Ледяное сердце в глиняном сосуде

      На рассвете следующего дня, когда первые лучи солнца просочились окна монастыря Водных Каштанов, Циньюй уже лежала на циновке, дыша ровно и глубоко. Она вернулась незадолго до рассвета, бесшумно, как ночной туман, сменив ледяную серьёзность охотницы на скованность испуганной путницы. Рядом на циновке спал Се Лянь, а место Сань Лана было пусто.       Она притворилась, что просыпается, когда Се Лянь зашевелился. Принц открыл глаза, потёр их и сел. Его взгляд автоматически скользнул к пустому месту, а затем поднялся… и застыл.       Над столом для подношений висел портрет.       Циньюй тоже устремила взгляд. И её дыхание на миг застряло в горле, хотя лицо оставалось непроницаемо-робким.       На портрете был юноша в парадном одеянии, с золотой маской, с мечом и цветком в руках. Каждая линия, каждый мазок, игра света на металле маски и бархате плаща — всё дышало не просто мастерством, а памятью. Живой, детальной памятью о чём-то, что видели своими глазами. Этот изгиб пальцев, держащих цветок… эта едва уловимая, гордая осанка под тяжестью доспехов…       «Это не просто искусная работа, — пронеслось в её сознании, холодной молнией. Это свидетельство. Так мог нарисовать только тот, кто видел. Видел вживую, восемьсот лет назад. Или… кто обладал доступом к самым сокровенным архивам, к запретным воспоминаниям. Так кто же ты на самом деле, Сань Лан?»       Се Лянь долго не мог пошевелиться, заворожённый призраком своего прошлого величия. Наконец он, молча, надел верхние одежды и вышел наружу. Циньюй поднялась следом, скромно потупив взгляд.       Снаружи Сань Лан стоял, прислонившись к стене в тени, лениво вертя в руках метлу и смотря на небо с выражением человека, которому смертельно наскучило само существование светила. Се Лянь спросил о сне. Сань Лан ответил своё безразличное «Неплохо».       — Сань Лан, портрет на стене монастыря, его ты нарисовал? — спросил Се Лянь, забирая метлу.       — Гм, — был лаконичный ответ.       — Отличная работа, — похвалил принц, и в его голосе звучала неподдельная, хотя и смущённая, признательность.       Уголки губ Сань Лана дёрнулись, но он промолчал. Его взгляд скользнул на Циньюй, которая стояла в дверях, будто не решаясь выйти на свет. В его глазах на миг вспыхнуло что-то острое, любопытное — «А что скажет наша молчаливая попутчица?»       Но Циньюй лишь опустила голову ещё ниже, изображая простодушное восхищение, смешанное со смущением от присутствия двух мужчин.       Затем Се Лянь, заметив, что у юноши растрепались волосы, вызвался помочь исправить. Циньюй, оставаясь в тени дверного проёма, наблюдала, как Се Лянь с серьёзным видом «изучает» волосы Сань Лана, и её внутренний сарказм достиг нового пика. Он ищет изъяны. В волосах Повелителя Призраков. Как трогательно наивно. Когда Сань Лан, хихикнув, спросил: «Гэгэ, ты помогаешь мне причесаться или хочешь сделать что-то другое?» — Циньюй невольно прикусила губу, чтобы не фыркнуть. Прямо в точку.       Итог был предсказуемо плачевен — кривая причёска осталась кривой. В этот момент и раздался оглушительный гам.       Толпа ворвалась в их уединение подобно селевому потоку. Циньюй в испуге (на этот раз почти настоящем от такого напора) отпрянула в самый дальний угол монастыря, прижавшись к стене. Она наблюдала, как Се Лянь, осаждаемый со всех сторон, беспомощно отмахивается от просьб о богатстве, детях и хорошем урожае. «Бога просят о богатстве и детях, а он сам в кандалах и едва сводит концы с концами, — думала она, и в душе бушевала смесь жгучего сарказма и той самой, досадливой жалости. — Абсурд. Чистейшей воды абсурд.»       Её взгляд переключился на Сань Лана. Тот устроился у ящика для пожертвований, с невозмутимым видом поедая принесённые водяные каштаны, как зритель на представлении. Их взгляды встретились сквозь облако благовонного дыма. В его глазах плескалось откровенное, беззастенчивое веселье и немой вопрос: «Ну что? Забавно?»       