Сквозь ненависть

Неделя, последовавшая за разговором в Пусане, стала для особняка временем странного, непривычного затишья. Это было не то тягостное молчание первых дней, когда каждый звук казался взрывом, а каждый шаг — вызовом. Это было иное — наполненное, живое, почти уютное спокойствие, в котором постепенно, как прорастают семена в оттаявшей земле, прорастало нечто новое. Осеннее солнце, уже не щедрое на тепло, но щедрое на свет, заливало комнаты долгими золотистыми часами. Оно проникало в щели между портьерами, ложилось полосами на паркет, высвечивало пылинки, кружащиеся в медленном танце. В этом свете сам дом казался другим — не холодным мраморным лабиринтом, а местом, где можно было просто… существовать. Без страха. Без ожидания удара. Хонджун поймал себя на том, что впервые за долгое время просыпается не с замиранием сердца, а с тихим, почти удивлённым любопытством — что принесёт новый день. Утренняя тошнота, его верная мучительная спутница, отступила настолько, что напоминала о себе лишь лёгким, едва уловимым дискомфортом, который проходил после первого глотка тёплого имбирного чая. Он мог есть. По-настоящему есть — не через силу, не давясь каждым куском, а с аппетитом, которого не помнил уже месяцы. Тарелка риса, овощи на пару, кусочек рыбы — всё это больше не выглядело врагом. Он чувствовал, как тело, измученное голодом и гормональными бурями, медленно, но верно возвращает себе силы. Это возвращение было заметно не только ему. С каждым днём в его лице проступало больше жизни. Бледность, прежде казавшаяся почти прозрачной, уходила, уступая место ровному, тёплому оттенку. Тени под глазами, те самые глубокие лиловые круги, что делали его похожим на призрака, истончились до едва заметной дымки. Щёки, ещё недавно впалые, острые, начали округляться, возвращая чертам ту мягкость, которая была свойственна ему до всей этой истории. Даже губы, прежде потрескавшиеся и бескровные, снова стали розовыми, живыми. Он чаще улыбался. Не той извиняющейся, робкой улыбкой, которую прятал от всех, а настоящей — когда уголки губ поднимались сами собой, без контроля, от какого-то внутреннего, необъяснимого тепла. Это случалось, когда он заканчивал удачный эскиз, когда служанка приносила особенно вкусный чай, когда в окно заглядывало яркое солнце. А иногда — просто так. От того, что он был жив. Что малыш внутри него спокоен. Что мир перестал быть враждебным. Уён замечал это. Каждую перемену. Он не искал встреч — или убеждал себя, что не ищет. Но его взгляд, помимо воли, находил Хонджуна в тех редких моментах, когда их пути пересекались в доме. В коридоре, когда тот, задумавшись, шёл с чашкой чая, напевая что-то себе под нос. В столовой, когда они оказывались за завтраком в одно время — Хонджун уже не прятался в своей комнате, а спускался к столу, хотя всё ещё выбирал самый дальний угол. В саду, куда Хонджун начал выходить по утрам, чтобы подышать воздухом, и Уён видел его из окна своего кабинета — маленькую фигурку в светлом свитере, замершую у фонтана с рукой на животе. Он видел, как изменился этот омега. И это зрелище — человек, возвращающийся к жизни, — действовало на него странно. Не раздражало, как раньше. Не вызывало желания отвести взгляд. Наоборот — притягивало, заставляло останавливаться, смотреть, запоминать детали, которые он раньше не замечал или не хотел замечать. То, как Хонджун заправляет выбившуюся прядь волос за ухо, и кудряшки тут же выскакивают обратно, непослушные, живые. То, как он, увлёкшись рисованием, кусает губу и слегка наклоняет голову, будто прислушиваясь к чему-то, что видит только он. То, как его пальцы — больше не дрожащие, а уверенные, спокойные — гладят живот, когда он думает, что никто не видит. То, как он смеётся во время разговора по телефону с матерью — тихо, застенчиво, но так искренне, что этот звук проникает сквозь