Ледяное сердце в глиняном сосуде

      Воздух во внутренних покоях павильона «Нежные Объятия» не был простым холодом. Он был выточен из тишины, отполирован до состояния прозрачного, звенящего кристалла. В нём не было места пылинкам, случайным запахам, блуждающим сквознякам. Это была идеальная пустота, в которой только и могла рождаться безупречная, ледяная мысль.       Бай Циньюй сидела за столом из чёрного, как ночное небо, обсидиана. На его полированной поверхности, будто на замёрзшем озере, лежали свитки. На них мерцали руны и цифры, складываясь в мрачные формулы.       Один из свитков она держала в руке. Кончики её бледных пальцев, казалось, не касались поверхности. Это был отчёт о Границе.       Там, у подножия ледяной громады, на старой сосне, висела простая красная лента. Месяц назад она колыхалась там, где заканчивался вечный снег и начиналась хрупкая жизнь её владений. Теперь, согласно отчёту, снежная оледенение пересекло ленту на три цуня. Медленно. Неумолимо.       «Ледяные духи не успокоились, — Эта мысль давила на нее, холодная и тяжелая, как глыба льда. — Они чувствовали ее слабость. Знали, что древняя печать, сдерживавшая их тысячи лет, истончилась.»       Но горный холод был не единственной угрозой, витающей в вымороженном воздухе кабинета. За её спиной, в самой архитектуре её спокойствия, стояла другая тень — тень Незнакомца. Того, что явился из ниоткуда, знал о жемчужине, предложил сделку и растворился. Его отсутствие было хуже любого явления. Это была дыра в реальности, обещание, что рано или поздно рука протянется из пустоты и сдавит ей горло новым, невыносимым предложением. Угроза, которую нельзя было ни оценить, ни ударить. Только ждать. А Бай Циньюй ненавидела ждать.       Она отложила ледяной свиток. Её взгляд упал на стену, где в нише лежал предмет — потемневшая от времени деревянная заколка для волос, грубая работа, явно человеческих рук. Реликвия другой жизни.       Стратегическое одиночество обрушилось на неё в этот миг не грузом, а тишиной. Тишиной, которая гудела в ушах.       «Клан Белого Инея, — пронеслось в сознании, и слова эти были лишены пафоса, лишь констатация приговора. — Охотники добили одних. Время и безумие — других. А я выжила. Чтобы стать последним щитом между Вечной Зимой и всем, что ещё живёт.»       Она подняла глаза, будто увидела сквозь стены багровое мерцание Призрачного Города и холодные глубины Чёрных Вод. План «Союза» лежал в самом дальнем ящике её стратегического ума. Привлечь Хуа Чэна и Хэ Сюаня. Цена? Всё, что у неё осталось. Само её царство могло стать разменной монетой. Это была сделка с двумя дьяволами, чтобы остановить третьего — слепого, стихийного. Крайняя мера. Отчаянная и унизительная.       В этот миг дверь в кабинет бесшумно отъехала в сторону. В проёме возникла Сяо Лань. Её лицо, всегда бесстрастное, сегодня несло едва уловимый отблеск — не тревоги, а чего-то острого, наконец-то найденного.       — Госпожа, — её голос нарушил звенящую тишину, как камень, упавший на лёд. — Сообщение с центральной равнины.       Бай Циньюй не шелохнулась, лишь пальцы чуть сжались.       — Говори.       — Наши наблюдатели зафиксировали... энергетические отпечатки. Чистые, сильные. Не человеческие и не призрачные.       Сяо Лань на мгновение замолчала.       — Лисы Чёрного Пламени. И, возможно, Золотого Лотоса.       Воздух в кабинете не потеплел. Но он изменился. Из статичного, давящего холода он стал направленным, как лезвие, заточенное на точильном камне новости.       Лисы. Не её клана. Не Белого Инея. Другие. Но... лисы. Сущности, в чьей природе было подчиняться иерархии силы. В чью кровь можно было влить её ледяную энергию, переплавить их дикое пламя в управляемую, морозную ярость. Не союзники. Инструменты. Потенциальная армия.       Мысль пронеслась вихрем, выстраивая логические цепочки, просчитывая риски. Подчинение. Перековка. Это требовало времени. Личного присутствия. Риска.       Циньюй поднялась. Её тень, отброшенная холодным сиянием ледяных светильников, легла на стену, вытянувшись и обретя на миг очертания не женщины, а нечто большего — многохвостого силуэта власти и решимости.       — Приготовить путь на центральную равнину, — прозвучал её голос, и в нём не было ни тревоги, ни надежды. Была воля. Сталь, закалённая в осознании одиночества и нашедшая, наконец, точку приложения. — Я еду сама.       Настроение, витавшее теперь в кабинете, было подобно предрассветному морозу перед битвой. Тревога не исчезла — она кристаллизовалась в план. Обречённость отступила перед лицом активного действия. Это был холодный, ясный расчёт, освещённый последним, скупым лучом стратегической возможности. Охота за спасением её мира начиналась не на ледяных вершинах, а на пыльных дорогах мира людей. И первая цель уже была назначена.       Пыль центральной равнины была иной, нежели снежная взвесь её владений. Она была тёплой, навязчивой, полной запахов живой земли, навоза, цветущей полыни и дальнего дыма очагов. Она прилипала к подолу платья цвета предрассветной синевы.       Бай Циньюй — или Цинь Юй, как она назвалась бы теперь, — шла неспешно, будто сливаясь с потоком других одиноких путников. Её облик был шедевром сокрытия. Платье, струящееся, как вода, с неровными, будто инеем тронутыми краями, казалось дорогим, но потрёпанным странствиями. Лёгкие серебряные колокольчики на поясе позванивали тише шепота, лишь подчёркивая тишину, что она несла в себе. Коса, перекинутая через плечо, ритмично покачивалась в такт шагам, а спокойное лицо с глазами цвета тёмного мёда отражало лишь усталость да лёгкую отрешённость.       Но внутри этой хрупкой оболочки бушевала концентрация стали и льда. Каждый нерв был натянут, анализируя мир сквозь сито сверхчувственного восприятия. Она видела не просто дорогу — видела энергетические следы, слабые потоки ци земли, смутный страх в глазах крестьянина, гнавшего впереди себя коз. Это был шумный, душный, живой мир, так непохожий на её вымерзший, идеальный рай. И он был чужд.       Её мысли крутились вокруг холодных формул: Расстояние до деревни. Вероятность найти лисов до заката. Риск быть замеченной местными колдунами или, что хуже, небесными соглядатаями. Вечная Зима на севере казалась сейчас абстракцией, но её давление было постоянным фоном, барабанной дробью в глубине сознания.       Именно в этот момент, когда солнце начало клониться к вершинам холмов, окрашивая мир в медовые тона, сзади послышался скрип несмазанных колёс и флегматичное мычание. Телега. Старая, доверху гружёная снопами рисовой соломы. Рыжая корова брела, не торопясь, а на облучке восседал старик с лицом, похожим на высохшую грушу.       — Эй, девица! — крикнул он, придерживая шляпу. — Пешком-то далеко! Не подвезти ли?       Цинь Юй замедлила шаг. Её взгляд — спокойный, чуть благодарный — скользнул по телеге, оценивая ситуацию со скоростью падающей льдинки.       — Благодарю вас, дядюшка, — её голос прозвучал мягко, чуть глуховато, как у усталого человека. Она позволила себе робкую, искреннюю улыбку. — Вы очень выручите.       — Забирайся-забирайся, места хватит!       Она позволила ему подхватить её под локоть и помог взобраться на телегу. Именно тогда, устроившись на краю, она позволила себе бросить беглый взгляд на попутчиков.       Первый лежал за горой соломы, закинув руки за голову, в позе, полной беззаботного, почти наглого довольства. Юноша в красном. Он сидел, развалившись, словно потерянный отпрыск знатного рода, сбежавший от скуки в поисках приключений. Красивый. Очень красивый.       Но её нюх, лисий и отточенный веками, уловил не визуальный образ, а запах. Под тонким флёром человеческой теплоты и молодости клокотала сердцевина из пепла и древней, нечеловеческой мощи. Князя Демонов. Но было там и другое... лёгкий, едва уловимый оттенок, затерянный в этой мощи. Знакомый. Тёплый. Словно запах шерсти лисёнка, которого она когда-то... Её внутреннее «я» дёрнулось, пытаясь ухватиться за призрак. Нет. Не может быть. Глупости, навеянные обликом молодого человека. Слишком искусная маскировка.       Циньюй отвела взгляд, сделав вид, что поправляет складки платья, и заметила второго попутчика. Он сидел, прислонившись к борту, с книгой в руках.       Его внешность была обманчиво юной, почти хрупкой в своей совершенной красоте. Но его аура... Она была подобна потускневшему, но не сломанному зеркалу, в котором ещё отражалось небесное сияние. Не то отвратительное, жирное сияние охотников-небожителей, а что-то стёртое, прошедшее сквозь горнило страданий, выветренное, но сохранившее свою чистую, наивную сердцевину. И вокруг этого ядра, как цепкие репьи, обвивалась чужая, тяжёлая карма — гниль неудач, проклятий, народной молвы. «Приставший репей» его нынешнего существования.       Сердце Циньюй сжалось, но не от жалости. От осознания. Перед ней стоял не юноша. Перед ней была тень. Призрак того самого «солнечного света», за которым с сияющими глазами ушёл её Лисёныш. И этот свет потускнел, но... не погас.       