Циньюй ответила ему едва заметным, холодным взглядом, в котором читалось: «Помни наш ночной разговор.» Он усмехнулся про себя и отломил ещё один каштан.       Когда толпа наконец отхлынула, оставив горы подношений, Циньюй осторожно вышла из своего угла.       — Неплохой улов, — констатировал Сань Лан, выходя следом за Се Лянем.       — В обычной ситуации еще полмесяца никто бы даже не заглянул сюда, — вздохнул Се Лянь.       Циньюй, видя, что основная суета улеглась, робко подошла и, не говоря ни слова, взяла метлу и начала помогать с противоположного конца, аккуратно сметая разбросанные листья и пепел. Её движения были скромны и эффективны.       Се Лянь, заметив это, кивнул ей с благодарной улыбкой. Сань Лан лишь наблюдал, подпирая щёку.       Потом Се Лянь вспомнил про занавеску. Он достал новую, с нарисованными защитными знаками, и повесил её в проём. Отступил, чтобы оценить.       И тут Сань Лан, стоявший рядом, замер. Его взгляд прилип к талисманам на ткани.       Циньюй, продолжая мести, краем глаза заметила это. «Проверка, — мгновенно поняла она. Он проверяет, почувствует ли их силу, узнает ли их. Испытывает Се Ляня.»       Се Лянь, обеспокоенный, окликнул его: «Сань Лан?»       Циньюй в этот момент сделала вид, что запуталась подолом своей простой юбки, и слегка наклонилась, чтобы поправить его, скрывая лицо. Ей не нужно было, чтобы Сань Лан видел выражение её глаз в этот миг — в них могла проскользнуть тень презрительного понимания.       Сань Лан медленно повернулся к Се Ляню, его лицо было задумчивым, но не испуганным.       — Ничего, — сказал он наконец. — Просто талисманы… интересные. Довольно… своеобразные.       Его тон был нейтральным, но Циньюй уловила в нём лёгкий, почти неуловимый оттенок игры. Он не сказал, что они слабы. Он сказал, что они «своеобразные». Как если бы великий полководец разглядывал детские рисунки солдатиков.       — Да? — Се Лянь выглядел слегка обнадёженным, но всё ещё настороженным. — Надеюсь, они помогут.       Циньюй выпрямилась, закончив со своим подолом. Она подняла глаза и встретила взгляд Сань Лана. На сей раз в его взгляде не было веселья. Был вопрос. Беззвучный, но ясный: «Ну что, Ледяная Госпожа? Раскусила моё «замешательство»?»       Она ответила ему лишь тем, что опустила ресницы, изображая покорность и усталость, и тихо произнесла, обращаясь уже к обоим:       — Пожалуй, я… приготовлю немного еды из того, что оставили добрые люди. В благодарность за приют.       И, не дожидаясь ответа, она скромно удалилась обратно в монастырь, к груде подношений, услышав, как Сань Лан сказал, что ненадолго отлучится.       Легко обронив эту фразу, юноша развернулся и растворился в утренних лучах за порогом. Се Лянь, проводив его взглядом, почувствовал странное облегчение, смешанное с нарастающей настороженностью. В тишине, оставшейся после его ухода, странная аура юноши как будто слегка рассеялась, и принц смог наконец сосредоточиться на другом своём попутчике.       Он вошёл в монастырь. Цинь Юй стояла у стола, её пальцы перебирали подношения — то ли складывая, то ли просто трогая, будто ища в них опору. В опущенных ресницах, в тихой сосредоточенности её позы читалось напряжение, иное, чем просто испуг деревенской девушки. От неё, особенно сейчас, в тишине, веяло лёгким, едва уловимым холодком чистым, как горный воздух над снежной линией. Се Лянь отметил это про себя. «Заклинательница? Беглянка из какого-то северного монастыря, практикующая ледяные искусства? Или… что-то ещё?» Подозрение к ней было иного рода: не пугающая загадочность Сань Лана, а тихая, скрываемая правда, за которую, видимо, ей уже пришлось заплатить.       Порывшись в своей вчерашней добыче, он вытащил котелок и нож. Звук его шагов, плеск воды в чаше, стук лезвия по деревянной доске — всё это заполнило тишину, став своеобразным мостиком.       — Цинь Юй, — окликнул он её наконец, голосом не громче струящейся воды. — Ты хотела помочь? Многое из этого нужно употребить в свежем виде. Она вздрогнула, будто вынырнув из глубоких раздумий, и кивнула, не поднимая глаз.       — А, да, даочжан Се.       