Кардиофаг

— Я не хочу тратить выходной впустую, — сразу заявил Герман, стараясь, чтобы голос звучал строже, чем на самом деле. — Скажи, что в этом хосписе мы найдём что-то интересное. — Не обещаю, — Влад плюхнулся на сиденье. — Слушай, я думал, машина будет так себе, но ауди? Как простой врач скорой заработал на ауди? — Подарок, — отрезал Герман. — Так что ты хочешь увидеть в этом чёртовом хосписе? Они тронулись и почти сразу встали в пробке — неизбежный ритуал большого города, который всегда начинался с надежды и заканчивался разочарованием. — Там было кое-что… — неуверенно сказал Влад. — Я не уверен, что мы успеем это увидеть. Но мне кажется, я иду в правильном направлении. — Не мы. Ты. — Я — в правильном направлении, — послушно поправился Влад. — Там вообще красивое место. Особенно в конце весны. Может, по дороге увидим лису. Он прикрыл глаза и откинулся на сиденье. В профиль его лицо выглядело почти умиротворённым — тихим, собранным, будто всё происходящее его не касалось. Непослушные пряди падали на глаза, и он смешно сдувал их, оставляя на очках мутные запотевшие пятна. — Подарок Ильи? — спросил он наконец, неловко. — Машина. Выглядит дорогой. — Угу, — сухо отозвался Герман. — Значит, это тот самый Илья, о котором я и думал, — подвёл итог Влад. — И о котором ты почему-то упорно отказываешься рассказывать. Я слышал, он открыл собственную клинику. — Открыл, — подтвердил Герман, с сосредоточенным видом перестраиваясь в другую полосу. — Как видишь, может позволить себе дарить кому-то ауди. — Не кому-то. Тебе. — Мне, — кивнул Герман. — Я не просил. Он сам. На день рождения. Между ними повисла тишина — та особенная, которая возникает между людьми, успевшими отвыкнуть друг от друга и ещё не вспомнившими, каково это — просто находиться рядом. Тишина без враждебности, но и без тепла. Как плохо настроенное радио. Некоторое время они ехали молча. Герман сосредоточился на дороге с показной внимательностью человека. Влад смотрел в окно, будто надеялся разглядеть там что-то важное для себя. Только когда за стеклом начал мелькать лес, Влад снова повернул голову. — Красиво, — тихо сказал он, не столько Герману, сколько самому себе. — Как будто попадаешь в другое время. Где всё проще. Кто знает, может, именно там я найду ответы на все вопросы. — И снова исчезнешь на пять лет? — До следующей серии убийств. — Так что ты хочешь там узнать? Что делала бабка перед убийством? — А это разве твоё дело? — холодно отрезал Влад. — Это моя история, а ты просто… подвозишь меня. На своей дорогущей ауди. Дорога до хосписа, петлявшая по лесной глуши, прошла в тяжёлом, почти осязаемом молчании. В голове Германа роились десятки вопросов, острых и неудобных, но он не решался выпустить их наружу. Как не решался и Влад. Это была тишина двух тел, занятых каждое своей важной внутренней работой — перемалыванием прошлого, сборкой пазла настоящего. Насколько важной — они и сами ещё не знали. Хоспис оказался длинным, одноэтажным зданием из жёлтого кирпича, затерянным среди сосен. В нём было что-то обречённо-спокойное, как в маяке на необитаемом острове. — Здравствуйте, — вежливо, с непривычной официальной интонацией произнёс Влад, подходя к сестре-администратору и выуживая из внутреннего кармана потрёпанное удостоверение. Герман, стоявший чуть поодаль, был готов поклясться, что оно липовое. Вряд ли судебно-медицинские эксперты получали право обыскивать хосписы в поисках улик. — Оперуполномоченный, следственный отдел. Я по поводу Ивановой Надежды, что до недавнего времени проживала у вас. Сестра встрепенулась, разглядывая удостоверение с нескрываемой