Мысль пронеслась, холодная и ясная, как лезвие: «Так вот каким стал “солнечный свет”, за которым ты ушёл, Лисёныш. Погасшим. Обугленным. Обременённым. “Бог Неудачи”…»       За маской усталой странницы в её душе кипела буря внутреннего смятения: клубок из отстранённого уважения (всё же он не стал таким, как другие небожители), остатка той самой «меньшей неприязни», и пронзительной, болезненной ассоциации с её потерянным Лисёнышем. Она опустила глаза, делая вид, что поправляет складки одежды, давая себе секунду, чтобы вновь обрести ледяное равновесие.       Телега качалась уже довольно долго, когда по пути им попался кленовый лес. Подняв голову и оглядевшись, Се Лянь увидел густые волны полей и яркое пламя кленов, отчего горный пейзаж становился особенно чарующим. Прибавить к этому пьянящий свежий запах скошенной травы — и Се Лянь, не сдержавшись, замер, любуясь красотой вокруг.       Его взгляд случайно скользнул по новой попутчице. Девушка тоже смотрела на лес. Она сидела, выпрямившись, и в её опущенных ресницах, в едва уловимом наклоне головы была та самая, природная грация, которую не спрятать никакой простой одеждой. Яркий кленовый лист, сорвавшись с ветки, заплясал в воздухе и опустился прямо ей на колено.       Она не вздрогнула. Её пальцы — бледные, изящные — медленно, почти с созерцательной нежностью подняли листок. ООна вертела лист, изучая багряную карту прожилок, словно пыталась прочесть судьбу этого оторванного фрагмента. Затем подняла глаза. И Се Лянь поймал этот взгляд — глубокий, спокойный, цвета тёмного янтаря. В нём не было ни смущения, ни приглашения, лишь тихое, отрешённое наблюдение. Ему вдруг стало неловко от того, как пристально он разглядывал её черты, и он поспешно отвернулся, вновь склонившись над книгой.       Открыв книгу и бросив взгляд на первую же строчку, он негромко прочитал:       «Наследный принц Сяньлэ, вознесшийся трижды. Бог Войны, дух поветрия, мусорный бог».       Се Лянь вслух произнес:       — Что ж, если хорошенько подумать, между богом мусора и Богом Войны разница не так уж велика. Все божества равны, как равны и все живые существа.       В тот же миг за его спиной раздался лёгкий смешок, затем вопрос:       — Серьёзно?       Юноша лениво возразил словам Се Ляня:       — Конечно, людям нравится говорить, что все божества равны, и все живые существа равны. Но если бы все таковым и являлось, никаких богов и бессмертных не существовало бы в природе.       Голос раздавался из-за копны соломы. Се Лянь обернулся и увидел, что юноша всё так же лениво возлежит на телеге, не собираясь подниматься: видимо, просто решил мимоходом вставить пару слов.       Принц расплылся в улыбке.       — Твои слова не лишены разумного зерна.       Из угла его зрения он заметил, как девушка у борта тихо опустила кленовый лист. Её губы, казалось, тронула тень чего-то — не улыбки, а скорее, горького понимания. Но она ничего не сказала.       Вновь отвернувшись, он продолжил читать, снизу значилось:       — Многие верят, что рукописи наследного принца Сяньлэ или картины с его изображением, как духа поветрия, обладают свойствами проклятия. Если налепить их кому-то на спину или на двери дома, это повлечёт за собой бесконечные неудачи данного человека или данного рода.       Согласно подобному описанию, представлялось довольно трудным определить, о ком идёт речь — о божестве или же о демоне.       Се Лянь покачал головой, больше не в силах читать подобное описание себя самого; он решил, что сначала всё-таки лучше ознакомиться с современными небожителями. Вспомнив недавние слова жителей деревни о Повелителе Вод, принц перевернул страницы в поисках его описания и нашёл следующее:       «Повелитель Вод Уду. Управляет водным пространством, а по совместительству богатством и процветанием. Многие торговцы и купцы держат дома и в своей лавке статую Повелителя Вод, вознося ему молитвы о процветании и удаче в делах.».       Се Ляню это показалось странным, принц задал сам себе вопрос:       — Он ведь водное божество, почему же вдруг стал управлять богатством и процветанием?       — Караваны и бродячие торговцы перевозят свой товар в основном по воде, — раздался голос юноши из копны соломы, словно в ответ на немой вопрос. — Поэтому перед тем, как отправиться в путь, они возжигают самые дорогие благовония в храме Повелителя Вод, молятся о благополучной дороге. Поскольку это продолжается уже довольно долго, он постепенно стал ответственным и за удачу в денежных делах.       А вот это уже было сказано специально. Се Лянь повернулся и спросил:       — Так вот оно что? Интересно. Наверняка этот Повелитель Вод очень могущественный небожитель.       Юноша насмешливо произнёс:       — Ага. Водяной Самодур.       По его тону Се Лянь догадался, что юноша не очень-то уважительно относится к Повелителю Вод. Принц поинтересовался: — Что значит — Водяной Самодур?       Юноша неторопливо пояснил:       — Лодка ведь идёт по реке, но пропустить её или нет, решает именно он. Если не помолишься ему, лодка перевернётся, разве это не самодурство? Отсюда и прозвище. Смысл почти тот же, что у Генерала Огромного Члена и Генерала, Подметающего Пол.       В этот момент тихий, ровный женский голос вмешался в разговор, заставив обоих невольно вздрогнуть от неожиданности:       — Самодурство — это когда сила используется для прихоти. А то, что вы описываете, — это мера почитания. Чёткая, отлаженная, беспристрастная. Молишься — проходит. Нет — тонет. Правила просты. В них даже есть своеобразная... честность.       Циньюй не смотрела на них. Она смотрела на дорогу, и её лицо оставалось бесстрастным. Но в её словах звучала холодная, почти холодная оценка, как будто она разбирала механизм работы какого-то сложного устройства.       Се Лянь, слегка ошеломлённый такой прямотой, промолчал. Юноша же, напротив, медленно повернул к ней голову. В его смеющихся глазах мелькнул живой, острый интерес, будто он обнаружил в безмолвной кукле заводной ключ.       — О? — протянул он, намеренно растягивая звук. — Улыбка его стала чуть глубже, но в ней проступил холод. — Значит, по-вашему, вымогать под угрозой смерти — всего лишь честная торговля? — Он наклонил голову, разглядывая её без стеснения. — Жестокий взгляд на вещи, госпожа-путница.       Она наконец посмотрела на него, и её янтарные глаза были чисты и прозрачны.       — Я не даю оценок. Я констатирую принцип. В природе хищник тоже не ненавидит жертву. Он просто ест. Это закон. Ваш «Водяной Самодур» лишь возвёл природный закон в ранг божественной службы.       Она сказала это так спокойно, что у Се Ляня похолодело внутри. В мире простых людей всюду можно было раздобыть книжки и свитки с мифами, но эта странница говорила о богах так, словно разбирала на части сложный механизм — без трепета, без страха, лишь с холодным любопытством к принципу работы.       Почувствовав, как разговор зашёл в слишком мрачные воды, Се Лянь поспешил его сменить. Он отложил свою книгу и спросил, обращаясь скорее к юноше:       — В таком случае, уважаемый друг, если тебе известно столь много о божествах, знаешь ли ты что-нибудь о демонах?       Юноша уточнил, но теперь его взгляд скользнул по Циньюй, будто приглашая и её к участию:       — О ком именно?       Се Лянь ответил:       — О Собирателе цветов под кровавым дождем, Хуа Чэне.       Услышав это имя, Циньюй едва заметно замерла. Её пальцы, лежавшие на коленях, чуть сжали складки платья. Но выражение лица не дрогнуло.       Юноша же низко усмехнулся и, наконец, сел. Стоило ему повернуться, перед глазами Се Ляня внезапно сверкнули яркие краски.       На вид мальчишке было не больше семнадцати лет, его красные одежды могли соперничать в яркости даже с листьями клена, а кожа белела, словно снег; на принца искоса смотрели смеющиеся, яркие, словно звезды, глаза. Телега как раз проезжала через пламенеющий лес, и один листок упал прямо на плечо юноши. Он осторожно подул, сдувая его, лишь после взглянул на Се Ляня и с улыбкой, которая то исчезала, то появлялась, произнёс:       — Что ты хочешь узнать? Спрашивай, не стесняйся.       Его последние слова, казалось, витали в воздухе, предназначенные не только для принца, но и для молчаливой девушки в синем, которая теперь наблюдала за ними обоими, спрятав свои мысли за маской вежливой отстранённости, но более не будучи просто фоном.       В шутливом взгляде юноши сквозило абсолютное спокойствие всезнающего мудреца. Да и голос, несмотря на юношеский тон, звучал немного ниже, чем у сверстников, чем весьма привлекал внимание собеседника. Се Лянь оправил полы одежд, с серьёзным видом выпрямился, поразмыслил немного и задал вопрос:       — Собиратель цветов под кровавым дождем — это прозвище рисует весьма поразительные картины, уважаемый друг, можешь ли ты поведать мне о его происхождении?       