Она подошла, взяла несколько корнеплодов и принялась чистить их с удивительной для простой странницы грацией— движения были экономичны, точны, без лишних жестов. Се Лянь наблюдал за ней краем глаза, пока нарезал тыкву.       — Твоя тётушка… — начал он осторожно, давая ей возможность продолжить. — Надеюсь, она не волнуется. После вчерашнего…       Цинь Юй замерла на мгновение. Потом её плечи, и так подобранные, сжались ещё чуть сильнее.       — Она… её нет в деревне, — выдохнула она, и голос её дрогнул с неподдельным, детским отчаянием. — Сосед сказал… уехала. К дальним родственникам. Я… я не знала.       Циньюй положила очищенный овощ в миску, и её пальцы слегка дрожали.       — У меня не осталось денег на постоялый двор, — призналась она шёпотом, словно стыдясь этой бедности. — А после того, что было… одной на дороге… — Она не договорила, лишь содрогнулась, и это содрогание было слишком естественным, чтобы быть игрой. Страх в её голосе был реальным, хоть и не за себя, а за хрупкость выстроенной легенды.       Се Лянь перестал резать. Он смотрел на её склонённую голову, на тонкую шею, уходящую в воротник одежды, и чувствовал, как его подозрения сталкиваются с простым человеческим состраданием. Она что-то скрывает. Да. Но она также явно напугана, сбита с толку и одинока. И этот холодок от неё… он не чувствовал в нём зла. Скорее, защиту. Как лёд, под которым прячется жизнь.       — Не нужно смущаться, — сказал он мягко, возвращаясь к нарезке. Звук ножа стал размереннее, успокаивающим. — Оставайся, сколько потребуется. Крыша над головой у нас, как видишь, дырявая, но от дождя пока спасает. — Он позволил себе лёгкую улыбку. — Да и помощь с хозяйством никогда не лишняя. Ты уже прибралась.       Она подняла на него взгляд — быстрый, искренне благодарный, и в нём на миг мелькнуло что-то острое и ясное, сразу же погасшее под покровом робости.       — Благодарю вас, даочжан Се. Вы… очень добры к незнакомке.       — После общей дороги и таких приключений мы вряд ли можем считать друг друга незнакомцами, — заметил Се Лянь, помешивая начало варева в котелке. — Да и Сань Лан, кажется, не против компании.       При упоминании имени юноши в воздухе повисла лёгкая, неловкая пауза. Се Лянь ловил себя на мысли, что не знает, что думает о Сань Лане эта девушка. Боится ли его яркости и странной осведомлённости? Или, как и он, чувствует под маской что-то несоразмерное?       — Он… господин Сань… Лан весьма необычный, — осторожно проговорила Цинь Юй, будто подбирая слова. — Знает так много. Как будто… из совсем другого мира.       «Верно подмечено», — подумал Се Лянь. Её слова, простые и лишённые намёков, лишь подтвердили его собственные догадки. Его подозрения теперь чётко разделились: Сань Лан был головоломкой, от которой веяло бездонной, возможно, опасной глубиной. Цинь Юй же была запертой шкатулкой с лёгким морозцем на поверхности — в ней таилась своя боль или секрет, но она казалась… понятнее. Более человечной в своей уязвимости.       — Миры иногда неожиданно сталкиваются, — философски заметил Се Лянь, подливая воды в котелок. — Главное, чтобы при столкновении никто не пострадал.       Он встретил её взгляд и увидел в нём молчаливое, полное понимания согласие. В этом взгляде не было страха перед ним. Была осторожная благодарность и какая-то общая, невысказанная настороженность по отношению к отсутствующему третьему.       Прошло около получаса, когда снаружи монастыря Водных Каштанов послышался звук шагов — неспешный, но уверенный, без тени усталости. Се Лянь, выходя из монастыря с пустой миской, уже ожидал снова увидеть Сань Лана.       Юноша стоял под солнцем, сняв верхнюю красную рубаху и небрежно повязав её на поясе. В простой белой сорочке с закатанными рукавами он казался ещё моложе и каким-то… обыденным, если бы не абсолютная грация в каждом движении. В его руках порхал тяжёлый на вид топор, легко снимая стружку с доски. Увидев Се Ляня, Сань Лан лишь коротко объяснил:       — Хочу кое-что смастерить.       