паникой. — З-здравствуйте, — запинаясь, произнесла она. — Мы ведь по ней уже отвечали. Сказали всё, что знали. — Остались вопросы, — отрезал Влад. — Следствие не закончено. И я бы хотел осмотреть территорию. С вашего позволения. — Так… осматривали же, — пискнула сестра. — Нужно ещё раз, — надавил Влад. — Я могу, конечно, вернуться с ордером, но мы с вами только время потеряем. Зачем нам это, правда? Сестричка торопливо кивнула и нервно исчезла где-то в глубине коридора, пообещав скоро вернуться. Влад заметно нервничал. Его пальцы мелко подрагивали, выдавая в нём не хладнокровного следователя, а самого обычного дилетанта, который полез не в своё дело. — Сейчас позвонит в полицию, — прошептал Герман с мрачным удовлетворением. — Скажет, что какой-то хер тут права качает. — Да заткнись ты, — прошипел Влад. — Без тебя, сука, стрёмно. Сестричка вернулась через пару минут, ведя за собой грузную женщину, в чьих чертах безошибочно угадывалась власть — тяжёлая, привычная, не терпящая вопросов. — Здравствуйте, — прошамкала она слегка невнятно, словно только что вставила зубные протезы. — А вы из полиции? — Да, — подтвердил Влад. в его тоне не было ни тени колебания, только усталая официальность. — Нам нужно ещё раз осмотреть территорию. Формальность, но нужная. Герман старался смотреть куда-то мимо, в стену с плакатом о правильном питании, делая вид, что изучает состав витаминов. Главное — не встретиться с ней взглядом. Не выдать своим присутствием ту простую истину, что он здесь вообще не должен находиться. — А что вам ещё надо? — протянула женщина, заведующая, судя по всему. Её маленькие, проницательные глаза бегали от Влада к Герману и обратно. — Осматривали ведь уже. И документы все забрали. — Про белок вы говорили в предыдущих показаниях, — внезапно сказал Влад и замялся, затеребил в руках свою потрёпанную папку с документами, будто ища подтверждение. — Их не осмотрели как следует. Теперь вот нас выслали. Разобраться с… белками. В воздухе повисла нелепая, сюрреалистическая пауза. Герман почувствовал, как внутри у него всё сжимается от смеха и ужаса одновременно. — С белками, — сухо, без единой эмоции повторила женщина. Она смотрела на Влада так, будто он был шумным насекомым, залетевшим в её стерильное царство. — Белки на мусорке. Все уже. Но вы с дворником поговорите, если хотите. Он скажет, куда их выбросил. Она кивнула в сторону выхода, и это был не жест разрешения, а приказ об удалении. — Какие, блять, ещё белки, — прошипел Герман, наклоняясь к Владу. — Ты совсем ебанулся? — Да тише ты, — так же шёпотом отозвался Влад. — Просто делай, что скажу. Белок, к слову, здесь действительно было много. Целая рыжая колония, мелькавшая среди сосен и по газонам. Картина почти идиллическая: тихий сосновый бор, разбросанные по дорожкам чьи-то ходунки, престарелые люди на скамейках, косящиеся то на них, то на белок с одинаковым, отстранённым любопытством. Почти идиллия. Если не считать того, что пару минут назад Влад представлялся по чужим документам и делал это с пугающей уверенностью. Дворника они нашли в самом глухом углу территории — у высокого забора, отделявшего хоспис от дикого леса. Мужчина, ещё не старый, но с лицом, на котором годы прошлого алкоголизма оставили след, орудовал тяпкой, методично выпалывая излишне расплодившиеся кусты дикой смородины. На его грязной робе зеленели отпечатки свежей майской травы. — Здравствуйте, — неестественно вежливо произнёс Влад. Слишком вежливо для полицейских, которых Герман знал по работе — тех обычно выдавал налёт профессиональной грубости. — Вы тут, кажется, дворником