Юноша небрежно сел, оперевшись локтем о согнутое колено, поправил рукава и безразличным тоном ответил:       — Ничего особенного в его происхождении нет. Хуа Чэн всего лишь однажды разворошил гнездо одного демона, залив всю его гору кровавым дождем. Уже уходя, он заметил у края дороги цветок и заслонил его зонтом, чтобы нежные лепестки не побило каплями крови.       Циньюй слушала, не двигаясь. В её янтарных глазах, устремлённых за борт телеги, промелькнула тень сложной и холодной мысли. Кровавый дождь и один спасённый цветок. Жестокость, доведённая до абсурда, и капризная, непредсказуемая сентиментальность. Ей слабо верилось в подобные поэтические басни, но если это и была правда — что ж, это лишь распаляло интерес. Такой контраст говорил не о милосердии, а о вседозволенности. Тот, кто может безнаказанно затопить мир в крови, может позволить себе и мимолётную прихоть спасти травинку. Это было опаснее простой жестокости.       Се Лянь, представив эту картину, словно наяву ощутил запах крови в воздухе, но вместе с тем и невыразимо связанное с этим событием утончённое изящество. Затем, вспомнив легенду о Демоне в красном, сжигающем тридцать три храма Богов, с улыбкой спросил:       — Этот Хуа Чэн постоянно ввязывается в драки, где бы ни находился?       — Вовсе не постоянно, — отозвался юноша. — По настроению.       Се Лянь спросил ещё:       — Каким человеком он был в миру?       — Наверняка не очень-то приятным.       — Как он выглядит?       После этого вопроса юноша поднял взгляд на принца, склонил голову на бок, поднялся, подошёл к Се Ляню, уселся рядом и вместо ответа задал тот же вопрос:       — А как, на твой взгляд, он должен выглядеть?       Вблизи юноша казался ещё более очаровательным, к тому же его очарование обладало скрытой долей агрессии, словно меч, покинувший ножны, настолько ослепительный, что никто не осмеливался взглянуть на него в упор. Встретившись с ним взглядом всего на мгновение, Се Лянь всё же не смог устоять. Слегка повернув голову в сторону, он ответил:       — Раз уж это великий Князь Демонов, думается мне, у него в запасе имеется множество образов, которые он может менять на своё усмотрение.       Циньюй, наблюдавшая за этой сценой из своего угла, мысленно хмыкнула. «Не так уж далёк от истины, принц. Буквально сам объект твоего любопытства играет с тобой, как кошка с мышкой, а ты даже не подозреваешь.»       Увидев, что Се Лянь отвернулся, юноша вскинул бровь.       — Хм. Но ведь порой он принимает настоящий облик. Мы, разумеется, говорим о его истинном обличии.       Возможно, это было лишь ложное ощущение, но Се Ляню показалось, что расстояние между ними как будто увеличилось, поэтому принц решил вновь повернуться к юноше лицом:       — В таком случае я склонен думать, что в истинном обличии он, возможно, похож на такого юношу, как ты.       Услышав его слова, юноша слегка приподнял уголки губ.       — С чего ты так решил?       — Ни с чего. Ты ведь просто так спросил, а я просто так ответил. Всё происходит без причины, вот и всё.       Юноша громко рассмеялся.       — Ну а что если это не так? Кстати, он ведь слеп на один глаз.       Указав на свой правый глаз, он уточнил:       — Вот этот.       Подобное предположение вовсе не являлось редкостью. Принц спросил:       — Так ты, вероятно, знаешь, что стало с его глазом?       — Ага, на этот вопрос очень многие желают получить ответ.       Юноша ответил, совершенно не задумываясь:       — Он сам вырвал себе глаз.       Се Лянь так и застыл:       — Почему?       — Впал в безумство.       Обезумел до такой степени, что вырвал собственный глаз? Интерес Се Ляня к этому Князю Демонов становился всё сильнее. Он, разумеется, догадывался, что истинная причина была намного сложнее. Принц продолжал спрашивать:       — Есть ли у Хуа Чэна слабое место?       Юноша ответил мгновенно:       — Прах.       Се Лянь с улыбкой произнёс:       — Боюсь, что в мире нет героя, способного заполучить его прах. Подобную слабость и слабостью-то назвать нельзя.       — Вовсе не обязательно. В определённых обстоятельствах демон может отдать прах по собственной инициативе.       — Например, как в тот раз, когда он заключил соглашение с тридцатью тремя небожителями и поставил на карту свой прах?       Юноша насмешливо заметил:       — Да разве он мог?       Он не договорил до конца, но Се Лянь услышал в его тоне: скорее всего, юноша был уверен, что Хуа Чэн не мог проиграть. Затем юноша продолжил:       — В мире демонов существует обычай. Если демон остановит на ком-нибудь свой выбор, тогда он может доверить свой прах в руки этого человека.       Се Лянь с интересом в голосе произнёс:       — Неужели и в мире демонов существует обычай, связанный с такими искренними и открытыми чувствами?       — Существует. Но пока ни один не решился его исполнить.       Се Лянь предполагал нечто подобное.       — Если кто-то, ослеплённый чувствами, вот так отдаёт всего себя, а в итоге его прах развевают по ветру… и впрямь печальный исход.       Однако юноша, вопреки словам Се Ляня, рассмеялся.       — Чего страшиться? Если бы это был я, то спокойно отдал бы прах, захочет этот человек уничтожить его или же просто поиграть, пересыпая в ладонях, какая мне разница?       Тишина, последовавшая за этими словами, была красноречива. Се Лянь, чья интуиция была отточена веками странствий и невезения, не мог не заметить неестественного спокойствия своей третьей попутчицы. В разговоре о вырванных глазах, прахе и абсолютном доверии она не проявила ни страха, ни любопытства. Её молчание было не робостью, а глубокой, звенящей сосредоточенностью. Он поймал её взгляд, мельком скользнувший по юноше в красном, — в нём не было восхищения красотой, лишь аналитический, почти леденящий душу холод.       «Что-то с этой девушкой не так, — подумал он. — Её аура спокойна, как у обычной смертной, но в ней чувствуется... лёд. Буквально».       Хуа Чэн, разумеется, всё видел. Его «всезнающая» улыбка и шутливые реплики были адресованы не только Се Ляню. Он проверял её. Когда он рассказывал что-то ключевое — о потере глаза, о прахе — его взгляд на миг скользил по её фигуре, отмечая малейшее напряжение, смену дыхания. Он чувствовал её попытку «унюхать» его сущность и искусно подбрасывал ложные и истинные «ароматы». «Играешь в простоту, Ледяная Госпожа? Интересно, как далеко ты зайдёшь, чтобы не раскрыться перед ним.»       Почувствовав, что балансирует на лезвии, Циньюй поняла — нужно вступить в игру, но на своих условиях.       — Столь абсолютное доверие... — её голос прозвучал тихо, словно она размышляла вслух. — Редко встречается даже среди людей. Грустная и прекрасная легенда.       Она сказала это, глядя на дорогу, отстранённо, бросив в пространство неясную реплику, которую каждый мог истолковать по-своему.       Но юноша не дал разговору сойти на нет. Его взгляд, полный насмешливого огня, устремился на неё.       — Слышал еще, что у лисиц-оборотней есть не менее интересный обычай. Даже более... поэтичный.       Се Лянь, заинтригованный новым поворотом, повернулся:       — Какой же?       Юноша хотел было начать, но Циньюй вмешалась. Её голос прозвучал резче, отрезая его.       — Ничего особенного. — Она говорила ровно, но в каждом слове чувствовалась сталь. — Просто лисицы могут отдать свою жемчужину. Ту, что является их сердцем и душой. Кому-то... очень важному. Зная, что тот, кому они её отдают, может умереть. Чтобы потом забрать его дух с собой и больше не расставаться.       Она сделала паузу, её янтарные глаза холодно встретились со взглядом юноши в красном. Тот смотрел на неё теперь без тени насмешки, с непроницаемой, тяжёлой внимательностью.       — Однако, — продолжила она, и её слова повисли в воздухе, холодные и точные, — лисица должна извлечь эту жемчужину добровольно. Иначе... навсегда останется шрам. А лисы — существа недоверчивые. Потому почти никому своих жемчужин не отдают.       Она замолчала, и в наступившей тишине было слышно лишь скрип колёс. Се Лянь смотрел то на юношу, то на девушку, чувствуя, как между ними пронеслась целая буря невысказанных намёков и скрытых знаний. История о прахе демона вдруг обрела странное, тревожное эхо в истории о жемчужине лисы. Две формы абсолютного доверия. Две возможности предательства. Две вечные жизни, поставленные на кон.       Юноша же смотрел на неё, и его насмешливая улыбка замерла, сменившись неоднозначным, оценивающим выражением. Он видел не просто странную девушку — он видел вспышку истинной сути, на миг пробившую маску простоты.       Се Лянь смотрел на неё с неподдельным изумлением.       — Вы… кажется, очень хорошо осведомлены о лисах-оборотнях, — произнёс он осторожно.       Цинь Юй вздрогнула, словно очнувшись от своих слов. Её щёки чуть побледнели, но голос остался твёрдым, хотя и прозвучал чуть резче, чем нужно:       — Я выросла там, где лисы… или лисы-полукровки не редкость. Это просто… местные предания.       