Принц подошёл ближе и замер. Юноша делал дверь. Аккуратную, точную в размер проёма, с гладкой, почти отполированной поверхностью. Работа кипела с такой проворной уверенностью, будто он занимался этим всю жизнь. Се Лянь, помня о его якобы знатном происхождении, был искренне поражён.       — Спасибо тебе за помощь, Сань Лан, — произнёс он, и благодарность в его голосе была неподдельной.       Сань Лан лишь улыбнулся в ответ, закончил работу лёгким ударом обуха, установил дверь на место и постучал по ней костяшками пальцев.       — Если уж собрался рисовать талисман, рисуй сразу на двери. Так ведь намного лучше? — бросил он и, словно не замечая нарисованных на старой занавеске защитных знаков, приподнял её и скользнул внутрь.       Се Лянь остался с новой дверью. Он закрыл её. Открыл. Снова закрыл. Скрип был едва слышным, движение — плавным. На его лице, обычно отмеченном печатью смирения или легкой грусти, проступило простое, детское удивление и радость. Он радовался двери. Простой деревянной двери. После мраморных врат небесных чертогов и позолоченных порталов дворцов Сяньлэ.       Цинь Юй, стоявшая в глубине комнаты и наблюдавшая за этим через дверной проём, почувствовала, как что-то сжалось у неё внутри. Не жалость. Нечто более сложное — понимание глубины падения и силы духа, который может радоваться малому. Её взгляд, обычно скрытый под опущенными ресницами, на мгновение смягчился, в нём мелькнуло что-то почти человеческое, прежде чем она вновь опустила глаза к мискам с едой.       Сань Лан тем временем уже устроился внутри. Се Лянь, спохватившись, оставил свои эксперименты с дверью, вернулся и поставил на стол тарелку с подаренными утром маньтоу. Рядом он разместил два простых, но аккуратных блюда, которые Цинь Юй, пока он развлекался, успела доготовить из овощей — тушёные коренья с травами и лёгкую похлёбку. От еды исходил скромный, но приятный запах, от которого у принца невольно разыгрался аппетит.       Сань Лан, взглянув сначала на маньтоу, тихо усмехнулся — усмешкой человека, видящего нечто забавное и знакомое одновременно. Потом его взгляд скользнул к блюдам, а затем — к Цинь Юй, которая молча расставляла на столе деревянные палочки. Его внимание задержалось на ней на секунду дольше, чем того требовала вежливость.       В её движениях — этой тихой, почти незаметной хозяйственности, в том, как она ставила миски, избегая прямого взгляда, — было что-то, что отозвалось в нём глухим, далёким эхом. Как будто он уже видел эту сцену: склонённую женскую фигуру в полумраке, запах простой еды, тишину, наполненную невысказанным. Только тогда это было не здесь, и не она… Или? Мысль, острая и навязчивая, мелькнула и была тут же отброшена как нелепая. Но взгляд его, обычно такой контролируемый, на миг стал пристальным, аналитическим, будто он пытался сквозь маску простолюдинки разглядеть иной, скрытый контур.       Се Лянь, наливавший в это время воду в грубые чашки, заметил этот взгляд. Он ничего не сказал, лишь поставил чашки на стол с чуть более чётким, чем обычно, стуком.       — Садитесь, пожалуйста, — произнёс он, обращаясь к обоим, и в его голосе прозвучала мягкая, но твёрдая нота, восстанавливающая границы.       Сань Лан отвёл взгляд, его улыбка стала чуть более отстранённой. Именно в этот момент, когда принц уже собирался сесть, его внимание привлекло предплечье юноши. Из-под закатанного рукава белой сорочки виднелась татуировка — иероглиф, странный и незнакомый, будто принадлежащий давно забытому наречию или особой системе письма.       Сань Лан, заметив его взгляд, тут же опустил рукав, скрывая отметину. Улыбка на его лице не дрогнула, лишь в глазах промелькнула тень чего-то — предостережения? Иронии?       — В детстве наколол, — легко отмахнулся он, как от пустяка. — Глупости мальчишки.       Ответ звучал весьма нахально, но все же тон юноши остался простодушным и открытым, словно его совершенно не беспокоили подозрения Се Ляня, и он не боялся неудобных вопросов. Се Лянь же расплылся в улыбке и больше ничего не спросил. Он сел, и его взгляд, скользнув по безупречному портрету, снова вернулся к Сань Лану.       — Сань Лан, портрет просто замечательный, — начал он, поднося к губам чашку с простой похлёбкой. — Неужели кто-то из твоей семьи научил тебя рисовать?       Принц отхлебнул, и его брови слегка приподнялись от приятного удивления. Вкус был простым, но удивительно сбалансированным — никакой лишней соли, горечи, чувствовалась рука, знающая толк в травах и сочетании продуктов. Он повернулся к Цинь Юй, которая сидела чуть поодаль, скромно поджав ноги.       — Спасибо за еду, Цинь Юй. Очень вкусно. Ты настоящая мастерица.       На её губах, обычно плотно сжатых, дрогнула тень — не робкой улыбки, а скорее, мимолётного, искреннего удовлетворения, того, что возникает, когда твой скрытый навык вдруг получает признание. Она слегка склонила голову.       — Вы слишком добры, даочжан Се. Это просто деревенская стряпня.       — Всё равно — искусство, — мягко настаивал Се Лянь, и его взгляд стал теплее. Затем он обратился к Сань Лану, который протыкал палочками маньтоу с видом человека, разбирающего некий механизм. — И ты, Сань Лан, не стесняйся. Потрудился же — целую дверь сделал. Это не каждому под силу. Наверняка утомился. Попробуй, что Цинь Юй приготовила.       Сань Лан поднял глаза. Его взгляд скользнул от тарелки к лицу Цинь Юй, задержавшись на долю секунды дольше, чем следовало. В его глазах промелькнуло что-то — не насмешка, а скорее, задумчивое узнавание, будто вкус простой еды и тихая забота, стоящая за ней, отозвались в какой-то далёкой, запылённой памяти. Он наконец взял в руки ложку.       — Никто меня не учил рисовать, — ответил он на первоначальный вопрос Се Ляня, пробуя похлёбку. — Я рисовал для собственного удовольствия. Всё остальное… подглядел.       Он говорил легко, но в его тоне сквозила та же непроницаемая глубина, что и в его рисунке.       — Но как же ты научился писать даже картину «Наследного принца Сяньлэ под маской бога»? — не отступал Се Лянь, чувствуя, как между ними троими в этой тесной комнате медленно, вопреки всему, зарождается что-то вроде уютного единства. Запах еды, скрип новой двери, тихий разговор — всё это создавало иллюзию нормальности, островок спокойствия в море странностей.       Сань Лан с той же лёгкой улыбкой ответил:        — Ты разве не сказал, что мне известно всё на свете? Конечно, я знаю и как нарисовать его портрет.       Ответ был нахальным, но произнесён с такой искренней, почти детской простотой, что это обезоруживало. Се Лянь лишь покачал головой с улыбкой, отступая. Он почувствовал, что сегодня больше ничего не добьётся.       Именно в этот момент Цинь Юй, до сих пор хранившая молчание, тихо проговорила, глядя на портрет:       — Я… я никогда не знала, как выглядел этот наследный принц.       Она сделала паузу, и её голос, обычно такой робкий, прозвучал чуть твёрже, наполненный неподдельным любопытством.       — Очень… красивый. И величественный. Таким и должен быть небесный воин, наверное.       Циньюй не уточнила, говорит ли о портрете или о том, кого он изображал. Её слова повисли в воздухе, обращённые одновременно и к картине, и к склонившему над чашкой Се Ляню. Это был тонкий комплимент — мастерству художника и… возможно, памяти о том, кем был когда-то этот человек.       Се Лянь слегка смутился, отводя взгляд. Сань Лан же наблюдал за ней с тем же задумчивым, оценивающим выражением, будто пытаясь разгадать новый слой в её игре.              Внезапно снаружи вновь послышался нарастающий шум и гам, грубо ворвавшийся в хрупкую атмосферу уюта. Все трое, не сговариваясь, подняли взгляд друг на друга — и в этом мгновенном, синхронном движении было что-то от бессловесного согласия, от осознания, что их маленькое временное перемирие нарушено.       Кто-то забарабанил в новую дверь с криком: «Святой! Ох, беда, Святой, на помощь!»       Се Лянь вздохнул, встал и открыл дверь. Снаружи, как и утром, собралась толпа, но теперь в её центре лежало бездыханное тело в рваных монашеских одеждах.       Староста, увидев принца, завопил: «Святой! Этот человек, кажется, при смерти! Скорее же, спаси его!»       