Кардиофаг

Солнечный свет разрезал сон Германа пополам, как острый нож – беззвучно и безжалостно. Он лежал неподвижно, чувствуя, как тепло обволакивает его тело почти осязаемым одеялом. Не то чтобы это было неприятно. Скорее, это походило на погружение в огромную чашу с остывающим бульоном, где ты — последняя одинокая лапша. За окном царил тот самый летний день, который он втайне любил. Чересчур ясный, чересчур искренний, пропитанный росой с утренних деревьев. Такой день всегда вызывал у него легкое чувство вины — будто он крадет у мира что-то ценное, не выходя на улицу. В воздухе висели два запаха. Кофе — резкий, настойчивый. И печенье. Герман медленно протер глаза, стирая остатки сна. Мышцы отзывались приятной податливостью. Он чувствовал себя новеньким автомобилем с полным баком бензина и напрочь сломанным навигатором. — Доброе утро, — произнес голос из дверного проема. Герман повернул голову. Илья. Он стоял, держа перед собой чашку. Улыбка его была спокойной и немного отстраненной. — Много я проспал? — выдавил Герман. Он принял чашку. Кофе оказался идеальным — без сахара. Со сливками. — Главное, что выспался, — прошептал Илья. Губы коснулись его волос. Прикосновение было легким, как падение пылинки. — Пей кофе, умывайся и готовься. У нас сегодня много планов. Герман сделал глоток, размышляя над этой фразой. «Много планов». Звучало одновременно и обнадеживающе, и зловеще. — А планов каких? — спросил он неловко. В памяти зияла белая, аккуратная дыра, вырезанная ножницами. — Дурила, — улыбнулся Илья. В уголках его глаз собрались лучики, похожие на морщинки. — Вставай быстрее, пока Пятка не сожрала твой завтрак. Пятка. Это имя отозвалось в нем мягким толчком где-то под ребрами. Кошка. Пушистое создание, собранное из серых облачков и двух огромных коричневых глаз. Она была ласковой и нежной, любила поглаживание животика, а в моменты особой нежности — нежно покусывать пальцы, будто проверяя их на съедобность. Герман обожал Пятку, эту маленькую теплую машину по производству мурлыканья и шерсти на всех темных костюмах. Он встал и медленно прошелся по комнате, неся чашку в руках. Все здесь было иделаьно. Комната дышала уютом, как живое существо, вскормленное их собственными руками, смехом и потом. Они с Ильей отремонтировали ее, доведя до предела каких-то мечтаний. Теперь это была ловушка для счастья. Или его музей. На полках стояли фотографии в рамках — застывшие островки во времени. Герман улыбнулся, проводя пальцем по стеклу, за которым его отец и Илья сидели на траве, держа в вытянутых руках огромную, блестящую щуку. Рыба смотрела в объектив с немым укором. На заднем фоне, чуть смазанная движением, махала рукой мама. Ее лицо светилось гордостью, простой и безоговорочной, как солнечный свет. Воспоминания о том дне шевельнулись в груди. Хороший был выходной. Только семья, плеск реки, и костер, дым от которого ел глаза. Жареная на углях картошка, завернутая в фольгу. Он посыпал ее солью крупного помола и жевал вместе с пригаринами — черными, хрустящими, горьковатыми. Так всегда было вкуснее. Стена была увешана грамотами в красивых строгих рамках. Сертификаты с научных конференций, сдержанные документы, благодарящие за вклад в науку. Так много всего было сделано для того, чтобы их жизнь стала такой. Но сейчас Герман точно осознавал – он счастлив. И его жизнь – мечта из сериала, которую он создал своими руками. — Папа ждет нас к двум, — Илья засунул в рот целое печенье и принялся жевать с сосредоточенным видом. Герман вдруг вспомнил. Да, папа. Конечно. Сегодня они должны были ехать к его родителям — на один из тех воскресных ритуалов. Мама