закрытые двери и заставляет Уёна замирать в коридоре, самому не понимая зачем. Этот смех он слышал впервые. — Ари, ты не представляешь, — говорил Хонджун, устроившись в кресле у окна, телефон прижат к уху, лицо освещено мягким послеполуденным светом. — Я сегодня целый день рисовал, и у меня получилось то, что я хотел. Помнишь, я говорил про серию с асимметричными формами? Я нашёл ту самую линию. Она просто… пришла. Сама. В трубке что-то защебетала Ари, и Хонджун рассмеялся — тем самым смехом, от которого у Уёна, застывшего в коридоре, сжималось сердце. — Да, я хорошо себя чувствую. Даже очень. То есть… я помню, что такое голод? — он усмехнулся. — Сегодня я съел целых две порции риса. И даже потом не пожалел. Живот не бунтует. Кажется, мой малыш наконец-то решил, что я достаточно намучился. Я даже захотел что-то сладкое… не знаю, ещё не определился что. Знаешь, это из разряда «хочу то, не знаю что». Пауза. Он слушал, что говорит Ари, и его лицо становилось всё мягче, улыбка — шире. — Знаешь, он сегодня шевелился. Нет, не сильно, не толчками. Просто… как будто пузырёк воздуха внутри. Я сначала не понял, а потом понял. Это он. Голос его дрогнул — не от боли, от избытка чувств. Он положил свободную руку на совсем маленький животик, и это движение было таким естественным, таким домашним, что Уён, наблюдавший за ним сквозь приоткрытую дверь, почувствовал, как что-то тёплое и щемящее поднимается в груди. — Что? — вдруг рассмеялся Хонджун. — Ты уже купила всё для девочки? Ари! Мы же не знаем! А если это мальчик? Он будет носить розовые распашонки и спать в кроватке с бантиками? — он засмеялся ещё громче, прикрывая рот ладонью, словно боясь, что его смех разбудит дом. — Ну хорошо, хорошо, пусть будет розовый. Мальчики тоже могут носить розовый. Главное, чтобы ему было уютно. Он помолчал, прислушиваясь к Ари, и его лицо стало серьёзнее, но не тревожным — задумчивым. — Я тоже скучаю. Очень. Когда вы вернётесь?.. Да, я знаю, что дела. Просто… да, здесь хорошо. Тишина. Спокойно. Я даже… — он запнулся, подбирая слова. — Я даже начал привыкать. Ко всему. К дому. К… присутствию. Уён, услышав эту заминку, понял, что Хонджун говорит о нём. И это понимание кольнуло — не больно, а странно, сладко и тревожно одновременно. — Нет, что ты, он не обижает меня, — быстро сказал Хонджун, словно почувствовав тревогу Ари. — Он… помогает. Правда. Он приходит каждый вечер. И мне становится легче. Намного. Я уже почти не чувствую тошноты после этих… сеансов. Пауза. Хонджун покраснел, и этот румянец, разлившийся по его щекам, был виден даже издалека. — Да, я помню, что это только… биология. Что это просто помощь. Я не… я не жду ничего другого. Просто… это работает. И я благодарен. Правда. Мне легче, и я не переживаю, что из-за моего состояния может быть плохо малышу. Он говорил это, и Уён, слушая, чувствовал, как внутри него всё сжимается. «Просто помощь», — повторил он про себя, и эти слова, которые он сам же и внушал себе, теперь звучали горько. Почему — он не знал. Или не хотел знать. Хонджун попрощался с Ари, отложил телефон, и долго сидел, глядя в окно. Его пальцы гладили живот, губы шевелились — он что-то шептал малышу. Уён, стоявший в коридоре, медленно отступил от двери, не желая, чтобы его заметили. Он пошёл в свой кабинет, сел за стол, уставился в бумаги, но не видел ни строчки. В голове крутился этот смех, этот румянец, это «я благодарен», сказанное с таким смущением и теплом. Он злился? На что? На то, что Хонджун называл это помощью? На то, что сам же и определил эти вечера как помощь? Или на то, что ему хотелось, чтобы это было чем-то большим? Он отогнал эту мысль, как отгоняют назойливую муху. Это только инстинкты. Только забота о ребёнке. Ничего личного. Ничего больше. Но каждый вечер, когда он подходил к двери восточного крыла, сердце его билось быстрее. И каждый