работаете? Мужчина выпрямился во весь свой невысокий рост, опираясь на черенок тяпки. Глаза его, маленькие и проницательные, оценивающе скользнули по ним обоим. — Я, стало быть, — хрипло отозвался он. — А вам чего? — Следственный комитет, — без тени колебания выпалил Влад. — Вы, кажется, убирали на том месте, где нашли… убитых белок? Нам бы взглянуть на них нужно. Герман внутренне замер. Мало того что белки — так ещё и убитые. Мог бы и предупредить. Хотя бы морально. — Так ведь нету их уже, — мужчина развёл руками в искреннем, почти комичном недоумении. — В мусор сложил да на свалку снёс. — Мусор уже вывезли? — не отступал Влад. — Нет ещё. Вот завтра мусоровоз будет. Он раз в неделю к нам приходит. Петрович приезжает, хороший мужик, всегда новости расскажет… — Я хочу осмотреть мусор, — резко вставил Влад, перебивая наверняка увлекательный рассказ о новостях от Петровича. — Найти пакет с белками получится? Дворник задумчиво стянул с рук потрёпанные рабочие перчатки, перепачканные землёй и соком растений, и почесал висок. — Так если и получится, господа милицейские, — медленно протянул он, — то белки-то уже того, сгнили. Теплынь такая стоит. И мухи там, и черви… — Покажите, — безотлагательно произнёс Влад. — Там и посмотрим. Они двинулись по территории хосписа, и Герман невольно поймал себя на зависти к дворнику. Место и правда было замечательное. Тихо. Только птицы да ровный, убаюкивающий шелест сосен. Хорошее место, чтобы прожить остаток жизни — без суеты, без вопросов, без необходимости что-либо объяснять. И, судя по всему, недешёвое. Значит, убитая родня действительно любила свою бабушку, раз отправила её доживать именно сюда, а не куда попроще и подешевле. — Это всё я вам скажу, — ворчал дворник по пути, размахивая своей тяпкой для пущей убедительности. — Пилюлька натворила. С белками-то. — Пилюлька? — переспросил Влад. — Кошка наша местная. Чернушка такая, прибилась к нам пару лет назад. Старьё наше её обожает, кормят, греют. И кошка она хорошая, ласковая. Правда, белок и полевок давит нещадно. Кормят её досыта, а она всё равно охотится, засранка такая. Инстинкт, значит. — Много было белок в тот раз? — с профессиональным интересом уточнил Влад. — Много, много, — дворник развёл руками. — Полмешка я собрал. Целая резня была. — А белки… Пилюлька их погрызла? Или просто задавила? Дворник поморщился, будто прогоняя в памяти неприятные кадры. — Кого как, — наконец ответил он, плюнув в сторону кустов. — Кого пожевала немного, кого просто бросила. Но я вам скажу, смотреть там нечего, ребята. Особенно сейчас. Вот свалка-то. Они остановились перед рядом больших зелёных контейнеров, доверху заваленных чёрными и желтыми мешками вперемешку. В майскую жару от них исходил тяжёлый гнилостный запах, вокруг вальяжно кружили мухи. Идиллия закончилась. — Вот сюда бросил, — сообщил дворник, деловито выуживая из контейнера мешки. — Пакет, стало быть, чёрный, небольшой. С жёлтыми вы поаккуратнее, лучше вообще не трогайте. Через пару минут он с удовлетворённым видом поставил перед ними вонючий мешок из чёрного полиэтилена, затянутый на совесть, будто внутри было нечто особенно ценное. — Белки, — почти гордо пролепетал дворник. — Все тут. Только дня четыре уже как лежат. От пакета тянуло мертвечиной. Не просто неприятным запахом, а тем самым, узнаваемым, липким, который Герман мог бы отличить из тысячи. Запахом, в котором уже нет жизни, но ещё есть память о ней. Влада, впрочем, это нисколько не смутило. Он сразу же полез в рюкзак и выложил на бетон аккуратный, почти интимный набор для исследования: несколько пар толстых резиновых