непременно будет готовить тот самый неприлично жирный кусок мяса, который она припрятала в холодильнике после поездки на рынок в субботу. А папа — вертеться у нее на кухне, пытаясь утащить кусочек чего-нибудь съедобного. — Папа просил что-то купить? — Он поцеловал Илью в макушку, вдохнув смесь запахов: вишневые косточки и следы утреннего шампуня. — Он вроде упоминал про батат. Опять затеет свои эксперименты на гриле. Илья кивнул, наконец проглотив, и обнял Германа обеими руками, прижавшись к нему всем телом. — Купим пару килограмм, — пробормотал он. — А пока ты ещё не собрался… может, вернемся в постель? Ненадолго. У меня непреодолимое желание тебя слегка укусить. Герман рассмеялся — коротким, тихим выдохом — и уже увлекал его за собой обратно в комнату, туда, где простыни ещё хранили форму их тел. Илья был теплым, невероятно живым, искренним в каждом своем движении. Он смеялся, расстегивая рубашку, и позволял касаться себя руками, вздыхая от каждого прикосновения. Пятка сидела на стуле напротив, свернувшись в идеальный серый пончик. Она не осуждала. Она просто наблюдала своими огромными коричневыми глазами, и всем своим видом ясно давала понять, что хозяева, возможно, слегка утратили чувство приличия. Но ей было всё равно. У неё были свои планы на этот кусок печенья, забытый на столе. Когда Герман зашел в лифт, ему вдруг с непреложной ясностью подумалось, что сегодня — лучший день в его жизни. Хотя, наверное, раньше тоже были такие дни. Последние несколько лет. Их клиника процветала. Илья был замечательным главным врачом — он не просто зарабатывал деньги, но и не забывал о врачебном долге, вкладываясь в исследования и благотворительность. Сам Герман был блестящим хирургом — его руки знали анатомию лучше, чем ум знал таблицу умножения. Они оба будто были созданы, чтобы занимать это пространство рядом, как две идеально подогнанные детали. — Придержите, — прозвучал голос из-за дверей, плоский и без интонации. Герман нажал кнопку открытия. И в то же мгновение по его спине, от копчика до самого затылка, медленно прополз холодок. Человек, которого он впустил в лифт, был ему смутно знаком. Не по имени, не по месту. Просто знаком. Герман не помнил откуда, и от этой пустоты в памяти стало слегка тошнить, как от взгляда в глубокий колодец. Мужчина был одет дешево и печально — серая толстовка с вытянутыми, потрепанными манжетами, и такие же безвременные черные брюки. Но лицо его было правильным, даже красивым в своей невероятной, восковой бледности. Глаза за круглыми очками на мгновение уставились на Германа изучающе, а потом отвели взгляд, как будто прочитали всё, что нужно, и потеряли интерес. Он прижимал к уху телефон и что-то невнятно бубнил в него. Звуки сливались в одно монотонное жужжание. Лифт тронулся вниз. И вдруг, отчетливо и очень спокойно, мужчина произнес в трубку: — Нужно держать крепче. Прижми всем весом. Герман почувствовал, как внутри него что-то обрывается и падает в тишину. Необъяснимый ужас накатил не волной, а медленно, как газ, заполняя легкие и вытесняя воздух. Это был ужас не от угрозы, а от узнавания. От того, что эти слова нашли в нем какую-то глубокую резонансную полость и отозвались в ней болезненным ударом. День прошел идеально. Его родители, любящие и постаревшие, как два уютных кресла, принимали их всем сердцем. Мама пела под нос дурацкие песенки и танцевала на кухне. Папа ворчливо пересказывал последние новости с работы, и все его коллеги в этих историях были похожи на персонажей скучного сериала. Пахло жареным мясом и специями — как будто само счастье имело аромат тмина и черного перца. Когда солнце уже