Се Лянь торопливо спустился с порога. Он наклонился над незнакомцем, почувствовал слабый пульс и с облегчением выдохнул:       — Не о чем беспокоиться, он ещё жив.       Его пальцы привычно нашли нужные точки на теле монаха. Попутно его взгляд зацепился за странные предметы в дорожном узелке бедняги: восьмиугольный гадательный диск, стальной меч со стёртыми знаками… Действующие артефакты. Сердце Се Ляня сжалось. Этот человек — не простой странник.       Вскоре монах пришёл в себя, его глаза, мутные от ужаса и усталости, бессмысленно блуждали.       — Что это за место?.. — прохрипел он.       — Деревня Водных Каштанов! — хором ответили селяне.              — Выбрался… Я выбрался… — забормотал монах, и в его голосе звучала истеричная радость, граничащая с безумием. — Наконец, удалось сбежать…       И вдруг, оглядевшись и увидев толпу и склонившегося над ним Се Ляня, он вжался в землю, забился в истерике:       — Спаси… спасите, помогите!       Се Лянь предвидел такую реакцию. Он положил руку на плечо монаха, и его голос прозвучал спокойно и твёрдо, как камень посреди потока паники:       — Уважаемый друг, что же всё-таки с вами произошло? Кого нужно спасти? Спокойно, всё расскажите. Здесь вы в безопасности.       Жители, ободрённые присутствием «Святого», поддержали:       — Ага, бояться не надо, наш Святой уж точно поможет тебе уладить любое дело!       Се Лянь мысленно простонал. Он-то знал цену таким обещаниям. Но делать было нечего. Принц помог монаху подняться.       — Откуда ты держишь свой путь?       Монах, всё ещё дрожа, выпалил:       — Я… Я пришёл из Крепости Баньюэ!       В толпе пробежал ропот непонимания. «Где она находится?» «Никогда не слышали!»       Но Се Лянь знал. Его лицо стало серьёзным.       — Крепость Баньюэ на северо-западе. Очень далеко. Как же ты добрался сюда?       — Я… я с огромным трудом выбрался оттуда, — голос монаха снова сорвался на плач. Он был на грани, язык заплетался, в глазах стоял животный ужас. Видя это, Се Лянь принял решение.       — Давай войдём внутрь и там поговорим, — твёрдо сказал Се Лянь, помогая монаху подняться. Его хладнокровие перед толпой было абсолютным, а фраза про «одержимость» сработала как заклинание, мгновенно очистив площадь перед монастырём.       Он ввёл незнакомца внутрь, и Цинь Юй тут же, без слов, прикрыла за ними дверь, повернувшись спиной к дереву. Её движение было не робким, а целесообразным — она отсекала внешний мир, превращая тесное пространство в клетку для предстоящего разговора.       Воздух внутри стал другим. Густым, наполненным запахом пота, пыли и… чем-то ещё. Её ноздри чуть дрогнули. Песок. Да, с северо-запада. Но не только. Под слоем грязи витал слабый, призрачный запах тлена — долгого, медленного разложения, законсервированного сухим воздухом пустыни и не глухой пустоты. А под всем этим, лёгкий, почти неуловимый, чистый запах… какого-то цветка? Он резал обоняние, как лезвие, неестественный в этой обстановке.       Она слушала его историю о Крепости Баньюэ, превратившейся в «отнимающую половину жизней».       «Пропажи караванов. Систематические. Более ста лет. Это не случайный демон-одиночка. Это созданная или поддерживаемая кем-то система. Ловушка на торговом пути.»       Но по мере того как монах говорил, её внутренний скепсис рос. Его паника казалась искренней, но в ней была странная, отрепетированная подача. Он выпаливал факты, как заученный урок, а не как человек, переживший травму. И главное — его тело лгало.       Она заметила это даже раньше Се Ляня. Жажда. Голод. Человек, бежавший через пустыню, с изодранной обувью, в первую очередь, даже в полубреду, будет искать воду. Его глаза будут лихорадочно исследовать комнату в поисках кувшина. Этот же «монах», хотя и хрипел, говорил слишком много и слишком чётко. И его взгляд на ломящийся от даров стол был абсолютно пустым. Не отрешённостью аскета, а отсутствием потребности. Как у того, кто не знает, что такое голод или жажда.       