раз, когда он открывал дверь и видел Хонджуна, ждущего его, — уже не сжавшегося в комок, а спокойного, с лёгкой улыбкой, — внутри поднималась такая волна нежности, что приходилось делать над собой усилие, чтобы лицо не выдало этого. — Добрый вечер, — говорил Хонджун тихо, вставая с кровати или откладывая блокнот. Уён кивал, не отвечая. Слова были лишними. Они оба знали, зачем он пришёл. Хонджун подходил. Каждый вечер он делал этот шаг — робкий, неуверенный, но твёрдый. Поднимал руки, клал их на плечи Уёна. Приникал лицом к его шее — к тому месту, где билась жилка, где кожа была особенно тёплой, где запах альфы был самым сильным. И делал глубокий, долгий вдох. Уён замирал. Каждый вечер он замирал, как в первый раз, чувствуя это лёгкое, тёплое дыхание на своей коже, этот невесомый вес ладоней на плечах, этот запах — чистый, лесной, с той самой молочной ноткой их малыша, которая чувствовалась всё отчётливее, — который сводил его с ума. Он чувствовал, как его феромоны откликаются — не контролируемые разумом, а древние, инстинктивные, обволакивают Хонджуна тёплым, густым коконом защиты. Он чувствовал, как расслабляется тело омеги под действием этого запаха. Как уходит напряжение из его плеч, как выравнивается дыхание, как он буквально тает в его руках, становясь мягче, теплее, живее. И это ощущение — что он может это дать, что он нужен, что его присутствие лечит — было наркотиком. Сильным, сладким, опасным. Иногда, в эти минуты, Хонджун вздыхал глубже, прижимаясь теснее, и его губы почти касались кожи Уёна. Уён чувствовал это — лёгкое, почти невесомое прикосновение, от которого всё внутри сжималось, а сердце колотилось где-то в горле. В такие моменты он забывал дышать. Он хотел, чтобы это длилось вечность. Хотел прижать его крепче, обнять, уткнуться носом в эти мягкие кудряшки, вдыхать этот запах бесконечно. Хотел, чтобы Хонджун не отстранялся. Чтобы остался. Чтобы… чтобы хотел того же. Но Хонджун отстранялся. Всегда медленно, с явной неохотой, но отстранялся. Он поднимал голову, смотрел на Уёна благодарными, тёплыми глазами, и шептал: «Спасибо». И это «спасибо» было границей, которую Уён не решался переступить. Потому что для Хонджуна это была помощь. Только помощь. Лекарство, которое даёт альфа, чтобы облегчить состояние омеги и будущего ребёнка. Ничего личного. Ничего больше. Уён кивал, отвечая привычным: «Ага», и уходил. Каждый вечер он уходил, оставляя после себя тишину и смешанный запах их феромонов. Каждый вечер он шёл в свою комнату, прислонялся к закрытой двери и стоял так, пока сердце не переставало колотиться. Каждый вечер он говорил себе, что это только помощь. Что он делает это ради ребёнка. Что ничего не изменилось. Но каждый вечер уходить было всё труднее. --- В очередной вечер, когда Хонджун, отстранившись, уже собирался опуститься на кровать, Уён вдруг задержался. Не ушёл сразу, как делал всегда, а стоял, глядя на омегу, который, устало, но довольно улыбаясь, присел на край кровати. — Ты… — начал Уён и замолчал, не зная, что сказать. Слова застревали в горле, как камни. Хонджун поднял на него вопросительный взгляд. В глазах его ещё теплилась та особая, доверчивая мягкость, которая появлялась после каждого их вечера. — Ты выглядишь… лучше, — выговорил Уён наконец, и эти слова, такие простые, дались с трудом. — Здоровее. Чем раньше. Хонджун удивился, потом покраснел, опустил глаза. Пальцы его машинально потянулись к краю одеяла, сжали его, разжали. — Да, — тихо сказал он. — Мне гораздо лучше. Спасибо… тебе. Он запнулся на «тебе», и это «тебе» прозвучало иначе, чем обычно. Более лично. Более… тепло. Уён почувствовал, как что-то дрогнуло в груди — неожиданно, остро. — Это из-за феромонов? — спросил он, и сам не понял, зачем спрашивает. Может, чтобы услышать подтверждение. Может, чтобы что-то опровергнуть. Хонджун поднял глаза, и в них