склонилось к закату, окрасив небо в цвет абрикосового джема, Герман отошел за угол дома, чтобы просто подышать. Что-то смутно беспокоило его изнутри, тихо, как далекий шум в трубах. Он не мог понять что. Всё ведь было безупречно. Его жизнь была похожа на яркую, иллюстрацию из учебника по счастью. И от этого на душе становилось как-то тоскливо и не по себе. Он машинально сунул руку в карман куртки и нашел там что-то твердое, прямоугольное. Пачка сигарет. Мятая, перепачканная чем-то темным и липким — коричневой глиной, какая бывает только у свежевырытых могил. Откуда? Он ведь никогда не курил. Даже алкоголь почти не пил. — Ты чего тут, Гер? — тихо произнес Илья, приближаясь к нему по траве без единого звука. — Мы фильм выбираем там. Папа требует пятый раз пересмотреть «Титаник» — ты должен его остановить, иначе мне придется выбросить телевизор. Герман посмотрел на Илью. На это невероятно родное и любимое лицо, которое всегда вызывало в нем тугую, сладкую волну тепла. Но сейчас волна почему-то захлебнулась, не дойдя до сердца. — А мама… — неуверенно начал Герман. — Она здорова? Всё с ней точно хорошо? — Ты чего? — засмеялся Илья. — Мы же вылечили её рак. Нашим же препаратом. Клинические испытания, помнишь? У неё полная ремиссия, Гер. Она абсолютно здорова. — Вот как, — пробормотал Герман. — Смотри, что я нашел в кармане. И откуда они могли взяться? Он протянул смятую пачку. Илья взглянул на нее, и его лицо на мгновение стало совершенно пустым. Затем на нем появилось выражение почти животного ужаса. Он резко выхватил пачку из руки Германа, смял ее в кулаке с такой силой, будто хотел уничтожить не предмет, а память, и тут же швырнул в мусорное ведро у забора. — Дрянь какая, — возмутился он, но голос его был слишком громким, слишком натянутым. — Ладно, хватит маяться дурью. Пойдем. Мы еще можем отвоевать пульт. Или нам придется смотреть, как Лео ДиКаприо тонет в ледяной воде. Снова. Илья взял его за локоть. Его пальцы были холодными, несмотря на теплый вечер. Следующий день начался с солнца и тепла, точь-в-точь как предыдущий, словно кто-то перемотал пленку и поставил её на повтор. Пятка уютно мурлыкала под боком, превратившись в маленький, нагретый моторчик счастья. Илья спал как воин на поле брани — лицом в подушку, одна рука откинута, рот приоткрыт. Герман неуклюже поднялся, оставив на простыне вмятину в форме собственного. Он прошелся по идеальной квартире. Поковырялся в холодильнике, где продукты лежали в строгом порядке, как солдаты строю. Достал кусочек сыра. Гауда, выдержанный, дорогой. Принялся жевать его медленно, с механической тщательностью. Подойдя к окну, он вдруг почувствовал резкую, спазматическую тошноту. Кусочек сыра во рту стал напоминать что-то жирное и чужеродное, кусок воска. И тогда он увидел его. Во дворе, на бетонной скамейке, сидел тот самый человек из лифта. Такой же серый. Такой же пустой. Не думая, не одеваясь, Герман выскочил из подъезда в чем был — в клетчатых пижамных штанах и растянутой футболке. Он знал этого человека. Не так, как знают знакомых или коллег, а как знают свои собственные кости — безо всякой причины, но с абсолютной, мрачной уверенностью. И он хотел посмотреть на него вблизи. Сейчас. И, кажется, ждал этого момента всю свою жизнь, сам того не осознавая. Человек сидел неподвижно, солнечные лучи скользили по его бледной коже, не согревая её, а лишь подчеркивая неестественную белизну. Герман осторожно опустился на скамейку рядом и почувствовал волну холода — плотного, сырого, пахнущего землей и старым бетоном. Так странно: теплый летний день, а здесь, в радиусе полуметра от этого мужчины, было