто смотреть и вынюхивать по алко-квартирам? — Ну… — Влад замялся. — Вообще-то есть ещё кое-что. Но это всё… опционально. Только если ты захочешь. — Захочу что? — Водительские права у тебя есть? — Влад произнёс это с неожиданной, почти детской досадой. — А у меня нет. Я всегда боялся садиться за руль. Так и не смог пересилить себя. Но мне нужно съездить кое-куда, а просить, в общем-то, некого. Это звучало до абсурдности нелепо. Человек, способный часами рассматривать раны на мёртвых телах и спокойно говорить о полупереваренных сердцах, боялся обычной городской трассы. Нелепость была такой явной, что Герман невольно хмыкнул. — У меня сейчас нет машины, — сказал он, разводя руками. — И я, как видишь, бухаю. Не лучший кандидат в водители. Машину Илья забрал на время, ему сейчас много приходится ездить по городу. Имя сорвалось с языка само — привычно, без разрешения. И сразу после этого в воздухе что-то изменилось. Словно кто-то незаметно прикрутил громкость окружающих звуков. Влад поднял на него взгляд. Недоумение в его глазах было таким чистым и острым, что казалось почти физическим. — Илья? — переспросил он сухо. В одном этом слове уместилось слишком многое. Пять лет молчания вдруг обрели вес и плотность, навалившись на стол между ними тяжёлым, незваным грузом. — Когда и куда тебе нужно поехать? — вздохнул Герман, отсекая дальнейшие вопросы одним движением руки. Он не хотел говорить об этом. Ни сейчас. Ни, возможно, вообще никогда. — В тот хоспис, — ответил Влад почти виновато. — Я хочу поговорить с персоналом. В материалах дела упоминались какие-то странности в её поведении ещё до побега. Но никто этим не занимался. А мне кажется, там что-то не так. Что-то, с чего всё началось. — Когда? — буркнул Герман, уже чувствуя, как его планы на долгий, беспробудный сон начинают растворяться. — Как можно раньше. Я согласен даже на сегодня, если ты… ну, протрезвеешь. Герман демонстративно, с вызовом, сделал ещё пару больших глотков голубого жужева. Ехать сегодня он никуда не хотел. Тело требовало горизонтального положения, а сознание — полного отключения. Но здесь, в липком кафе, под пристальным взглядом человека из прошлой жизни, он с обречённой ясностью понял: отказаться не выйдет. Возможно, из-за старого, глупого чувства, которое зашевелилось где-то под рёбрами, как проснувшееся насекомое. Возможно, из-за любопытства — чёрного, липкого, профессионального. Вся эта история вдруг стала походить на дешёвый детектив, которые он листал между вызовами. Странный, сомнительный, полный нестыковок. Только этот был настоящим. И кровь в нём была настоящей. — Завтра, — сказал Герман так, будто выносил приговор. — Завтра утром. Я возьму машину. Он ждал простого кивка. Но Влад снова посмотрел на него — тем самым странным, слишком внимательным взглядом. — А Илья… — тихо спросил он. — Он не будет против? Он помедлил, словно боялся услышать ответ. — Это ведь тот самый Илья? Тот, о котором я думаю? — Я понятия не имею, о ком ты думаешь, — отрезал Герман. — И некоторые вещи тебя больше не касаются. Домой он возвращался уже в уверенном подпитии — ещё пара коктейлей и усталость сделали своё дело. Мир потерял резкость, края стали мягкими, ватными. И в этом была своя, убогая милость. На улице стояла та самая погода, что будила в памяти обрывки старых, почти стёртых воспоминаний — из школьных лет, ещё до университета, до всего этого. Чистое, бездонное небо. Зарождающаяся в воздухе жара, ещё робкая, но уже обещающая. И свежий, упругий ветер, который нёс запахи, возможные только в мае. Запахи, которые пахли не болезнями и антисептиком, а чистой, неиспорченной беззаботностью. Летними каникулами, длящимися вечность, и той новой, головокружительной свободой, которой ты ещё не знал, как распорядиться и потому она казалась бесконечной. И именно это раздражало больше всего. Это утро выбило Германа из привычного режима, к которому он успел прирасти. Внесло нечто инородное. И имя у этого было простое и неудобное. Влад. — Влад, — сообщил Герман уже дома, усаживаясь за барную стойку на кухне. — Помнишь его, может. Мы были одногруппниками. Кухня была уютной — словно аккуратно вырезанной из каталога по домашним интерьерам. Илья обустроил её сам: сам придумал проект, сам выбирал материалы, сам добавлял те мелкие детали, которые превращают стерильное помещение во что-то живое. Жёлтые фонарики мягко светились под потолком, на стенах висели маленькие жестяные таблички с едой, вином и котами. Полочки со специями выстраивались в почти идеальном порядке. Каждая мелочь была выбрана с каким-то особым, почти трогательным вниманием. От этого кухня казалась не просто удобной, а населённой — как будто у неё