Она отвернулась к борту телеги, явно давая понять, что разговор окончен. Но семя было брошено. Теперь в воздухе висело не просто любопытство к легендарным демонам, а осязаемое, личное знание, которым обладала эта молчаливая попутчица. И двое её спутников — один с виду простой монах, другой — насмешливый юноша — обменялись быстрым, почти невесомым взглядом, в котором читалось обоюдное понимание: их случайная попутчица была куда сложнее, чем казалось. А она, чувствуя тяжесть их взглядов на себе, сжимала руки так, что костяшки пальцев побелели, проклиная собственную неосторожность и тот странный, знакомый оттенок в ауре юноши в красном, который вынудил её говорить.       Именно в этот момент Се Лянь, будто вспомнив о приличиях, осекся.       — Ах, простите мою невоспитанность, — произнёс он, обращаясь теперь ко обоим попутчикам. — Мы столько проговорили, а я так и не представился как следует. Мой фамильный знак — Се, имя состоит из одного иероглифа Лянь. Позволь узнать, как мне обращаться к вам?       Юноша в красном приставил руку ко лбу, прикрывая глаза от красных, словно вино, предзакатных лучей, и зажмурился, будто не слишком любил солнечный свет.       — Меня? В семье я третий по счёту, так что все зовут меня Сань Лан.       При имени «Сань Лан» взгляд лисицы скользнул по нему, ничего не выражая, но внутри всё замерло в ожидании.       Юноша не сказал своего настоящего имени, и Се Лянь не стал настаивать. Его взгляд перешёл на девушку.       Она встретила его вопросительный взгляд — открытый, добрый — и опустила свои, изобразив ту самую, подобающую скромность.       — Меня зовут Цинь Юй, — прозвучал её ровный, тихий голос. Она кивнула сначала Се Ляню, затем — Сань Лану.       Знакомство состоялось. Сань Лан же, услышав её имя, едва заметно качнул головой, и в уголке его рта дрогнула тень усмешки. «Цинь Юй... Даже менять не стала. Прямолинейно. Или самоуверенно.»       — Позвольте узнать, не направляетесь ли вы в деревушку Водных Каштанов, как и я? — продолжил Се Лянь.       Сань Лан откинулся назад, оперевшись о соломенный стог, закинул руки за голову.       — Не знаю. Я иду, куда глаза глядят.       Расслышав в его словах скрытую причину, Се Лянь спросил с неподдельным участием:       — Что-то произошло?       Сань Лан кивнул и произнёс, растягивая слова:       — Поругался с домашними, меня и выгнали. Я уже давно скитаюсь, пойти мне некуда. Сегодня от голода я свалился на дороге без сознания, так что пришлось найти место, чтобы передохнуть.       Бай Циньюй слушала, и внутренний скепсис кривил её губы под маской. «Поругался с домашними... Какими “домашними”? С демонами-придворными? И “свалился от голода”...» Она мысленно представила Повелителя Призрачного Города, томно падающего в придорожную пыль от слабости, и это было настолько абсурдно, что едва не сорвало с неё маску. Лисица прикрыла лицо рукой, делая вид, что поправляет складки платья, скрывая непроизвольную дрожь — не страха, а глубочайшего, ледяного сарказма.       Когда очередь дошла до нее, она ответила что-то в духе, что направляется навестить родственников.       Циньюй наблюдала, как Се Лянь, с искренним сочувствием на лице, порылся в своей котомке и протянул юноше единственное маньтоу. Как Сань Лан, играя роль, отказался, заставив принца с церемонной серьёзностью разломить булочку пополам. Эта маленькая сцена «дележа хлеба» между Богом Неудачи и Князем Демонов была настолько сюрреалистична, что заставила её внутренне онеметь. «Он действительно играет с ним. Или... проверяет что-то. Его реакцию на доброту? Его наивность? Его способность делиться последним?»       Разговор тек дальше. Когда Сань Лан спросил, куда же они всё-таки едут, Се Лянь признался:       — Я, собственно, и есть тот самый настоятель. Монастыря Водных Каштанов.       — Монастырь Водных Каштанов? — Сань Лан оживился, и в его глазах блеснул тот самый, подобранный до мелочей, «юношеский» интерес. — Звучит, словно в нём можно до отвала наесться водных каштанов. Мне нравится. Кому в нём поклоняются?       Бай Циньюй внутренне напряглась. Её пальцы незаметно впились в складки платья.       — Наследному принцу Сяньлэ, — ответил Се Лянь, и в его голосе не было ни тени смущения, лишь тихая, привычная горечь. — Ты, наверное, о нём и не слышал. «О, слышал, — подумала она, следя за мимикой Сань Лана. — Он слышал. И знает куда больше, чем показывает. Вот только какая, чёрт возьми, ему выгода от этого?»       Сань Лан лишь мимолётно улыбнулся, сдержанно и без особых эмоций, но не успел ничего сказать.       Телега внезапно подскочила на ухабе.       Всех троих качнуло. Се Лянь, с рефлексами, не утраченными за века странствий, резко протянул руку, чтобы поддержать пошатнувшегося Сань Лана.       Однако к удивлению принца, стоило ему дотронуться до юноши, тот резко отбросил его руку в сторону, словно обжёгшись обо что-то ужасно горячее или оскверняющее.       На лице Се Ляня мелькнула тень растерянности, но он тут же спрятал её, переключив внимание на возницу. Бай Циньюй встрепенулась, и с «испуганным» выражением осмотрелась. Но её взгляд тут же зафиксировал то, что не могли видеть обычные люди: сгущающуюся тьму, не природную, а зловещую, наполненную ледяными всполохами негативной энергии.       Се Лянь поднялся и крикнул хозяину телеги:       — Что случилось?       Старик, погоняющий корову, лишь развёл руками:       — Я и сам не понял, в чём дело! Рыжая старушка, что же ты остановилась? Ну же, пошла!       Солнце уже окончательно опустилось за гору, наступили глубокие сумерки. Телега ехала через густой лесок, и вокруг не осталось ни единого источника света, кроме бледного света луны. Старая рыжая корова встала как вкопанная, изо всех сил упираясь и не желая идти дальше; животное то и дело мычало, глядя себе под ноги, и мотало хвостом, словно плеткой.       Се Ляню происходящее показалось странным, он уже собирался спрыгнуть с телеги и осмотреть дорогу, как вдруг старик, указывая пальцем вперёд, громко завопил.       Из чащи, окутанной сизой предночной мглой, на горную тропу выполз целый рой зеленоватых огней. Они тускло мерцали, качаясь из стороны в сторону, будто невидимые фонари в руках невидимых существ. А за этим зловещим сиянием, медленно, неспешно, приближалась толпа людей в белых, грязных одеждах. И у каждого в руках, прижатая к груди или небрежно болтающаяся за волосы, была его собственная голова.       При виде этого шествия Циньюй не шелохнулась. Но её глаза, отражающие мерцание блуждающих огней, сузились. «Безголовые. Обезглавленные преступники. Духи-мстители... Или просто блуждающая нечисть в ночь Праздника Призраков?» Расчётливый ум анализировал угрозу, оценивая возможные действия и следя за реакцией двух спутников.       Се Лянь же, увидев незваных гостей, вскрикнул, бросаясь вперёд:       — Щит!       Циньюй съёжилась, притворяясь охваченной ужасом, но её глаза, прикрытые ресницами, холодно и точно фиксировали каждое движение, каждую тень, каждую искру в ауре двух своих попутчиков.       Она слышала наказ Се Ляня не кричать и почти незаметный интерес в голосе Сань Лана. «”Удивительные способности”... Искреннее любопытство или тонкая насмешка?» — подумала она, отмечая, как Се Лянь, с присущей ему добротой, пытается преуменьшить свои умения.       Паника старика-возницы была единственной подлинной эмоцией в этой телеге. И решение Се Ляня — быстрый, безболезненный удар в точку — было практичным и милосердным. Эффективно. Без лишней жестокости. Неожиданно для небожителя, даже падшего.       Се Лянь аккуратно уложил старика на дно телеги, сам сел на место погонщика, как вдруг ощутил позади странное движение. Обернувшись, он увидел Сань Лана, который бесшумно пристроился у него за спиной, как тень.       — С тобой всё в порядке? — спросил принц, бросая быстрый, оценивающий взгляд и на Цинь Юй. Та сидела, прижавшись к борту, её лицо было бледно в лунном свете, но она встретила его взгляд и слабо кивнула, изображая сдерживаемый испуг. «Слава небесам, хоть она не впала в истерику», — с облегчением подумал он.       Сань Лан, подперев подбородок рукой, ответил с той же небрежной лёгкостью:       — Всё в порядке. Просто я испугался.       В его голосе не было и тени испуга, но Се Лянь всё-таки решил успокоить обоих:       — Не нужно бояться. Пока вы за моей спиной, никакое чудище не посмеет вас тронуть.       Юноша улыбнулся, ничего не ответив на это, но Се Лянь вдруг заметил, что тот пристально смотрит на него. Спустя мгновение до принца, наконец, дошло, что внимание юноши привлекла проклятая канга на его шее.       От глаз Цинь Юй это тоже не укрылось. «Именно от этой штуки и разит той самой небесной гнилью — смесью высокомерия и закостенелой магии. Интересно... За что? За какие "преступления"?» В её душе к горькому презрению добавилась тень холодного любопытства.       