была такая искренность, что у Уёна перехватило дыхание. — Не только, — сказал Хонджун, и голос его был тихим, но твёрдым. — Феромоны помогают. Очень. Но… — он помолчал, словно собираясь с духом. — Но ещё… я перестал бояться. Я не знаю, как это объяснить. Раньше я просыпался и сразу думал: что сегодня будет? А теперь… теперь я просто живу. Дышу. Рисую. Жду вечера. Последние слова он произнёс почти шёпотом, и румянец на его щеках стал гуще, ярче. Уён смотрел на него, не в силах отвести взгляд. На эти опущенные ресницы, на этот румянец, на руки, сжимающие одеяло. На едва , округлившийся животик под мягкой тканью футболки. На него всего — такого живого, такого настоящего, такого… близкого. «Ты скучный. Ты давишь. С тобой никто не будет просто так». Голос в голове был ледяным, насмешливым. Голос, который он не мог забыть. Голос, который возвращал его в ту дождливую ночь, когда мир рухнул, когда он стоял на коленях в комнате, пахнущей чужим счастьем, и понимал, что его любовь — не подарок, а обуза. Что его присутствие — не защита, а удушье. Что он сам — не ценность, а средство. Кошелёк. Статус. Ошибка. Уён сжал челюсти так, что заныли зубы. Он не мог. Не мог позволить себе поверить. Не мог сделать этот шаг. Потому что если он ошибётся снова… если этот омега, такой чистый, такой доверчивый, тоже однажды скажет ему, что он, требовательный, тяжелый… что он ничего не умеет, кроме как давить… он не выдержит. Не сможет собрать себя заново. — Ладно, — сказал он, и голос его был сухим, ровным, привычным. — Это хорошо. Спокойной ночи. Он развернулся и вышел, не дожидаясь ответа. Дверь закрылась за ним мягко, но в этом мягком щелчке было что-то окончательное. Что-то, от чего Хонджун, оставшись один, вздохнул и опустил плечи. --- Уён не пошёл в свою комнату. Он пошёл в спортзал, надел перчатки, начал бить грушу. Удары были сильными, злыми, но мысли не уходили. Груша раскачивалась, лента потолка мерно скрипела, а в голове звучал тот самый голос — не Раеля даже, а его собственный, ставший таким же ледяным. «Ты не имеешь права. Ты не можешь. Ты — то, что ты сделал. Насильник. Чудовище. Ты думаешь, он простит? Ты думаешь, он сможет смотреть на тебя иначе? Он просто вынужден быть рядом. Ради ребёнка. Только ради ребёнка». Он ударил с такой силой, что груша отлетела, цепь заскрежетала. Перчатка порвалась на костяшках, но боли он не почувствовал. Он стоял, тяжело дыша, глядя на свои руки, и чувствовал, как внутри всё сжимается, замерзает, превращается в лёд. «Ты не достоин. Никогда не будешь достоин». Он снял перчатки, вышел из спортзала. В коридоре было тихо. Ночник горел ровным, приглушённым светом. Уён прошёл мимо восточного крыла, мимо двери, за которой, он знал, Хонджун не спит. Остановился. Сделал шаг назад. Прислонился к стене. Из-за двери не доносилось ни звука. Но он знал — Хонджун там. Сидит, наверное, на кровати, поджав ноги, или ходит по комнате, или разговаривает с малышом. Он представил это — тёмные волосы, растрёпанные, нежные руки на животе, губы шепчут что-то неразборчивое, и внутри, в том месте, где только что был лёд, снова стало тепло. Тепло, которое он не мог контролировать. Тепло, которое не подчинялось никакой логике. Тепло, которое пугало его больше, чем любая ненависть. Он закрыл глаза, прислонившись затылком к стене. Он не знал, сколько простоял так. Минуту. Десять. Час. За дверью было тихо, но он не уходил. И не мог уйти. Потому что там, за этой дверью, был кто-то, кто ждал его завтра. Кто будет ждать каждый вечер. Кто стал частью его жизни так глубоко, что вырвать эту часть было бы равносильно тому, чтобы вырвать сердце. Он услышал тихий шёпот из-за двери. Не разобрал слов, но уловил интонацию — тёплую, успокаивающую. Хонджун разговаривал с малышом. Уён закрыл глаза, позволяя этому звуку заполнить пустоту внутри. И в этом звуке, в этой