перчаток, пинцеты, скальпели, маленькие ножички в стерильных упаковках, мощный фонарик и даже пару бутылок с водой. Всё это он разложил на расстеленном куске клеёнки с пугающей, ритуальной аккуратностью. — Надевай, — он протянул Герману перчатки, не глядя. — Да я в жизни к этому не притронусь, — возмутился Герман. — Сам ковыряйся в своём дерьме. И вообще, обязательно прямо вот тут, под открытым небом, это делать? Влад поднял на него взгляд — острый, раздражённый, почти злой. — Не обязательно здесь, — сухо ответил он. — Можем увезти в лабораторию. Прямо на твоей красивой, новенькой ауди. — Я тебя вообще-то сюда привёз, — огрызнулся Герман. — Ты даже спасибо не сказал, ещё и бесишь меня. Оставлю тебя тут, пешком обратно пойдёшь, через весь лес. Но перчатки он всё же надел. С тем самым внутренним сопротивлением, с каким люди делают вещи, о которых потом жалеют. И присел рядом на корточки, чувствуя, как утренний воздух хосписа вдруг стал плотнее и тяжелее. — Ух, блядь, боже, — Герман зажмурился и резко отвернулся, когда Влад разрезал пакет. — Как же воняет-то. Я сейчас блевану. Не, я серьёзно, я на это смотреть не буду. Я реально блевану. Влад с каменным лицом выудил из зловонной кучи первую белку и аккуратно разложил её на клеёнке. Зрелище было отвратительным даже по профессиональным меркам: тело размягчилось, будто его долго вымачивали в тёплой воде, живот вздулся, а ткани кишели опарышами, уже превратившими плоть в рыхлую, бесформенную массу. Шерсть свалялась, местами сошла клочьями. Глаза сгнили полностью, оставив в маленьком черепе две чёрные, влажные впадины. — Фонарь подержи, — ровным голосом приказал Влад, вручая Герману маленький, но удивительно яркий фонарик. — Свети прямо сюда. Герман, всё ещё отвернувшись, машинально взял фонарь. Он повернул голову, бросил один краткий, самоубийственный взгляд на то, что делал Влад, и тут же снова отвернулся, сглотнув ком тошноты, подкативший к горлу. — Твою мать… — выдохнул он, давясь слюной и пытаясь думать о чём угодно, только не об этом. — Тут… травка зелёная, птички поют, сосны шумят. Надо бы природой любоваться, свежим воздухом дышать. А ты… ты в гнилой падали ковыряешься. Я тебя ненавижу, знаешь. Искренне, от всей души. — Заткнись, — не отрываясь от работы, произнёс Влад. Какое-то время они сидели молча. В тишине слышался лишь сухой, почти интимный шелест стальных инструментов да беззаботное щебетание птиц где-то высоко в кронах. Герман изредка поворачивал голову, когда ему казалось, что к запаху он уже привык. Но каждый раз зрелище тут же подталкивало новую волну тошноты. Блевать здесь он себе позволить не мог. Слишком унизительно. Какая-то извращённая профессиональная гордость удерживала его желудок на месте. — Смотри, — очень тихо сказал Влад, наклоняясь ещё ниже над гниющей белкой. — Думаешь, Пилюлька могла бы так? Герман, стиснув зубы, медленно повернулся. Рот тут же наполнился кислой слюной. Он поморщился, приготовившись к очередному отвратительному зрелищу. И застыл. Влад аккуратно снял отслоившуюся шкурку с грудной клетки, счистил размякшие ткани, оголив тонкие, белёсые рёбра. Ровно посередине зияло то, чего там не могла оставить Пилюлька, какой бы хорошей кошкой она ни была. Аккуратный, почти учебный разрез. Рёбра были рассечены с такой геометрической точностью, что от этого становилось по-настоящему страшно. Это была работа не когтей и зубов, а острого, узкого лезвия. — Кто знает, — с трудом выдавил из себя Герман, ощущая, как по позвоночнику медленно ползёт холодок. — Вдруг Пилюлька подрабатывает хирургом. На полставки. — И ест, судя по всему, только