Канга опоясывала шею Се Ляня чёрным ожерельем, скрыть её было невозможно. Принц машинально потянул за воротник, прекрасно понимая тщетность жеста.       Вокруг было слишком темно, чтобы разглядеть выражения лиц. Се Лянь взял поводья и тихим голосом успокоил вздрагивающую от страха корову. Призраки узников приблизились к телеге, собираясь пройти мимо, но ощутили невидимую преграду.       — Это что за шутки?! Почему нельзя пройти!       — В самом деле! Никак не пройти! Это козни нечисти!       — Чёрт побери, да ведь мы и сами — нечисть, кто может строить нам козни?       Се Ляню с трудом удалось уговорить корову сдвинуться с места. Представшая перед ним картина мертвецов, держащих в руках свои переругивающиеся головы, была настолько абсурдна, что он едва сдержал смех.       — Эй, ты, случаем, ничего не напутал? Кажись, то тело, которое держит твою голову, — моё!       — Да это твоё тело перепутало головы!       — Меняйтесь уже скорее, вы двое…       — Почему у тебя голова так неровно отрублена?       — Ой, не спрашивай. Палач попался новичок, отрубил мне голову лишь на шестой раз, я чуть было не решил, что он делает это нарочно.       — Просто твоя родня ему не приплатила. В следующий раз не забудь немного дать на лапу, тогда первый же удар прервёт страдания.       — Да какой ещё следующий раз!       Полная луна седьмого месяца знаменовала величайший праздник мира демонов. Живому человеку нарываться на такую толпу в эту ночь было крайней степенью безрассудства. Се Лянь, схватив поводья, крикнул:       — Пошла!       Старая корова, до смерти напуганная, сорвалась с места. Се Лянь только и успел, что притянуть к себе Сань Лана, сидящего сзади, и предупредить:       — Держись крепче!       Лента вернулась в его руку, расчищая путь. Телега прорвалась сквозь рой блуждающих огней, а за спинами беглецов раздались яростные крики:       — Это и вправду святой монах!!! Проклятый монах, тебе жить надоело!!!       — Живой человек посмел вмешаться в наше празднество, так не плачься теперь — сам напросился!       — За ним!       Одной рукой сжимая поводья, Се Лянь вынул пригоршню талисманов и бросил за спину:       — Связать!       «Талисман, замедляющий шаг» ненадолго задержал погоню. Се Лянь гнал корову во весь опор, пока не замер перед развилкой. Две чёрные тропы уходили в ночь. «В день Праздника Призраков под ногами может появиться дорога, которой раньше не было. Свернёшь не туда — попадёшь в мир Демонов», — вспомнил он. Будучи здесь впервые, он не знал, какая тропа верная.       Тогда ему вспомнился бамбуковый стаканчик для гаданий из его мешка. Перевернув его, он начал трясти, приговаривая:       — С благословением небожителей не ведомы запреты! Небесам известны все пути, по какому мне пойти? Первая палочка — левая, вторая палочка — правая! Какую тропу палочка укажет, туда и путь наш ляжет!       Тук-тук! Выпало две палочки. Обе неудачные. Он попробовал снова. Снова две неудачные. Знамение большой беды.       Внезапно Се Лянь услышал рядом голос Сань Лана:       — Может, дашь мне попробовать?       Всё равно хуже некуда. Се Лянь протянул стакан. Сань Лан одной рукой взял его, небрежно встряхнул — и тук-тук! — выпало две палочки. Удачные.       Се Лянь не мог скрыть изумления. Его собственное невезение обычно накрывало и окружающих. А этот юноша…       — Друг мой, удача благоволит тебе, — с искренним восхищением произнёс принц.       Сань Лан небрежно забросил стакан за спину.       — Правда? Мне тоже кажется, что я везучий. Всегда таким был.       Услышав это, Се Лянь в душе посетовал на бездонную пропасть между их судьбами. Но размышлять было некогда — вокруг вновь раздались вопли:       — Попались! Вот они!       — Все сюда! Этот чёртов монах здесь!!!       Призраки нагнали их. Вокруг собралось больше сотни демонов, призраков и оборотней.       Се Лянь спокойно произнёс:       — В мои планы не входило сталкиваться с процессией уважаемых господ, всем сердцем надеюсь, что вы проявите милосердие.       Один из безголовых призраков презрительно сплюнул:       — Тьфу! Вонючий монах, а что же ты сам не проявил милосердие? Это ведь вы только что избили стайку несчастных блуждающих огней!       — Но это не наших рук дело, честное слово! Я ведь всего лишь простой сборщик старой рухляди.       — Нечего нам зубы заговаривать! Где это видано, чтобы такой, как ты, собирал мусор? Очевидно же, что ты святой монах! А кроме тебя здесь больше нет наглецов, способных сотворить подобное зверство!       Се Лянь заметил, незаметно запуская руку в рукав:       — Избиение блуждающих огней совсем не обязательно дело рук святого монаха.       — А чьих же тогда? Неужто кого-то из нечисти?       — Вполне возможно.       — Ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха, гнусный монах! Ты… ты… ты…       Взорвавшиеся хохотом призраки внезапно запнулись, будто подавились собственным смехом.       Се Лянь переспросил:       — Я — что?       Толпа нечисти затихла. Они уставились на принца, широко раскрыв рты (те, у кого они были), в их глазах читался немой, животный ужас.       Се Лянь попытался выяснить:       — Уважаемые? С вами…       Циньюй увидела, как взгляд одного демона, встретившись с чем-то невидимым для неё, наполнился первобытным страхом. Как другой, не издав ни звука, уронил свою отрубленную голову. Это был не магический эффект. Это было признание. Животное, инстинктивное признание высшего хищника, сбросившего на миг свою шкуру человека. Бай Циньюй осознала: они заметили не монаха. Их взгляд остановился на Сань Лане. В его глазах мелькнуло нечто, что раскрыло его истинную природу. И она почувствовала этот взгляд так же остро, как и они, — словно ледяное прикосновение смерти.       С диким визгом нечисть кинулась врассыпную, словно её смело ураганом.       Се Лянь ошеломлённо проговорил:       — Да ладно???       Он так и не успел вынуть талисманы. Неужели они что-то заметили? Или… Он обернулся.       За ним были лишь спящий старик, Сань Лан, по-прежнему подпирающий щеку рукой и Цинь Юй, которая сильно сжала борт тележки, что её пальцы побелели.       Сань Лан легко улыбнулся:       — Даочжан, ты столь силён и суров, что распугал целую ораву нечисти одним своим видом.       Бай Циньюй опустила голову, делая вид, что дрожит от страха, но на самом деле — чтобы скрыть леденящую улыбку.«Играешь с ним так ловко, что это превращается в оскорбление. И он... он верит. Или притворяется, что верит. Какая запутанная, извращённая пьеса.»       Се Лянь помолчал, затем ответил с той же лёгкой иронией:       — Разве? Я и сам не ожидал, что, оказывается, могу быть настолько могущественным.       Он дёрнул поводья, и телега вновь покатилась по тропе. Последующий путь оказался спокойным. Менее чем через час они выползли из леса на просторный тракт. Под горой, в долине, уже поблёскивала россыпь огней деревни Водных Каштанов, напряжение немного спало. Подул ночной ветер, и Се Лянь вновь обернулся. Словно пребывая в прекрасном расположении духа, Сань Лан откинулся на соломе, подложив руки под голову и любуясь яркой луной. Облик юноши в прозрачном свете казался нереальным, отрезанным от мира пыльной дороги.       После недолгого раздумья по лицу Се Ляня разлилась улыбка.       — Дорогой друг.       — Что? — отозвался Сань Лан, не поворачивая головы.       — Тебе когда-нибудь предсказывали судьбу?       — Никогда.       — В таком случае, не желаешь ли, чтобы я погадал тебе?       Сань Лан повернулся к нему, и в его глазах заплясали лунные блики.       — Ты хочешь мне погадать?       — Не отказался бы.       Юноша кивнул.       — Идёт.       Он сел и наклонился к Се Ляню.       — И какой способ гадания ты изберёшь?       — По руке. Идёт?       Уголок рта Сань Лана слегка изогнулся.       — Прекрасно.       Он вытянул левую ладонь.       Бай Циньюй, наблюдая из своего угла, внутренне хмыкнула. «Он ищет подвох. Умно. Но бесполезно против такого мастера перевоплощения. Эти линии будут идеальны, как и всё в нём. Любопытно, что он придумает.»       Пальцы Сань Лана были длинными, изящными, с отчётливыми суставами — красивыми, но не нежными. В них чувствовалась скрытая сила. Се Лянь, помня его резкую реакцию на прикосновение, склонил голову, не касаясь кожи, и пристально вгляделся.       Пока Се Лянь «изучал» линии, бормоча что-то о выносливости, удаче и ковре из цветов, её ум анализировал. Бай Циньюй видела, как принц, натянув маску уверенности, сочиняет небылицы, и как Сань Лан слушает это с тихим, язвительным весельем. Весь этот спектакль был ей понятен. Но что-то другое приковывало её внимание — сам принц.       Он только что ловко провёл их сквозь полчище нечисти, не пролив ни капли крови, использовав минимальную силу с максимальной эффективностью. Не высокомерие небожителя, а точный, практичный расчёт. И теперь, вместо того чтобы требовать благодарности или кичиться силой, он гадал по руке подозрительному юноше. «Кто ты такой, “Бог Неудачи”? — думала она. — Ты не похож на них. В тебе есть... целостность. И это опасно. Это притягивает.»       — Раз уж ты искусный гадатель, — снова нарушил тишину Сань Лан, — неужели не предскажешь мне любовь, предначертанную судьбой?       Се Лянь тихо кашлянул.       — Я пока недостаточно глубоко познал это искусство, признаки брачных уз мне не разглядеть. Но думаю, тебе не стоит из-за этого переживать.       Бровь Сань Лана подскочила.       — С чего ты взял?       — Наверняка множество красавиц положат на тебя глаз, — с улыбкой ответил принц.       И в этот миг взгляд Сань Лана, будто случайно, скользнул по «Цинь Юй». Не как по потенциальной «красавице», а как по соучастнику, с которым делится шуткой. В его глазах мелькнула искорка безжалостного веселья. «Слышишь, Ледяная Госпожа? “Множество красавиц”. И ведь ты среди них, не так ли?» — словно говорил этот взгляд, отсылая к их встрече в Призрачном Городе, где её чары разбились о камень его преданности другому. Она выдержала его взгляд, не моргнув, но внутри всё похолодело ещё больше.       Сань Лан не унимался:       — Ну а с чего же ты решил, что наверняка множество красавиц положат на меня глаз?       Се Лянь слегка потер переносицу, осознав, что юноша явно ждет похвалы. Он с легким вздохом протянул.       — Сань Лан...       И тут тихий, ровный голос вмешался в паузу:       — А мне можно?       Оба мужчины обернулись. Цинь Юй сидела, уже без испуганного напряжения, почти расслаблено. Её глаза, отражающие лунный свет, смотрели прямо на Се Ляня с тихим, но настойчивым любопытством.       — Раз уж вы, даочжан, обладаете такими удивительными способностями... не откажете в гадании и простой девушке? Чисто из любопытства, — добавила она, и в её тоне звучала лёгкая, почти наивная игривость, столь контрастирующая с её прежней сдержанностью.       Для странницы Цинь Юй после того, как он так ловко провёл их сквозь полчища нечисти, используя странную смесь практичной магии и какой-то необъяснимой, отпугивающей удачи, он стал для неё объектом интереса. «Что этот человек может нагадать мне? Какие шаблонные глупости он сочтёт уместными для “простой девушки”»?       Се Лянь, на мгновение ошеломлённый её неожиданной энергией, мягко улыбнулся после короткой паузы.       — Конечно, если хотите.       Она медленно протянула ему свою ладонь. Рука была бледной, с тонкими, изящными пальцами, но Се Лянь заметил (или почувствовал), что кожа её была холодной. Не от ночного воздуха, а иначе — будто лёгкий морозец исходил изнутри.       Он склонился, делая вид, что изучает линии. «Что же можно сказать девушке? Общие фразы о будущем замужестве, о достатке...» Но что-то удерживало его от банальностей. Может, тот самый холодок. Может, неестественное спокойствие, с которым она наблюдала за всей ночной вакханалией призраков.       — Ваша судьба... — начал он медленно, подбирая слова с неожиданной для себя осторожностью. — Она не линейна. Она похожа на реку, что может течь по многим руслам. Вы обладаете сильной волей и... холодным умом. Вы умеете ждать. И когда ждёте — не слабеете, а крепнете, как лёд. Вам не страшны одиночество и трудности, они для вас — просто условия задачи, которую нужно решить.       Се Лянь сделал паузу, ощущая, как его слова, рождённые интуицией, а не знанием, странным образом ложатся в тишину. Принц не видел в её судьбе «ковра из цветов». Он видел зиму. Суровую, но чистую. И выживание в ней.       — Вы многое теряли, — добавил он тише, почти шёпотом, и сам удивился этой мысли. — Но не позволили потерям сломать ваш стержень. Вы носите их в себе, как... как драгоценные камни в оправе изо льда. И это делает вас сильнее, чем кажется.       Он закончил и отвёл взгляд, внезапно смущённый собственной откровенностью. Это было уже не гадание, а что-то сродни прорицанию, вырвавшемуся из глубины.       Цинь Юй медленно забрала руку. Её лицо оставалось невозмутимым, но в глубине янтарных глаз что-то шевельнулось — не испуг, не гнев, а глубокое, заинтересованное удивление. Он попал в цель. Не во все детали, но в самую суть.       — Вы весьма проницательны, даочжан, — произнесла она наконец, и её голос звучал ровно, но в нём исчезла прежняя наигранная лёгкость. — Спасибо.       Циньюй помолчала, глядя на него пристальным взглядом, будто заново оценивая.       — А можно спросить... почему вы? — начала она снова, и теперь её вопрос был лишён всякой игривости. — Почему вы выбрали быть главой монастыря именно... того наследного принца? — Цинь Юй сделала крошечную паузу, будто подбирая слова. — Ведь, если верить слухам, он, кажется, приносит лишь неудачи. Разве это не отпугнёт прихожан?       Вопрос повис в ночном воздухе, острый и неудобный. Сань Лан, полузакрыв глаза, с интересом наблюдал за этой сценой, наслаждаясь тем, как его ледяная попутчица направляет остриё любопытства на принца.       Се Лянь встретил её взгляд. Вопрос не был враждебным. В нём читалось то самое аналитическое любопытство, которое он уловил в ней раньше. И что-то ещё... словно ей ответ действительно важен.       — Неудача... — произнёс он тихо, глядя куда-то в темноту за телегой. — Это то, что случается с людьми. С богами. Со всеми. Принц... он не приносит неудачу. Он просто... был рядом, когда она случалась. Слишком часто. Людям нужно во что-то верить, а ещё больше — кого-то винить. А монастырь... это просто место. Крыша над головой для путников. Если мое имя и моя история могут хоть кого-то отпугнуть от злых дел — из суеверия ли, — то это уже неплохо.       Се Лянь говорил просто, без пафоса, с той же странной, непоколебимой кротостью. Для Бай Циньюй, знавшей цену силе и контролю, такие слова были почти что ересью. И всё же в них было что-то... цепляющее. Он не оправдывается. Он принимает. И даже в этом принимании видит какую-то извращённую пользу.       Не зная, что ответить на такую бесхитростность, она лишь кивнула и откинулась на солому, делая вид, что устала. Но её мысли были разрознены. Он — противоречие. Павший бог, играющий в монаха. Источник катастроф, ставший убежищем. И он... опасен. Не силой, а этой своей тихой, непробиваемой человечностью. Именно такая и сгубила моего Лисёныша.       Телега подкатила к окраине спящей деревни Водных Каштанов. Се Лянь, поправив шляпу, чтобы скрыть лицо, первым спрыгнул на землю. За ним, будто соскальзывая с облака, легко последовал Сань Лан. Когда принц поднял на него взгляд, он внезапно осознал, что юноша оказался выше него. Всю дорогу тот лежал или сидел, скрывая свой рост, а теперь стоял во весь свой не по-юношески высокий стан, и Се Ляню пришлось слегка запрокинуть голову, чтобы встретиться с ним глазами.       Сань Лан лениво потянулся, и в его движении была та же беззаботность, что и раньше.       — Сань Лан, куда ты направишься? — спросил Се Лянь.       Тот вздохнул, снова играя роль.       — Не знаю. Буду спать на улице. Или отыщу какую-нибудь горную пещеру, тоже сгодится.       — Так не пойдёт, — немедленно возразил Се Лянь.       — Ничего не поделаешь, мне больше некуда идти, — развёл руками Сань Лан. Он скосил взгляд на принца, и на его губах вновь появилась знакомая усмешка. — Благодарю за предсказание. И за твои добрые слова. Может, ещё свидимся.       Услышав благодарность за то самое «гадание», Се Лянь внутренне смутился. Но видя, что юноша и вправду собирается раствориться в ночи, поспешно окликнул его:       — Подожди! Если не побрезгуешь, можешь поселиться в моём монастыре.       Сань Лан застыл в полуобороте.       — А можно?       — Домик, вообще-то, мне не принадлежит, но я слышал, что в нём часто ночуют прохожие путники. Боюсь лишь, что жилище это слишком убогое для тебя.       В этот момент Се Лянь словно вспомнил о третьем попутчике. Он повернулся к Цинь Юй, которая молча стояла чуть поодаль, будто не решаясь вторгнуться в их разговор.       — А вы, госпожа Цинь Юй? Куда путь держите? Ночь уже поздняя, и в деревне может быть небезопасно... — Он запнулся, видимо, понимая, что «небезопасно» после всего пережитого звучало особенно нелепо.       Бай Циньюй подняла на него глаза, и в её взгляде, который она тщательно выстроила, смешались остатки страха, стыдливость и глубокая, подлинная усталость от долгой дороги и пережитого кошмара.       — Я... к тётке, на окраине, — прошептала она, голос слегка дрожа. — Кажется, недалеко...       Циньюй сделала шаг в сторону темноты, но тут же замерла, будто впервые по-настоящему осознав густую, зловещую тьму, нависшую над спящей деревней. После увиденного в лесу каждый шелест листьев отзывался в памяти зелёными огнями. Её плечи непроизвольно сжались.       Лисица украдкой взглянула на Сань Лана. Он стоял чуть позади Се Ляня, в тени, и его улыбка теперь была иной: не шутливой, а знающей. Демон наблюдал за её колебаниями, и в его взгляде читалось ясное понимание: «Испугалась? Или просто просчитываешь риски, Ледяная Госпожа?»       