тихой, никому не предназначенной нежности, было что-то, что ломало последние барьеры. «Ради ребёнка, — сказал он себе. — Только ради ребёнка». Но в глубине души, там, где он годами прятал правду, он знал, что это уже не так. Что всё, что он делает, — не ради ребёнка. Что он приходит каждый вечер, потому что не может не прийти. Что он стоит здесь, в темноте, потому что не может уйти. Что этот омега, с его улыбкой, его запахом, его доверчивыми руками на плечах, стал для него чем-то большим, чем просто обязанность. Чем-то, что он не мог назвать. Чем-то, что он боялся назвать. Он оттолкнулся от стены и медленно пошёл в свою комнату. В груди было тепло и тяжело одновременно. Он знал, что завтра снова придёт. И послезавтра. И каждый вечер, пока будет такая возможность. Потому что обратного пути не было. И он не хотел его искать. --- Хонджун лежал в темноте, слушая тишину. Он знал, что за дверью кто-то есть. Не слышал, но чувствовал — тяжесть присутствия, тень, застывшую у порога. Он закрыл глаза, прижимая руку к животу, и улыбнулся. Не той робкой, извиняющейся улыбкой, а тихой, уверенной, которую никто не видел. — Знаешь, малыш, — прошептал он в темноту. — твой отец…Я думаю… я думаю, он не такой, каким хочет казаться. Он приходит каждый день. Он помогает. Он… он заботится. Я думаю он полюбит тебя когда ты появишься на свет, так же как я тебя уже люблю Он помолчал, прислушиваясь к себе. Малыш не шевелился, но Хонджун знал — он там. Спит, наверное, свернувшись клубочком, как все младенцы. Или просто слушает. — Он сегодня сказал, что я выгляжу лучше, — продолжил Хонджун, и голос его был мягким, почти сонным. — И спросил, из-за феромонов ли это. А я сказал… я сказал, что не только. Что я перестал бояться. Что я жду вечера. Он почувствовал, как тепло разливается по телу, и улыбнулся шире. — Это правда. Я жду. Я каждый день жду, когда он придёт. И когда он здесь, мне хорошо. Спокойно. Как будто… как будто ничего плохого не может случиться. Это странно, да? После всего, что было… я чувствую себя в безопасности рядом с ним. Он вздохнул, перевернулся на бок, подтянул колени к животу. — Наверное, это глупо. Может быть, это только инстинкты. Может быть, это только биология. Он закрыл глаза, и сон накрыл его мягкой, тёплой волной. В коридоре, за дверью, уже никого не было, но Хонджун не знал этого. Он спал, прижимая руки к животу, и улыбался. Ему снилось что-то хорошее. Может быть, о вазах, которые он нарисует завтра. Может быть, о малыше, который скоро родится. --- Уён не спал. Он сидел в кресле у окна, глядя на луну, и думал. Думал о том, как изменился этот дом. Как изменился он сам. Как этот омега, которого он боялся и ненавидел, стал центром его мира, его мыслей, его чувств. «Ты давишь. С тобой никто не будет просто так, тебя никто не полюбит,только твои деньги». Голос звучал, но уже не так громко. Не так уверенно. Потому что Хонджун был здесь. Хонджун ждал его. Хонджун говорил «спасибо» и краснел, и его голос дрожал, и его руки на плечах становились всё увереннее, и его запах — этот чистый, лесной, сладкий запах — въелся в кожу, в память, в самую душу. «Это только помощь», — повторил он, но слова уже не работали. Они рассыпались, не долетая до сознания, потому что внутри, в том месте, где раньше был лёд, теперь росло что-то живое, тёплое, требующее света. Что-то, что он не мог больше отрицать. Что-то, что он боялся назвать. Но что уже было. Он закрыл глаза, и перед ним снова встало лицо Хонджуна — тёплое, доверчивое, с лёгкой улыбкой. И Уён понял, что, как бы ни боялся, как бы ни убегал, как бы ни пытался спрятаться за ледяной маской, он уже сделал выбор. Выбор быть рядом. Выбор защищать. Выбор чувствовать. И от этого выбора было до жути страшно но, пути назад не было. — Чёрт бы тебя побрал, Ким Хонджун, — прошептал он в темноту. — Что же ты со мной делаешь?