Сквозь ненависть

Уён влетел в дом, не снимая обуви. Грязные следы остались на белом мраморе холла — чёрные, резкие, словно раны на чистой коже. Он влетел в спальню и с силой захлопнул дверь. Стекло в шкафу задребезжало, жалобно звякнув. Он стоял посреди комнаты. Дышал. Тяжело. Грудь ходила ходуном, рёбра болели от каждого вдоха. В голове — тишина. Та самая, которая бывает перед тем, как рухнет небо. Он не помнил, как его рука смахнула на пол хрустальный графин. Осколки разлетелись по паркету, зазвенев о дерево, как брызги ледяного дождя. Один из них впился ему в лодыжку — он почувствовал резкую, острую боль, но не остановился. Он хотел боли. Хотел чувствовать что-то, кроме этой пустоты. Перед глазами стояло другое — лицо Раеля. Его презрительная улыбка. Его холодные глаза. — Ты скучный, Уён. Ты давишь на меня своей заботой. Голос в голове звучал так отчётливо, будто Раель стоял прямо за его спиной. Уён схватил лампу с тумбочки и швырнул её в стену. Она разбилась в мелкую крошку, оставив на обоях тёмное пятно. Керамическая статуэтка — подарок матери — полетела следом. Он слышал, как она раскололась, но не остановился. Он слышал звон, но он не достигал его сознания. Книги летели с полок. Страницы корёжились, обложки ломались, корешки трещали. Он перевернул кресло, сорвал покрывало с постели, сбил картину со стены — она упала, зазвенев стеклом. Осколки впились в паркет. Он крушил всё. Беспорядочно. Жестоко. Словно мог уничтожить тот образ, который въелся в его сознание. — Ты чудовище. — Заткнись, — прошептал он, но не понял, кому это говорит — голосу в голове или себе. Он остановился, только когда не осталось ничего целого. Комната напоминала поле боя: осколки, сломанные ножки стульев, разорванные страницы книг, свисающие со стен обрывки обоев. В груди саднило, каждый вдох отдавался болью. Он посмотрел на свои руки. Они дрожали. Крупной, мелкой дрожью, которую невозможно было остановить. На костяшках — кровь. Когда он успел удариться о стену? Он не помнил. В голове — только голос. Снова. Снова. — Ты ничто, Уён. Он сжал кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. Но боль не приходила. Внутри было слишком пусто. Слишком тихо. И в этой тишине голос Раеля звучал яснее, чем когда-либо. — Ты не можешь ничего изменить. Ты всегда будешь таким. Сломленным. Пустым Он пошёл в ванную. По коридору — мимо двери в комнату Хонджуна. Он шёл мимо и чувствовал запах: зелёный чай, что-то тёплое, почти сладкое. Он сжал зубы и ускорил шаг. Дверь ванной захлопнулась за ним с глухим, тяжёлым звуком. Он стянул рубашку, даже не глядя, куда она упала. Пуговицы отскочили и покатились по плитке — звук, который он услышал, но не осознал. Штаны остались у порога, скомканные, как и он сам. Он подошёл к душевой кабине. Повернул кран до упора — на самую холодную воду. Сначала послышался гул в трубах, затем струя ударила по кафелю, разбиваясь на тысячи брызг. Он шагнул под неё, не закрывая глаз. Холод ударил по лицу, по плечам, по груди — как сотня игл, впивающихся в кожу одновременно. Он не шелохнулся. Стоял, подставив лицо потоку, и чувствовал, как тело начинает оцепеневать. Кожа покрылась мурашками. Зубы застучали — сначала тихо, потом громче, так, что он услышал этот звук сквозь шум воды. Но холода он не чувствовал. Внутри была другая температура. Температура пустоты. Она была глубже, страшнее, чем любая вода. Вода текла по лицу, по шее, по груди. Он не плакал. Столько времени прошло с того момента, когда он разучился плакать. Семь лет он был ледяным, непробиваемым, мёртвым внутри. И тогда память ударила — без предупреждения, без жалости. Воспоминания хлынули потоком, затапливая его сознание, и он не мог сопротивляться. Тот день пах дождём. Тяжёлые, свинцовые тучи нависали над городом, давя на крыши, и воздух был влажным, почти липким. Уён стоял у окна своей квартиры, смотрел на серое небо и ждал. Ждал звонка. Ждал объяснений. Раеля