Се Лянь, следивший за её реакцией, тут же смягчился.       — Одна — особенно в такую ночь — это совершенно немыслимо! — воскликнул он с искренним участием. — Госпожа Цинь Юй, прошу вас, не церемоньтесь. В монастыре, конечно, бедно, но крыша над головой есть и... — он запнулся, ища слова, — и, пожалуй, сейчас там будет безопаснее, чем где бы то ни было. Мы вас не стесним.       Он говорил «мы», включая в это слово Сань Лана, который лишь молча приподнял бровь. Его молчание было красноречивее любого согласия.       Бай Циньюй заколебалась, изобразив на лице борьбу между гордостью и страхом.       — Я не хочу быть обузой... — пробормотала она так тихо, что слова почти потонули в ночном шепоте.       — Какая уж там обуза! — Се Лянь улыбнулся, и в его улыбке была такая непритворная теплота, что на миг ей стало почти неловко от своей лжи. — Места хватит. Пойдёмте.       Решение было принято. Не ею, а за неё. И это было идеально. Кивнув с почтительной благодарностью, она позволила Се Ляню жестом указать дорогу.       — Благодарю вас, даочжан Се. Вы очень добры.       Она сделала шаг, чтобы последовать за ними, и в этот миг её взгляд снова пересекся со взглядом Сань Лана. Он пропустил Се Ляня вперёд и на мгновение задержался, чтобы она поравнялась с ним. Его губы тронула та самая, едва уловимая, знающая улыбка. Сань Лан тихо, так, что только она могла услышать, произнёс:       — Небось, «тётке» будет спокойнее, если её «племянница» переночует под защитой такого могущественного даочжана.       Бай Циньюй ничего не ответила, лишь опустила глаза, изображая смущение. Но внутри всё замерло в предвкушении. Её план «найти лисов» откладывался. Возник новый, неожиданный план: наблюдать вблизи за этим демонов в красном.       — Ну так идём! — раздался его беззаботный голос.       Се Лянь так и застыл на месте, наблюдая, как высокий юноша с невозмутимым видом взвалил на себя его мешок. В душе он взмолился о прощении за такую «непочтительность». Опомнившись, он вспомнил о старике-вознице, всё ещё лежавшем без сознания в телеге. Быстро вернувшись, принц разбудил его, настойчиво попросил хранить молчание о случившемся и, забрав свою циновку, поспешил догнать спутников.       Они поднялись на холм. Перед покосившимся строением монастыря Сань Лан опустил взгляд на жалкое объявление о подаяниях и прыснул со смеху.       Смех Сань Лана, изучающего объявление о подаянии, прозвучал для неё не как насмешка над бедностью, а как чистейшая ирония бытия. Повелитель Призраков стоит у дверей монастыря Бога Неудачи и смеётся над просьбой о милостыне.       Се Лянь, приблизившись, смущённо кашлянул.       — Вот видишь, всё именно так. Поэтому я и сказал...       — Сойдёт, — перебил его Сань Лан.       А безразличное «Сойдет» Сань Лана заставило Циньюй внутренне вздрогнуть от сарказма. «Для тебя, Владыки Багровых Чертогов, и дворец из слоновой кости — “сойдет”.»       Словно эхо из прошлого, это слово заставило Се Ляня на миг замереть. Прежняя дверь сгнила, её заменяла простая бамбуковая занавеска. Принц приоткрыл её.       — Заходи.       Сань Лан шагнул внутрь. За ним, сохраняя почтительную дистанцию, проследовала и Цинь Юй.       Внутреннее убранство можно было окинуть одним взглядом. Прямоугольный алтарный стол, два табурета, круглая тростниковая циновка да ящик для пожертвований. Бай Циньюй бегло осмотрела это царство убожества. В её глазах не было презрения — лишь холодная констатация факта: «Так вот оно, убежище бога-изгоя. Символично.»       Се Лянь разложил на столе свои пожитки и зажёг красную свечу. Тусклый свет озарил тесное пространство. Сань Лан, от нечего делать, взял со стола бамбуковый стаканчик для гаданий, потряс его и поставил обратно.       — Итак, а есть ли у тебя кровать?       Се Лянь молча указал на единственную циновку.       Сань Лан вскинул бровь:       — Только одна, да?       И тут Бай Циньюй, до сих пор молча стоявшая у входа, невольно сделала крошечный, почти незаметный шаг назад. Осознание ситуации ударило её со всей силой: она, женщина, в облике простолюдинки, остаётся на ночь в одной комнате с двумя незнакомыми мужчинами. Социальные условности её маски требовали реакции. Она опустила глаза ещё ниже, губы её слегка дрогнули, выдавая смущение и лёгкую панику, которые должны были быть у любой порядочной девушки в таком положении. «Великолепно, — язвительно подумала она. — К поискам лисов добавилась комедия нравов на одной циновке.»       Се Лянь, заметив её реакцию, поспешил добавить, обращаясь уже к обоим:       — Если никто не против, сегодня мы можем... потесниться. Я размещу циновку посередине.       Его предложение было продиктовано чистой практичностью и добротой, но в его голосе прозвучала и неуверенность — он понимал всю щекотливость ситуации. Сань Лан, не меняясь в лице, бросил:       — Можно.       Тусклый свет красной свечи отбрасывал прыгающие тени на голые стены. Се Лянь взял метлу и принялся сметать пыль и соринки, занесённые сегодняшними посетителями. Сань Лан, тем временем, медленно обвёл взглядом хижину.       — Даочжан-гэгэ, — произнёс он, и в его голосе звучала лёгкая, почти издевательская задумчивость. — Тебе не кажется, что в твоём монастыре кое-чего не хватает?       Се Лянь, закончив подметать, присел на корточки, чтобы расстелить единственную циновку.       — Я думаю, что не хватает лишь прихожан, — ответил он, не отрываясь от дела. — Стало быть, всё остальное на месте.       Сань Лан присел рядом, подперев щеку ладонью.       — А как насчёт статуи божества?       Слова юноши ударили Се Ляня как обухом по голове. Он действительно совершенно позабыл о самом главном! Какой же монастырь без образа того, кому в нём молятся? Даже если этим божеством был он сам, сидеть перед пустым алтарём было попросту нелепо.       — Сегодня я купил бумагу и кисть, — поспешно нашёлся принц, стараясь говорить уверенно. — Завтра нарисую образ и повешу его над алтарём.       К его величайшему удивлению, Сань Лан тут же отозвался:       — Рисовать? Я умею. Помочь тебе?       Се Лянь замер, затем рассмеялся, смахивая неловкость.       — Что ж, в таком случае, заранее благодарю. Вот только, боюсь, ты не сумеешь нарисовать наследного принца Сяньлэ.       — Конечно, сумею, — парировал Сань Лан без тени сомнения. — Мы ведь только что в телеге как раз говорили о Его Высочестве, разве нет?       Се Лянь вспомнил. Действительно, на его робкое «ты, наверное, о нём и не слышал» юноша тогда ничего не ответил. Теперь же его уверенность изумляла. Принц закончил стелить циновку, выпрямился и посмотрел на своего странного гостя.       — Неужели, Сань Лан, ты и правда знаешь о нём?       — Знаю, — коротко бросил Сань Лан, усаживаясь на расстеленную циновку. Его лицо, обращённое к свету свечи, было спокойно, но в глубине тёмных глаз плескалось что-то неуловимое.       Тон и манера заинтриговали Се Ляня. За всю дорогу юноша показал себя насмешливым, осведомлённым и совершенно непредсказуемым. И теперь принцу, против воли, захотелось узнать, какую же оценку даст ему этот загадочный попутчик. Он присел рядом.       — И что же ты думаешь о наследном принце Сяньлэ?       Они переглянулись в зыбком свете. Сань Лан сидел так, что свеча отбрасывала его лицо в тень, делая нечитаемым.       — Мне кажется, — прозвучал его ровный, чуть растянутый голос, — Цзюнь У просто ненавидит его.       Се Лянь подобного ответа не ожидал. Он мягко улыбнулся, подумав про себя, что юноша мыслит ещё по-детски прямолинейно. Се Лянь задумался, собираясь с мыслями для мягкой отповеди, но его опередили.       Тихий, но чёткий голос раздался из угла, где на табурете сидела Цинь Юй. Она больше не изображала робость. Она смотрела прямо на Се Ляня, и в её глазах, обычно таких спокойных, полыхал леденящий, искренний огонь.       — Юноша прав, — произнесла она, и каждое слово было отточено, как лезвие. — Пусть может не в ненависти, но в страхе. Высшие боятся того, чего не могут контролировать. А что может быть страшнее для них, чем идеалист с властью, который не был облачён в их высокомерные рамки? Который всё ещё верил во что-то иное?       Она сделала крошечную паузу, давая словам впитаться в тишину хижины. Даже пламя свечи, казалось, замерло.       — Изгнание — не наказание за ошибку. Это контроль. Контроль над тем, что могло из-под него выскользнуть. Уничтожение примера, который им неудобен.       Она говорила это, глядя на Се Ляня, но её слова, острые и ядовитые, были адресованы всему небесному порядку, всей той системе лицемерия и силы, которую она презирала всеми фибрами своей лисьей души. Затем, будто спохватившись, что сказала слишком много, она резко опустила взгляд, сжав руки на коленях.       — Простите. Это... лишь глупые слова простой девушки. Не обращайте внимания.       