миокард, — сообщил Влад, не отрывая взгляда от тушки. — Сердца нет. Среди липкой, коричневой массы, которую он аккуратно извлёк и разложил на чистом участке клеёнки, мало что можно было понять. Но Влад, похоже, ориентировался даже в трупной анатомии белок. — Смотри, — продолжил он спокойно. — Аорта сохранилась… частично. Крупный сосуд, её видно. Перерезана. Дальше были другие белки, и с каждой новой жертвой поднималась новая, чудовищная волна запаха, густевшая в майском воздухе. Герман больше не отворачивался, но и пристально смотреть на гнилятину не мог. Его взгляд блуждал, цепляясь за что угодно. Чаще всего — за шею Влада. За бледную кожу у линии ворота, под которой отчётливо билась упругая сонная артерия. Ему даже чудилось, что сквозь тяжёлую вонь разложения он улавливает просочившийся аромат его кожи — нежный, сладковатый, почти интимный. Нелепо живой для жмуротраха. У остальных белок тоже не было сердец. У каких-то их вырезали аккуратно, почти бережно. У каких-то просто вырвали, оставив рваные края тканей. Влад методично осматривал каждую, иногда поднося особенно интересные места к лупе. И Герман, несмотря на отвращение и смрад, вдруг понял, что Влад, возможно, прав. Это выглядело… сомнительно. Жутко. Странно. — Надо бы осмотреть место, где нашли белок, — сухо произнёс Влад, завязывая новый, уже обработанный мешок с останками. Запах не уменьшился — казалось, он въелся в кожу, в волосы, осел в ноздрях навсегда. — Может, там что-то ещё осталось. Какой-то след. — Тебе падали не хватило? — возмущённо прошипел Герман, срывая перчатки, будто они горели. Он вытер потный лоб тыльной стороной ладони. — Что ты ещё хочешь там найти? Следы кошачьих лап с отпечатками скальпелей? — Герман. — Влад закинул пакет обратно в контейнер с глухим, влажным шлепком и подошёл так близко, что Герман мог рассмотреть мельчайшие поры на его бледной коже, тень щетины и глубокую усталость в глазах, скрытую за стеклами очков. — Ты видел своими глазами. Здесь что-то не так. Не просто не так — чудовищно не так. Никто мне не поверит. Кто будет слушать идиота, который сбежал из морга, чтобы ковыряться в гниющих белках в лесу? Но ты видел. Ты всё видел. — Так скажи хоть одну вменяемую теорию! — выдохнул Герман, чувствуя, как подступает не столько злость, сколько отчаяние. — Всё, что я слышал — что это «не человек». Так кто? Влад сжал губы так, что они побелели, и опустил взгляд. В его позе была внезапная, детская беспомощность. — Я не знаю, — тихо, почти неслышно бросил он. Слова потерялись в шелесте листвы. — Но я обязательно это узнаю. Должен узнать. — Зачем? — настаивал Герман, хватая его за локоть. — У тебя какой-то личный мотив? Или ты просто решил поиграть в Шерлока Холмса? Влад резко выдернул руку и шагнул ещё ближе, так что их лица оказались в сантиметрах друг от друга. Герман почувствовал его дыхание — тёплое, живое, и всё тот же сладковатый запах кожи, смешанный с лёгким шлейфом смерти. — Я не знаю, — прошипел он почти в упор. В его глазах вспыхнула чистая, неконтролируемая ярость, направленная, казалось, не на Германа, а на весь мир. — Просто знаю, что не смогу это так просто оставить. Не смогу, и всё. И ты это тоже знаешь. Полянка, где обнаружили свалку из мёртвых белок, была чистой до беспощадности. Дворник явно кушал свой хлеб не просто так — ни единого клочка на земле. Он всё разорялся про Пилюльку, пока Влад, присев на корточки, осматривал место преступления с каким-то почти детским азартом. — А Пилюлька-то сама где? — спросил он наконец, закончив осмотр. В глазах его горел странный огонёк. — Хоть посмотреть на эту серийную