холодно, как в подвале. — Кто ты? — спросил Герман, глядя не на него, а на его профиль — на аккуратный, чуть длинноватый нос и круглые очки, за которыми, казалось, ничего не было. — Почему я тебя знаю? Мужчина не ответил. Он даже не повернул головы. Его глаза, скрытые стеклами, были прикованы к одной точке в пустом пространстве перед собой. Герман заметил у него в руках пачку сигарет. Такую же мятую, такую же перепачканную той же странной глиной. — Скажи хоть что-то, — взмолился Герман тихо. Тошнота подкатывала к горлу, горькая и знакомая. Будто само присутствие этого человека вызывало её на какого-то древнем, рефлекторном уровне — уровне спинного мозга и первобытного страха. Выбежавший из подъезда Илья был взволнованным и потрепанным после сна. Он подбежал, и его лицо было искажено не злостью, а чем-то более острым — чистым, животным страхом. Он схватил Германа за руку выше локтя. Его пальцы впились в плоть, как клещи. — Пойдем, — отчаянно прошипел он. — Не сиди тут. Не смотри на него. У нас… у нас столько планов на сегодня, Гер. Герман не сопротивлялся. Он позволил подняться и потащить себя обратно к подъезду, к свету, к теплу, к идеальной жизни. Он лишь обернулся на пороге. Человек на скамейке не шелохнулся. Он сидел, держа в руках пачку сигарет. Он весь день думал о том человеке, и каждый раз накатывала новая порция тошноты — не острой, а фоновой. И почему-то начала чесаться спина. На уровне поясницы, точнее, между четвертым и пятым поясничным позвонком. Нестерпимо, навязчиво, как будто под кожей медленно шевелится что-то живое, пытаясь прорасти наружу. Он жаловался и показывал зудящее место Илье, но тот лишь морщился и отмахивался. — Глупости, — говорил он, не глядя. — Там ничего нет. Просто нервное. У тебя слишком много свободного времени, золотой мой хирург. Следующий идеальный день из его идеальной жизни прошел так же безупречно. И следующий. И следующий. Герман был счастлив. Или, по крайней мере, его мозг упорно сигнализировал: это счастье. Только в те мгновения, когда в памяти всплывало бледное лицо за круглыми очками, становилось как-то не по себе. Но он пытался забыться. Работа, смех Ильи, мурлыканье Пятки — все это было плотным покрывалом, которое можно натянуть поверх любой тревоги. А в какой-то момент он встретил его в супермаркете. Среди ярких упаковок и жизнерадостных песен из динамиков, лицом к лицу. Мужчина стоял у полки с консервами, рассматривая банку с фасолью. — Если ты не будешь сопротивляться, оно тебя не отпустит, — сообщил он тихо, не глядя на Германа, как будто говорил самой фасоли какой-то великий секрет. Герман почувствовал, как пол уходит из-под ног, а рот наполняется густой слюной. Хотелось блевать, но желудок был пуст. — О чем ты говоришь? — Он схватил мужчину за локоть. Ткань толстовки была холодной и скользкой, как мокрая глина. — Кто ты такой? Мужчина не отреагировал на прикосновение. Он просто медленно повернул к Герману свое восковое лицо. Люди вокруг начали коситься на них. — Я мог бы потянуть, но поврежу ганглий, — констатировал мужчина клиническим тоном, будто диктовал историю болезни. — Слишком рискованно. Может парализовать дыхательные мышцы. На глаза Германа, против его воли, навернулись слезы. Глупые, детские, горячие. Он отпустил руку мужчины, не понимая, почему плачет и почему ему так физически плохо рядом с ним. Его жизнь идеальна. У него есть всё. Так зачем этот призрак ходит за ним, говорит загадками? Кто он такой в этой серой, потрепанной толстовке, пахнущей формалином и сырой землей? — Если ты слышишь меня, Герман, — произнес мужчина так же без эмоций, но теперь глаза за стеклами