не было дома уже второй день, и в груди альфы разрасталась глухая, липкая тревога. Он звонил снова и снова. Автоответчик. Голос Раеля — мягкий, чуть хрипловатый — звучал в динамике, и каждый раз Уёну казалось, что он слышит в нём что-то чужое. Что-то холодное. «Оставьте сообщение после сигнала. Бип». Он поехал в студию. У него был ключ. Он купил по пути белые пионы — те самые, которые Раель любил больше всего. Они лежали на заднем сиденье, уже начинали увядать, и их сладкий, приторный запах смешивался с запахом дождя на асфальте. В машине пахло сыростью и умирающими цветами. В лифте он вдохнул запах Раеля. Сладкий, вишнёвый, карамельный. И — ещё один. до боли знакомый.Он доверял. Он всегда доверял. Дверь была не заперта. Он толкнул её, и она мягко приоткрылась. Но он не рассчитал силы — она ударилась о стену, и звук был похож на выстрел. Тихий стон — тот самый, который он никогда не слышал от своего омеги. Стон наслаждения. Чужого наслаждения. Уён замер. Воздух застрял в лёгких, превратившись в ледяной ком. Он приоткрыл дверь шире. И увидел. Картина, которая открылась ему, выжглась в памяти навсегда. На диване, залитом мягким студийным светом, лежали двое. Раель — его нежный, хрупкий Раель — запрокинул голову, и его губы шептали имя, которое не было его. «Юнгук». А над ним возвышался тот, кого он считал братом. Коктейль запахов ударил в ноздри: вишнёвая карамель Раеля, смешанная с терпким, властным мускусом Юнгука. Альфа метил его омегу. Снова и снова. Прямо у него на глазах. Дальше — всё как в тумане. Ярость взорвалась в груди, ослепила, заставила тело двигаться быстрее мысли. Он ворвался в комнату, схватил Юнгука за горло, и его кулак обрушился на чужое лицо. Хруст костей под пальцами. Кровь на губах врага. И голос Раеля — пронзительный, истеричный: — Ты с ума сошёл?! Ты чудовище! Они дрались. Катались по полу, сшибая стулья, разбивая вазы. Уён слышал хруст костей под своими кулаками, чувствовал, как кровь врага заливает его руки — горячая, липкая. Он хотел убить Юнгука. Хотел вырвать ему сердце и посмотреть, есть ли оно у него вообще. А потом — голос Раеля. Он кричал. Слова врезались в сознание, как гвозди: — Ты чудовище, Уён! Ты думал, я с тобой по любви? Очнись! Всем нужны только твои деньги! — Ты скучный, холодный, пустой! Ты давишь на меня своей любовью! — И в постели ты ничего не умеешь! — Никто не будет с тобой просто так! Он стоял посреди студии. Разбитая ваза лежала у его ног. Он посмотрел на свою руку — осколок торчал из ладони, глубоко вошедший в мякоть. Кровь капала на паркет — яркая, алая. А рядом лежала их фотография: они с Раелем, смеющиеся, счастливые, на фоне моря. Трещина рассекала лицо омеги пополам. Символ, который он не хотел, но который был. Он поднял её, сжал в руке, и осколки стекла впились в его пальцы, смешиваясь с уже текущей кровью. Они ушли. Хлопнула дверь. Тишина стала оглушительной. Он сидел на полу. Не мог встать. Не мог дышать. Он смотрел в потолок и слушал, как внутри него умирает тот наивный мальчик, который верил в любовь. Он вытащил осколок из ладони. Боли не было. Только пустота. Зияющая, бездонная, холодная, как та самая студийная лампа, которая всё ещё горела, освещая пустой диван. С того дня он стал другим. Уён открыл глаза. Вода всё лилась. Ледяная, колючая. Он стоял под душем, прислонившись лбом к плитке, и не чувствовал своего тела. Пальцы онемели. Зубы стучали так громко, что казалось, они вот-вот рассыплются. Кожа стала почти синей, губы посинели. Он опустился на пол. Ноги подкосились сами. Он сел на холодный кафель, подставив лицо потоку воды. Она затекала в рот, в нос, но он не кашлял — просто сидел, позволяя ей заливать его, топить его. Он сжался в комок. Обхватил колени руками, прижался головой к ним. Альфа. Сильный, холодный альфа — теперь просто маленький, разбитый человек, который не мог защитить даже себя. Дрожь сотрясала его тело. Крупная, судорожная. Он не