Воздух в тесной комнате наэлектризовался. Мнимый монах сидел, не решаясь коснуться чашки, которую ему почтительно подала Цинь Юй, изображая скромную заботу. Се Лянь стоял перед ним, руки в рукавах, но всё его тело излучало напряжённую готовность. А Сань Лан… Сань Лан сидел за столом, подпирая щёку, и наслаждался зрелищем, его глаза ярко сверкали холодным любопытством.       Бай Циньюй медленно, совершенно незаметно, перевела вес тела. Мнимый монах мог быть разведчиком, приманкой, скрытым бедствием. Его «одержимость» могла оказаться чем угодно.       Её роль требовала страха. Она и изобразила его, слегка отодвинувшись к стене, широко раскрыв глаза. Но под маской её ум был ясен. Если он атакует… Куда? В принца? Или… в того, кто выглядит слабее всех — в меня?       Её пальцы, спрятанные в складках одежды, были готовы. Но она ждала.       И вот раздался вопрос Сань Лана, лёгкий, как укол булавкой, направленный в самую суть несоответствия:       — Так ты всю дорогу бежал сюда из Крепости Баньюэ?       Цинь Юй поняла, куда он клонит, ещё до ответа. И увидела, как в глазах Се Ляня мелькнуло то же понимание.       Принц развернулся к монаху. Его голос стал мягким, почти сострадательным, но в этой мягкости таилась сталь.       — Раз ты бежал всю дорогу, тебя наверняка мучает жажда. У нас есть вода. Прошу, выпей.       Монах взглянул на чашку, и в его взгляде на миг мелькнуло не сомнение, а расчёт. Затем он взял её, сгорбился и начал медленно пить. Звук был неправильный — не жадные глотки измученного путника, а мерные, равнодушные, словно вода лилась в пустой сосуд.       Истина прояснилась.       — Хватит, — сказал Се Лянь, и его рука молнией сомкнулась на запястье монаха. Улыбка на лице принца была печальной, но твёрдой. — Нет никакого толка от питья, верно?       Лицо «монаха» исказилось. Его свободная рука рванулась к мечу на поясе. Цинь Юй замерла, готовая действовать, но Се Лянь был быстрее. Лёгкий взмах плоской ладонью — цзинь! — и лезвие отлетело в сторону.       Монах дёрнулся, пытаясь вырваться, и его рука под хваткой Се Ляня вдруг сморщилась, словно кожаный мех, из которого выходит воздух, и с противным шипящим звуком выскользнула. Вырвавшись, он рванулся к двери.       Се Лянь не бросился вдогонку. Он лишь приподнял запястье, собираясь призвать Жое. Но что-то пронеслось мимо него с резким свистом, прочертив в воздухе серебристую линию.       Это была палочка для еды. Она вонзилась в спину беглеца с такой силой, что пригвоздила его к деревянной двери, пройдя насквозь.       В комнате воцарилась тишина. Затем раздались спокойные шаги. Сань Лан прошёл мимо ошеломлённого Се Ляня, выдернул палочку из тела, помахал ею и с лёгкой гримасой сказал:       — Испачкалась. Придётся выбросить.       «Монах», получив смертельную рану, не издал ни звука. Он просто беззвучно сполз по двери на пол. Из раны в его животе хлынула не кровь, а чистая вода. Ровно столько, сколько было в выпитой им чаше.       Мужчины склонились над телом. Се Лянь тронул рану — отверстие напоминало дыру в надутом пузыре, откуда со свистом выходил холодный воздух. Тело на глазах сморщивалось, усыхало, превращаясь в нечто жалкое и неодушевлённое.       — Пустой сосуд, — заключил Се Лянь, и в его голосе звучала усталая горечь от знакомства с подобными тварями.       В этот момент раздался тихий, слегка дрожащий голос Цинь Юй. Она стояла чуть поодаль, её лицо было бледным от «испуга», но взгляд, устремлённый на сморщенный «труп», был сосредоточенным.       — Сосуд… наполненный водой? — прошептала она, как бы пытаясь понять. — Значит… он и не человек вовсе был? А этот… цветочный запах…?       Её слова, наивные на первый взгляд, указывали на ключевые детали: вода как содержимое и неестественный чистый, цветочный? запах, который она одна, с её восприятием, могла уловить так чётко. Это была не просьба о разъяснении, а тонкое предложение своей наблюдательности в общий котёл догадок.       