убийцу. — А чёрт её знает, — отмахнулся дворник, закуривая самокрутку. Дым перебивал трупный дух, витавший на их одежде. — Загуляла где-то, она ведь кошка свободная. Появится к вечеру, будет мурчать и выпрашивать колбасу, негодяйка. Вся территория хосписа, хоть и оставалась живописной, теперь отдавала в груди Германа какой-то жутью. Красота стала обманчивой, как декорация в фильме ужасов, за которой прячется нечто невыразимое. Каждый шелест листвы, каждый щебет птиц теперь казался подозрительным. В самом здании пахло уже другими вещами — запахом старости, лекарств и печёными пирожками с капустой. Видимо, близилось время обеда. Медсестра в накрахмаленной голубой униформе вежливо провела их по бесконечным, залитым солнцем коридорам с высокими потолками, показывая палаты и общие комнаты. Хоспис был действительно замечательным, даже роскошным по меркам таких заведений. Старики из тех, кто ещё мог двигаться, каждый занимался своим делом: кто-то вязал бесконечный шарф, кто-то бился над сканвордом, кто-то просто смотрел в экран телевизора в общем зале, где тихо бубнил сериал. Почти идиллия. — Вот тут у нас групповые занятия проходят, — с профессионально-тёплой улыбкой сообщила медсестра, указывая на уютный зал с пианино. — Мы по вечерам тут спектакли устраиваем, иногда — танцевальные вечера. У нас дамы всегда сами приглашают кавалеров, это очень мило. Будто в подтверждение её слов, одна из старушек, растянувшаяся в кресле у окна, игриво подмигнула Герману. Герман неловко улыбнулся в ответ, чувствуя, как по спине снова проползает холодок. — А Иванова Надежда в таких вечерах участвовала? — с напускной формальностью спросил Влад, когда они устроились за небольшим столиком в самом уголке зала. — Нет, — с лёгкой грустью ответила медсестра. — Она была совсем слаба в последнее время. Но мы иногда привозили её сюда в кресле, просто посидеть, посмотреть. Ей нравилось быть среди людей. Особенно в последние недели… — Сама она совсем не ходила? — переспросил Влад. В его голосе прозвучала та же мягкая, участливая нота, что была у медсестры. Он мастерски вживался в роль. — Нет, что вы, — покачала головой медсестра. — Она вставала иногда, с поддержкой, могла несколько шагов сделать до кресла. Но в основном мы её возили. Ей очень нравилось смотреть, как наши ребята танцуют. И на природе любила находиться, мы с ней часто на улице катались, по нашим дорожкам. — У вас очень красивый лес здесь, — мягко, почти по-дружески улыбнулся Влад. Его улыбка была такой тёплой и искренней, что Герман, сидевший рядом, почувствовал лёгкий озноб. Он никогда не видел, чтобы Влад так улыбался. — Да, — оживилась медсестра. — Надюшке тоже очень нравилось. Она любила там… Она осеклась, будто внезапно поняла, что сказала больше, чем собиралась. — Любила что? — мягко, без нажима, подбодрил её Влад. Он наклонился чуть ближе, всем видом показывая заинтересованное. Медсестра вздохнула, словно смиряясь с чем-то. — Белочек кормить… — почти виновато пролепетала она. —Орешки для них собирала. Германа почти физически передёрнуло от этих слов. Влад же продолжал тепло улыбаться, в уголках его глаз застыла какая-то хищная внимательность. — Так значит, вы считаете, что она физически не могла самостоятельно уйти из заведения? — уточнил он. — Нет, конечно! — сразу же, почти испуганно выдала медсестра. — Она у нас совсем сдавала в последние дни. Слабела на глазах. — Угу, конечно, сдавала она, — вдруг пролепетала миловидная бабушка с невыносимо пышными седыми волосами, похожими на облако. Она сидела в соседнем кресле и, казалось, всё это время дремала, но теперь её взгляд