мог её остановить. Он даже не пытался. В голове снова зазвучал голос. Раель. Его голос, который стал его собственным внутренним голосом. — Ты ничтожество. — Заткнись, — прошептал Уён в воду, и голос его утонул в шуме. — Ты монстр. — Заткнись, пожалуйста. — Никто не будет с тобой просто так. Никто. — Я сказал, ЗАТКНИСЬ! Он ударил кулаком по кафелю. Острая, режущая боль пронзила руку до локтя. Он посмотрел на разбитые костяшки — из них сочилась кровь, смешиваясь с водой и утекая в сток. Холодно. Тепло уходит вместе с кровью. Но голос не замолкал. Он звучал снова и снова, как заезженная пластинка. Снова и снова. Снова и снова. — Ты скучный. — Ты давишь. — Ты ничего не умеешь. — Ты — чудовище. — Ты — пустота. — С тобой никто не будет. — Никто. — Никогда. — Я знаю, — прошептал Уён в пустоту. Голос сорвался. Горло сжало так, что он не мог выдохнуть. Он поднял голову. Вода заливала глаза, мешала видеть. Сквозь пелену он смотрел на потолок — белый, чистый, такой же пустой, как он сам. — Я не могу, — прошептал он, и голос его сорвался на беззвучный хрип. — Я не могу снова. Он не знал, кому говорит это. Себе. Раелю. Богу. Просто пустоте, которая была вокруг. Вода лилась. Она холодила его кожу, забирала тепло, но внутри ничего не менялось. Он был так же пуст, как и час назад. Как семь лет назад. Как всегда. Уён закрыл глаза и позволил себе просто быть. Быть этим сломленным, разбитым, дрожащим существом. Без масок. Без ледяных стен. Просто Уён — тот, кого никто никогда не полюбит. Тот, кому суждено быть одному. Внезапно он вспомнил. Запах зелёного чая. Тёплый, мягкий, почти родной. И от этого стало ещё больнее. Потому что если Хонджун — настоящий, значит, Уён не выдержит. Если Хонджун останется — значит, придётся поверить. А верить он разучился семь лет назад. Он прижался лбом к холодной плитке и почувствовал, как дрожь сотрясает его тело. Крупная, судорожная, неконтролируемая. Он больше не пытался её остановить. Он просто сидел под ледяной водой и ждал, когда она закончится. Или когда он закончится. Где-то там, за стеной, в доме было тихо. Уён знал, что Хонджун в своей комнате. Он чувствовал его присутствие — слабый, едва уловимый запах, который пробивался сквозь шум воды. Мягкий, тёплый, с нотами зелёного чая и чего-то ещё, что Уён не мог определить. Он ненавидел этот запах. Ненавидел за то, что он проникал в его пустоту, заполнял её собой. Ненавидел за то, что он делал с ним — заставлял чувствовать. «Ты снова веришь?» — голос Раеля снова зашептал, тише, но не утихая. — «Ты снова повторяешь ту же ошибку. Он уйдёт, как все. Ты — монстр. Ты никто без своих денег». Уён зажмурился. Сильнее. До боли. До искр перед глазами. — Я не верю, — прошептал он. — Я никому не верю. Но запах оставался. Он проникал в его лёгкие, в его кровь, в его сознание. Он был везде. Уён ударил кулаком по кафелю ещё раз. Потом ещё. И ещё. Он хотел заглушить этот запах болью. Хотел забыть о том, что Хонджун существует. Хотел снова стать тем холодным, непробиваемым альфой, которым был все это время . Но он не мог. Запах был слишком сильным. Слишком тёплым. Слишком настоящим. Уён замер. Его рука, разбитая, кровоточащая, опустилась на колено. Он поднял голову и посмотрел на струи воды, льющейся сверху. Он вдруг понял, что боится. Боится не того, что Хонджун окажется таким же, как Раель. Боится того, что Хонджун окажется настоящим. Что он действительно будет рядом, несмотря на то что Уён ему сделал. Потому что если это окажется правдой — тогда Уёну придётся признать, что все эти годы он был неправ. Что он строил свои ледяные стены не для защиты, а для того, чтобы не дать себе шанса снова почувствовать. А если он почувствует — и снова проиграет... Вода лилась. Холодная, бесконечная. И Уён сидел на полу ванной, сжимая свои разбитые руки, и дрожал. Дрожал от холода, от боли, от страха. Он был один. Совершенно один. И это было единственное, что он знал наверняка.