Се Ляня охватило удивление и замешательство, а затем — глубокая, щемящая жалость. Он увидел в её вспышке не просто мнение, а личную, выстраданную боль. «Что же с ней случилось? — промелькнуло у него. — Кто из небожителей ранил её так глубоко, что даже спустя время яд всё ещё жжёт?» Его подозрения о её необычности сменились острым, почти отеческим сочувствием.       Взгляд Сань Лана на ней заострился. Исчезла насмешливая небрежность. В его чёрных, поглощающих свет глазах мелькнула искра живого, хищного интереса. Он поймал эту вспышку, этот сброшенный на миг щит. «Ага. Вот и настоящая краска проступила. Не просто холодная наблюдательница. У неё свои, давние и кровные счёты. Очень интересно...» Его лёгкая улыбка стала чуть уже, осмысленнее.       Се Лянь, оправившись изумления, мягко улыбнулся, но в его улыбке теперь читалась горечь.       — Это... не так просто, — начал он, обращаясь скорее к Цинь Юй, чем к Сань Лану. — Многие вещи в этом мире нельзя объяснить просто с точки зрения неприязни или симпатии. Тем более страха.       Сань Лан ушёл от прямого спора, ответив лишь:       — Может, и так.       Циньюй лишь еле заметно вздернула подбородок, никак не реагируя.       Се Лянь, чувствуя нарастающее напряжение, решил сменить тему. Он уже снял обувь. Обернувшись, он поймал на себе пристальный взгляд Сань Лана. Тот смотрел не на лицо принца, а ниже — на его правую лодыжку, где, плотно обнимая кожу, темнела вторая проклятая канга.       От глаз Цинь Юй это тоже не укрылось. Увидев второй чёрный обруч, её внутренне передёрнуло. «У него их... две? И он ещё что-то лепечет про "долг" и "необъяснимость"? Принц, ты был одним из сильнейших, почти равным Цзюнь У! А это... это унижение. Возведение в ранг почти что смертного. И после этого ты снова вознёсся? Что за сила в тебе... или что за глупость?» Она с трудом подавила рвущийся наружу горький смех, превратив его в лёгкий, нервный вздох.       Сань Лан, вопреки ожиданиям, ничего не сказал, лишь отвёл взгляд. Се Лянь тоже решил не комментировать и лёг на циновку. Циньюй сделала вид, что ничего не заметила. Сань Лан улёгся рядом, не раздеваясь.       Цинь Юй, соблюдая видимость благопристойности, устроилась как можно дальше от обоих мужчин, у противоположной стены. Се Лянь, заметив это, с деликатностью, присущей его натуре, соорудил импровизированную перегородку — поставил между ними пустой ящик для пожертвований и накинул на него своё свернутое верхнее одеяние.       — Отдыхайте, — тихо сказал он, и одним лёгким выдохом погасил свечу.       Тьма, густая и полная невысказанных мыслей трёх необычных путников, поглотила маленький монастырь Водных Каштанов.       Тишина после потухшей свечи была густой, почти осязаемой. Бай Циньюй лежала на циновке у стены, дыша ровно и глубоко, подражая сну. Тело было расслаблено, но сознание — напряжено до предела, как тетива лука. Она чувствовала присутствия двух других в комнате, словно два разных вида тепла — одно, спокойное и угасающее, другое — статичное, но бдительное, как затаившийся хищник.       Она знала, что он не спит. Демоны высшего ранга не нуждались во сне. Он лежал, притворяясь, и наблюдал — за ней, за принцем, за темнотой. Через некоторое время ровное дыхание Се Ляня сменилось тихим, мирным похрапыванием. Усталость и, иронично, чувство безопасности с двумя, как он думал, безобидными попутчиками, взяли верх.       Пора.       Не открывая глаз, Бай Циньюй сконцентрировала волю. Из влаги в воздухе, из собственного выдоха, она создала над своим телом тончайшую оболочку — иллюзию спящей фигуры, которая будет медленно подниматься и опускаться в такт дыханию. Одновременно она подавила все звуки вокруг себя, создав зону абсолютной тишины. Это были базовые приёмы, но доведённые до совершенства её мастерством.       Затем её тело, будто лишённое костей, бесшумно соскользнуло с циновки и растворилось в тени у стены. Она не пошла к дверному проему — слишком шумно. Вместо этого она обратилась в лёгкий туман, просочившийся под бамбуковой занавеской. На всё ушло меньше десятка беззвучных ударов сердца.       За пределами деревни, в прохладном ночном воздухе, она материализовалась снова. Её облик странницы исчез, уступив место Ледяной Госпоже. Глаза засветились в темноте янтарным отблеском, а уши на макушке, приобретя призрачные очертания, насторожились, улавливая малейший шорох. Она двинулась к тому месту на окраине леса, где днём, ещё с телеги, уловила слабый, но характерный энергетический отпечаток — дымчатый, горячий, с привкусом серы и ярости. Лисы Чёрного Пламени.       Её движения были быстры и безошибочны. Циньюй не бежала — она скользила между деревьями, словно сама была частью ночного ветра. Её обоняние уловило тысячи запахов: гниющие листья, влажную землю, спящих зверей, слабый дух недавно умершего животного... и вот он — едкий, угольный след. Она шла по нему, как по невидимой нити.       И тут перед ней, перерезав путь, вспорхнула призрачная бабочка. Она села на голую ветку старой сосны, и её крылья, мерцающие в лунном свете холодным, хрустальным блеском, были слишком идеальны, чтобы быть природным созданием.       Бай Циньюй остановилась как вкопанная. Всё внутри неё напряглось, но лицо осталось бесстрастным ледяным полотном. Она знала, чья это бабочка.       — Слежка — признак дурного тона, Князь, — произнесла она в пустоту, голос холодный, лишённый эмоций, как гладь замерзшего озера. — Я здесь по своему делу.       Бабочка медленно захлопала крыльями, не издавая звука. Свет от них падал мерцающими пятнами на лесную подстилку, будто задавая беззвучный вопрос.       Циньюй почувствовала, как раздражение, накопившееся за весь день, подступает к горлу. Она стиснула зубы.       — Да, принц пригласил, — выдохнула она, и в её голосе впервые прорвалась сдерживаемая ярость. — Ночь, одинокая путница — что ещё оставалось? Мы же все тут играем в людей, не так ли? Ты — в сбежавшего юношу, я — в скромную девушку, он... — её голос на миг сорвался, — Что ему ещё было делать? Оставить на улице, когда в эту ночь бродит всякая нечисть?       Бай Циньюй сделала шаг вперёд, и её взгляд стал острым, как ледяная сосулька.       — Оставь его. Он и так настрадался от небес, их прихвостней и еще от дурной молвы людей. Не хватало, чтобы ещё Повелитель Призраков к нему прицепился со своими играми. Пусть у него будет этот жалкий, сломанный, но его монастырь. Не кажется ли, что хоть горсть покоя, но он заслужил?       Бабочка замерла в полёте, будто поражённая. Затем она начала медленно, почти нерешительно, кружить вокруг неё, её мерцание стало неровным. Это было искреннее, глубочайшее удивление. Вопрос витал в воздухе, кристально ясный: почему? Почему ледяная, расчётливая лиса, чья ненависть к небожителям, казалось, была высечена в её костях, заступается за этого конкретного?       И тогда из самой тени старой сосны донёсся голос. Тихий, беззвучный для всего мира, кроме неё, наполненный неподдельным любопытством.       — Почему?       Одно слово. Но оно жгло, как укор.       Циньюй резко отвернулась, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони.       — Не твоё дело, — огрызнулась она, и в её тоне была непроницаемая стена. — Теперь отвяжись. Играй в своего Сань Лана или кто ты там, если тебе так уж скучно.       Бабочка ещё секунду парила в воздухе, как будто оценивая её. Затем её серебристое тельце рассыпалось на мириады искр, которые погасли, не долетев до земли. Сообщение было получено. Он отступит. На время. Но его интерес, она чувствовала это кожей, не угас, а разгорелся с новой силой.       Циньюй выдохнула, выпуская часть напряжения, и снова сосредоточилась на следе. Вскоре она вышла на небольшую поляну. В центре её лежал плоский камень, и на нём... не просто следы когтей. Это был знак. Выжженный в камне чёрным, обугленным пламенем сложный символ — переплетение линий, напоминающее иероглиф, и отпечаток лисьей лапы, и снежинку.       Лисица присела перед ним, не касаясь. Энергия от знака была знакомой — жгучей, дикой, но в самой его сердцевине чувствовался зов. Зов, резонирующий с холодом её собственной, ледяной сущности. Она осторожно прикоснулась кончиком пальца к краю символа.       Холод. Её холод — отпечаток энергии клана Белого Инея, вплетённый в знак Чёрного Пламени.       «Они искали меня. Или кого-то из моего клана, — пронеслось в её голове, холодно и ясно. — Они в беде? Или это ловушка? Приманка, чтобы выманить последнюю белую лису?»       Бай Циньюй закрыла глаза, позволив памяти запечатлеть каждый изгиб знака, и уловить тонкие оттенки энергии. Затем провела ладонью над камнем. Морозный иней покрыл поверхность и, с тихим шелестом, стёр чёрный след, обратив его в мелкую, безвредную пыль. Камень стал гладким и пустым.       Лисица поднялась. У неё была информация, но больше вопросов, чем ответов. Она бросила последний взгляд в сторону деревни, где в покосившемся монастыре спали падший бог и бодрствующий демон, а затем бесшумно растворилась в ночи, чтобы вернуться к циновке до рассвета.