был собственный характер и она тихо дышала в темноте. — Помню, — ответил Илья, ставя перед Германом чашку с дымящимся кофе. — Вы вместе жили в общаге. Он вроде судмедэксперт? — Жмуротрах, — поправил Герман. — Он просил помочь кое в чём. — И ты поможешь? Боже, ты уже нажрался. Воняешь. Герман устало уткнулся в чашку с кофе. Кофе был безупречным — сваренным вручную, сливочно-горьким, таким, каким и должен быть кофе в доме, где всё продумано. — Мне машина нужна будет на завтра. Можно взять? — Бери, — спокойно ответил Илья. Он сел напротив, и по тому, как он это сделал, было ясно: вопросов у него больше, чем Герман готов был вынести сегодня. — Мне надо будет съездить, — добавил Герман после паузы. — А потом я помогу тебе. Ты… справляешься? Илья на мгновение прикрыл глаза. Он не справлялся. Но это, как и многое другое, не имело значения. — Конечно, — сказал он. — Ты уснёшь после кофе? — Конечно. Герман знал, что ему повезло. Вряд ли в какой-нибудь другой жизни ему удалось бы встретить кого-то лучше Ильи. Он был безупречен в своей безупречности: в тонком вкусе, в аристократичной красоте, в той печальной улыбке, которая делала лицо по-настоящему живым. Он хорошо готовил, никогда не храпел и всегда умел подобрать нужные слова. Герман знал: к Илье можно прийти с чем угодно. С любым вопросом — ответ обязательно найдётся. Но сегодняшний вопрос не должен был быть задан. Чувствуя, как тёплое тело Ильи, пахнущее свежим душем и едва уловимым отголоском тех самых духов с вишнёвым привкусом, устраивается рядом, Герман вдруг понял, что он ужасный человек. Почти физически понял. Всё это время он жил здесь, выбирал цвет стен, готовил нелепые завтраки и обсуждал, какие специи заканчиваются быстрее других. А теперь, за одну минуту, осознал, что ненавидит всё это. Вот так. Из-за одной дурацкой встречи в дешёвом кафе. Из-за разговора, который изменил больше, чем имел право. Илья прижимался к его груди лбом, и Герман думал о том, что именно он — главный предатель в этих стенах. Илья любил его. Тихо, аккуратно, так, как умеют любить только взрослые люди, не требующие взамен чуда. А Герман в очередной раз засыпал, думая не о нём. Ему снился Влад. Впервые за долгое время. Не тот Влад — усталый, заострённый, с папкой под мышкой и мёртвыми фотографиями в руках. А тот самый, из общежития. Влад шести лет совместной жизни, тесных комнат и длинных ночей. Тот, кто смог открыться ему всего на один вечер — и исчез на пять лет. Тот, чья улыбка потом ещё долго будила в Германе странную смесь отчаяния и возбуждения. Тот, кого он так и не сумел забыть. Во сне Влад был именно таким, каким Герман потом вспоминал его в бессонные ночи, когда тишина в квартире становилась почти осязаемой. Раскрепощённым, размягчённым дешёвым алкоголем и ощущением, что привычный мир вот-вот треснет по швам. Его рубашка была расстёгнута, открывая бледную шею и острую, хрупкую ключицу, словно карту маршрута, по которому они так и не прошли. Влад во сне улыбался — пьяно, неловко, беззаботно. Он тянул Германа к себе, и они падали на помятую постель общажной комнаты — вселенная, в которой шесть лет были пропитаны запахом пыльных книг, дешёвого чая и того, о чём так и не было сказано вслух. Герман не сопротивлялся. Его пальцы двигались сами, торопливо, будто от этого зависело нечто куда более важное, чем просто желание. Будто в этой украденной у реальности секунде решалось право на другое течение жизни. — Ты все пять лет думал об этом, — шептал Влад где-то совсем близко. Его дыхание пахло яблочным сидром и юностью. — Ты ведь этого хотел. Правда? Правда. Этого он хотел. Где-то в вязком сне, между влажным теплом поцелуев и ощущением сползающей, ненужной одежды, Герман сквозь дремоту понимал одну простую и неприятную вещь: некоторые фрагменты прошлого не имеют привычки уходить. Они не стареют, не выцветают и не интересуются тем, стал ли ты, наконец, взрослым человеком, способным принимать решения и нести за них ответственность. Даже когда обрёл покой. Даже когда убедил себя, что всё расставлено по местам. Какая-то часть его прошлого всегда оставалась рядом. Она не требовала внимания, не напоминала о себе без нужды, но терпеливо ждала. У неё было имя — Влад. И она появлялась именно тогда, когда в мире начинали происходить странные вещи, не укладывающиеся в протоколы и здравый смысл. Иногда — реже — она приходила во снах. В тех самых, влажных и тягучих, после которых особенно не хочется возвращаться в реальность. В этих снах не было будущего, не было обязательств и не было необходимости что-то объяснять. Был только один короткий миг, украденный у времени. И этого, к сожалению, оказывалось достаточно, чтобы жить дальше.