очков на мгновение встретились с его глазами, — То ты должен сопротивляться. Я не могу убить тебя. Не сейчас. И он развернулся, положил банку с фасолью обратно на полку с идеальной точностью и зашагал к выходу, растворившись в потоке покупателей. А Герман остался стоять среди ярких красок и веселой музыки. Больше ничего не было по-настоящему теплым. Даже солнце на ощупь напоминало свет мощной лампы в музее. Герман вдруг понял — где-то он совершил ошибку. Фундаментальную, роковую. Но где — черт его знает. Просто что-то не так. Идеальная жизнь дала трещину. Что-то в самой ее основе было неправильным. Он целый день бродил по городу, рассматривая с сухой тоской его красивые, ухоженные улочки. Город казался ему пустой декорацией, грандиозной бутафорией, за которой ничего нет — лишь фанерные стены и тишина. Так, неосознанно, его ноги принесли его в старый район, который будто застрял в развитии лет на двадцать. Или навсегда. Там, стоя перед серой панельной пятиэтажкой с грустными окнами, Герман вдруг понял: он должен зайти. Это была не мысль, а физический указ, как позыв к рвоте. Дверь подъезда была не заперта. Она приоткрылась с тихим скрипом, будто ждала его. Он поднялся на третий этаж. Перед ним была облупленная дверь со скользкой ручкой. Он помнил её. Знал её фактуру. Но не знал откуда. Он толкнул дверь и зашел внутрь. Квартира была чистой. Слишком чистой. Почти стерильной, как операционная после уборки. И так же пустой. Ничего лишнего — серые стены, пустые полки. Герман был здесь когда-то. Возможно, не в этой жизни. Возможно, в той, что осталась за тонкой невидимой границей. Мужчину он нашел на кухне. Тот сидел за голым столом, держа в тонких пальцах крохотную новогоднюю открытку с плохо пропечатанным снеговиком. Он смотрел на неё, не мигая, не обращая на Германа ни малейшего внимания, будто тот был лишь сквозняком. Герман вынул у него из рук открытку. Картонка была прохладной. И сердце его сжалось в ледяной тисках. Там, под снеговиком, были пара строк — написанных его почерком. Точнее, почерком, каким он писал лет в восемнадцать: угловатым, размашистым, кривым. «Владос. Мы должны ужраться в говнину. До потери пульса. Жди меня. Герман» Германа резко, мучительно затошнило. Воздух в комнате сгустился, запахло подвальной сыростью, ржавчиной и кровью. Спина зудела невыносимо, будто под кожей шевелились личинки. — Держи, держи, — негромко, почти ласково произнес мужчина, не отрывая взгляда от пустого места, где секунду назад была открытка. — Он укусит, осторожнее. Заткни ему рот, держи, мать твою, держи… Герман просидел так несколько часов. Или минут. Время здесь текло иначе. Мужчина не двигался, не говорил, превратившись в еще один предмет мебели в этой пустой квартире. Герман молча рассматривал открытку, и воспоминания начали просачиваться сквозь плотную завесу — не картинками, а обрывками ощущений: вкус дешевого портвейна, обжигающий горло, скрипучий пол общаги, шелест тараканьих усов в темноте. Запах плесени, пота и юности, которой уже не было. Илья появился в дверях беззвучно, будто материализовался из самой тоски этих стен. Он подошел тихо и положил Герману руку на плечо. Прикосновение было знакомым, теплым, невыносимо родным. — Пойдем, — нежно произнес он. — Нам пора домой. Пятка скучает. — Я не пойду, — упрямо проговорил Герман. Илья нахмурился, но не отступил. Его пальцы слегка сжали плечо Германа. — Что я скажу твоей маме? — возмутился он. — Что ты обезумел и забрался в чужую квартиру. И отказался уходить. Она будет плакать, Гер. — Мама умерла, — качнул головой Герман. Воспоминание вспыхнуло в сознании с обжигающей ясностью: больничная палата, тихий звук монитора, превратившийся в протяжную прямую линию. — А отец… отец тебя ненавидит. Я помню. Илья отпустил его плечо. Рука его повисла в воздухе, беспомощная и вдруг чужая. Он растерянно посмотрел по сторонам, будто ища в этой пустоте того, кто подскажет следующую реплику. — Нам ведь так хорошо было, — грустно, почти с упреком сказал он. — Зачем ты всё портишь? Тебе нужно просто взять мою руку и уйти. И я обещаю — наша жизнь будет такой, какой ты захочешь. Какую ты заслужил, Гер. Герман хотел — отчаянно, до дрожи в коленях хотел — взять эту руку. Обернуться и уйти назад, в тот солнечный мир, где пахнет кофе и печеньем, где есть Пятка, и папа, который ворчит у телевизора. Но где-то на самой глубине, в том месте, куда не доходят слова, он понимал: это ложь. Так не бывает. Счастье не продается в такой безупречной упаковке. — Я могу достать его, — вдруг проговорил мужчина за столом, поднимая глаза. Его взгляд был остекленевшим, но в глубине зрачков мерцала крошечная точка сосредоточения. — Но ты должен хоть на секунду прийти в себя, Герман. Пожалуйста. Не оставляй меня одного. Последние слова прозвучали с такой жалостливостью, что по спине Германа пробежали мурашки. Хотя лицо мужчины оставалось неподвижным, в голосе дрожали слезы, которых не было на глазах. Герман последний раз посмотрел на руку Ильи, всё ещё протянутую в пространстве между ними — мост обратно в прекрасный сон. Потом он медленно отвернулся. Закрыл глаза. И позволил себе провалиться в черное, беспамятное ничто, где не было ни идеальных дней, ни тепла, ни лжи — только густая, беззвучная тьма и зуд в спине, который наконец начал походить на чье-то настойчивое реальное прикосновение. Пришел в себя он уже в иных, чужих обстоятельствах — чье-то потное тяжелое тело всей массой вдавливало его в литую батарею. Привязанные к трубе руки затекли, превратившись в онемевшие культи. И потом он почувствовал. Кто-то бесцеремонно, с жестокостью копошился в его спине. Холодное и острое скользнуло между позвонков. Это было так чудовищно нелепо и отвратительно, что сознание на секунду отказалось верить. Боль пришла не сразу. Сначала был лишь глубокий, неестественный холод где-то внутри, будто в позвоночник вставили сосульку. А потом холод взорвался ослепительным пламенем. Боль прорезала сознание так резко и ясно, что на глаза навернулись слезы сами собой. — БЛЯТЬ, БОЖЕ, ЧТО ВЫ ТВОРИТЕ?! — проорал он губами в шершавую краску батареи. Тело, налегающее сверху, тут же отстранилось, в легкие хлынул воздух, пахнущий пылью, антисептиком и чем-то металлическим. — Тяни, — прозвучал приказной голос Ильи где-то за спиной. И позвоночник взорвался снова. На этот раз боль была другой — глубокой, выворачивающей, будто из него медленно выдергивали самую основу. Стержень, на котором всё держалось. Герман не смог даже кричать. Он только судорожно, как рыба на берегу, втягивал ртом воздух, и каждый вдох отдавался новым спазмом в спине. — Я поставлю фентанил, — отчеканил Илья где-то сзади. — Он вырубится сейчас снова. Герман услышал тихий щелчок ампулы. И где-то в последних клочьях сознания, прежде чем химическая волна накрыла его с головой, он успел подумать, что это и есть та самая «идеальная жизнь». Просто кто-то забыл предупредить, что боль — не симптом. Она — плата за пробуждение. Дальнейшее он помнил отрывками, как обрывки плохо склеенной пленки. Взволнованный голос Влада где-то над ухом, сквозь шум в собственной голове: «Ещё немного, Герман, потерпи, сейчас… сейчас всё». Сдавленные, сосредоточенные вздохи Ильи, похожие на шипение воздуха из шприца. И свои собственные