был острым и ясным. — Носилась как угорелая, ваша Надюшка. Притворялась, что немощная. Влад медленно повернул голову к ней. В его глазах вспыхнул нескрываемый, почти детский восторг, будто она только что подтвердила самую сокровенную из его тайных догадок. — Носилась это как, бабушка? — спросил он тихо, уважительно, но с жадным любопытством. — Да как собака, — со скрипом, но совершенно чётко ответила старушка. Её морщинистый палец ткнул в сторону коридора. — Я видела, как она по коридорам бегала. Ночью. И по улице тоже. На четвереньках так и носилась, тварь. Медсестра побледнела. Её профессионально-тёплая маска треснула, обнажив раздражение и страх. — Вы не слушайте её, пожалуйста, — вмешалась она резко, загораживая собой старушку, будто та была источником заразы. — У нас здесь у большинства, к сожалению, поздняя стадия деменции. Фантазии, галлюцинации… Пойдёмте лучше в столовую, там как раз пирожки готовы, можно чаю попить. Герман осматривал высокие, залитые солнцем коридоры с каким-то новым, болезненным усердием, будто заразился параноидальным фанатизмом от Влада. Всё казалось теперь иным. Искажённым. Мирная идиллия обрела трещины, сквозь которые проглядывало что-то холодное и чужое. Будто милая медсестричка знала куда больше, чем говорила, а в стерильных стенах этого места происходило нечто куда более страшное, чем просто тихое угасание от старости. На одном из поворотов перед столовой он приметил молодого медбрата в такой же безупречно отглаженной голубой униформе. Тот безучастно перебирал упаковки с лекарствами на перекатном столике, но его взгляд — пустой, застывший — был прикован к ним. Он смотрел пристально, не мигая, и под его правым глазом мелко, нервно дёргалась мышца. Медбрат был крепким, атлетически сложенным блондином, с лицом, которое должно было красоваться на плакате о здоровом образе жизни, а не здесь, в этом оплоте старости. В его красоте было что-то мёртвое, неестественное. Что-то, что заставило Германа моментально, с почти животным инстинктом, отвести взгляд и ускорить шаг. Неправильное. Не то. Пирожки с капустой, выставленные на общем столе в столовой, оказались на удивление вкусными, пышными и ещё тёплыми. Герман, поддавшись внезапному голоду нервного напряжения, умял два сразу, стараясь жеванием заглушить растущую тревогу. Влад же к еде не прикоснулся. Он всё так же улыбался, кивал, задавал медсестре рассеянные вопросы о распорядке дня, но в его движениях, в том, как он постукивал пальцем по столу, сквозила скрытая, тщательно подавляемая паника. Паника, которая теперь накрывала и Германа. — Идиот, — зашипел Влад, как только медсестра отошла ненадолго, оставив их одних за столом. Его улыбка мгновенно испарилась. — Тебе лишь бы пожрать. Брось это дерьмо, блять, плюнь быстро, пока не проглотил. Он почти вырвал у Германа из рук третий пирожок, в который тот уже успел вгрызться. — Ты че творишь? — возмутился Герман, понизив голос. — Вкусно же. Я с утра ничего не ел. — Не жри тут ничего, дубина, блять, — прошипел Влад, заматывая пирожок в бумажную салфетку с таким видом, будто хоронил улику. — Иди в туалет, выблюй что успел сожрать. Немедленно. Нельзя тут ничего есть. Ни-че-го. — Ты совсем ебанутый, — пробормотал Герман, но внутри у него всё похолодело. — Это просто пирожки. — А ты совсем слепой, — парировал Влад со сдавленной злостью, но в его глазах, за стеклами очков, плескалось искреннее, почти отчаянное беспокойство. — Ты же сам чувствуешь. Тут какая-то… странная дичь, Герман. От самого воздуха тошнит. Не жри ничего, прошу тебя. Ты же видел всё и всё равно жрешь. Какой ты блять идиот.