стоны, которые казались ему чужими, доносящимися из другого конца длинного туннеля. — Вырубается, — сообщил Влад дрожащим, но четким голосом. — Пульсоксиметр накинь. Мне зашить ещё надо. Края рваные, чёрт бы его побрал. Проснулся окончательно Герман уже дома. В своей уютной, мягкой постели. Он лежал на боку, с трудом продирая слипшиеся веки. Было утро. Или вечер. Время потеряло форму. Голова гудела тупой, раскаленной болью, будто его огрели по затылку бетонной плитой. Сознание возвращалось мутными, бессвязными обрывками, как мусор, прибитый к берегу после шторма. Где-то на периферии, за тонкой стенкой, он услышал голоса. Прислушался, продираясь сквозь вату в ушах и боль. — …если эта штука распространится, ты понимаешь, что будет? Это нужно контролировать на государственном уровне. — это был голос Ильи. Взволнованный, резкий, лишенный всякой привычной мягкости. — А что, если она уже распространилась? Их много. И твой медбрат — это только один из многих, — раздраженно отвечал Влад. — Герман едва не подох! — возмущенно прошипел Илья с дикой злобой. — А в моей клинике лежит второй труп, который я должен убрать. — Сначала я его осмотрю. — Да смотри ты что хочешь! Я звоню в минздрав. Я и так слишком много тебе позволил. Смотри… он, кажется, проснулся. Шаги. За какие-то две секунды Влад оказался рядом, опустившись на колени у кровати. Всё такой же бледный, на стеклах его круглых очков — два свежих отпечатка, похожих на ржавые кляксы. Он взял руки Германа в свои ладони, прижался к ним сначала лбом, потом щекой. Щетина колола кожу. — Я думал, ты сдохнешь, — прохрипел он. Голос его сорвался на рыдающий шепот. Он больше ничего не скрывал. Судорожно, отчаянно целовал ладони Германа, оставляя на них следы соленой слюны и чего-то горького. Илья стоял в дверном проеме, отвернувшись к стене. Он не смотрел на них. Его плечи были напряжены как тросы, а взгляд мрачно изучал узор на обоях. — Ты точно ты? — спросил Влад взволнованно, проводя шершавой ладонью по его щеке, будто проверяя фактуру. — Ты точно Герман? Скажи что-нибудь. Что угодно. Герман ничего не ответил. Он попытался пошевелиться, и боль в пояснице пронзила его тупой, глубокой иглой. Почти сразу подкатила тошнота, знакомая и верная, как старый другг. Он поморщился, пытаясь приподнять голову, но тело не послушалось — его вырвало прямо на простыню. — Это точно он, — неожиданно радостно проговорил Влад, поспешно отодвигаясь от лужи, но в его глазах светилось что-то вроде облегчения. — Ну кто ещё может с таким постоянством блевать? — Спиртом пахнет, — хрипло сообщил Герман, отворачиваясь от содержимого собственного желудка. — Ну точно он, — просиял Влад. На его бледном, измученном лице появилось первое подобие улыбки. — Уже и спирт учуял. Илья в дверном проеме, всё так же не глядя на них, сухо произнес: — Едь в клинику. Исследуй свой труп. Клиника сегодня закрыта для всех, кроме тебя. А мне… мне надо подумать. С этими словами он развернулся и ушел, не бросив взгляда на Германа. Герман хотел что-то крикнуть ему вслед. Но голова была тяжелой и пустой, как выпотрошенная тыква. Мысли расползались, не цепляясь друг за друга. Надо было поспать. Желательно пару месяцев. — Отдыхай, — тихо сказал Влад, помогая ему переползти на другой, чистый конец кровати. — Я проделал в твоем позвоночнике здоровенную дыру. Больше, чем хотел. Тебе будет очень больно еще долго. Но жить будешь. А сейчас… сейчас тебе нужно только одно. Просто не двигаться. Герман уже не слышал последних слов. Он проваливался в глубокий, бездонный сон, который был не отдыхом, а просто другим состоянием боли — тихой, рассеянной, всепроникающей.