Се Лянь бросил на неё быстрый, оценивающий взгляд. Его подозрения к ней — простая девушка, чувствующая слишком много, — не исчезли, но в них добавилась нотка уважения к её зоркости. Сань Лан же, обронив окровавленную палочку, скользнул взглядом по ней, и в его глазах промелькнуло что-то вроде одобрительного интереса. Неплохо подмечено, Ледяная Госпожа.       Её взгляд скользнул по Сань Лану, который тыкал палочкой в сморщенную кожу. В его позе не было ни отвращения, ни страха. Был интерес учёного, разглядывающего редкий, изощрённый образец чужого мастерства.       Тело монаха окончательно «сдулось», превратившись в мягкую, обвисшую шкуру, похожую на сброшенную змеиную кожу.       Сань Лан ещё пару раз потыкал её брошенной бамбуковой палочкой для еды, затем отбросил её в сторону с видом знатока.       — Весьма интересный сосуд, — заключил он, и в его голосе звучало холодное любопытство.       Се Лянь понимал, о чём говорит юноша. Они оба видели — марионетка была не просто искусной. Она была идеальной копией живого человека до самых мельчайших деталей. Сила, стоящая за этим, пугала.       — Видимо, Сань Лан довольно много знает даже о таком необычном искусстве, — произнёс принц, наблюдая за реакцией юноши.       Сань Лан лишь улыбнулся, его глаза сверкнули в полумраке.       — Не так уж много.       Цинь Юй, стоявшая у стены, молча наблюдала за этим обменом. Её собственный анализ уже завершился: Сосуд-разведчик. Цель — заманить. Крепость Баньюэ — не случайное место. Ловушка, и приманка в ней — сам падший бог. Она видел, как Се Лянь, сжав губы, активировал сеть духовной связи небожителей. Ту самую, что когда-то была его миром, а теперь стала местом молчаливого отчуждения.       Она не могла слышать, что происходило в сети, но читала это по его лицу. Сначала — растерянность от неожиданного оживления, затем — холодная волна, когда его вопрос повис в тишине, и, наконец, горькое понимание, когда гвалт возобновился, как будто его и не было. Он стоял посреди комнаты, отключив связь, его плечи под грубой тканью одежд на миг ссутулились под тяжестью очередного небесного равнодушия.       Он взял метлу, молча отгрёб пустую шкуру в угол. Потом поднял взгляд.       — Боюсь, что мне придётся отправиться в дальний путь.       Его тон был твёрд. Это был не вопрос, а констатация. Даже если весь пантеон молчал, даже если это ловушка — раз приманка брошена ему под ноги, он пойдёт.       — Прекрасно, гэгэ. Если ты не против, я отправлюсь с тобой, — тут же отозвался Сань Лан, как будто ждал этого.       Се Лянь удивлённо взглянул на него.       — Путь не близкий, песчаные бури перенести нелегко. Зачем тебе идти со мной?       Сань Лан улыбнулся, и в его глазах сверкнул тот самый «всезнающий» огонёк.       — Ты хочешь узнать историю чародея из Крепости Баньюэ?              Принц замер.       — И это тебе известно?       Сань Лан скрестил руки на груди.       — Крепость Баньюэ изначально вовсе не называли крепостью. Двести лет назад именно там располагалось древнее государство Баньюэ.       Он выпрямился, и его голос приобрёл оттенок рассказчика, готового раскрыть тайну.       — А чародей Баньюэ — это…       Се Лянь уже отставил метлу, готовясь внимательно слушать, как вдруг снаружи раздался стук — «тук-тук».       Время было вечернее, местные попрятались. Кто? Се Лянь прислушался. Талисман на двери молчал. Но стук повторился, и на этот раз он почувствовал — их двое.       Их аура ударила по чувствительному нюху Циньюй, как удар хлыста. Небесная энергия. Чистая, мощная, но лишённая его смиренной доброты. В ней чувствовалась сталь, высокомерие и смрад законов, давно утративших дух. Духи Войны. Всё её существо, её лисья сущность, взвыло внутри от древней ненависти.       Се Лянь открыл дверь. На пороге стояли двое юношей в чёрном — Нань Фэн и Фу Яо.       — Вы двое… — начал принц.       — Ты собрался отправиться в Крепость Баньюэ? — без предисловий спросил Нань Фэн.       Се Лянь кивнул, уже понимая.       — Ясно. «Я вызвался добровольно», так?       Оба духа войны слегка поморщились, но подтвердили. Се Лянь с лёгкой, усталой улыбкой пригласил их внутрь.       — Только давайте договоримся сразу. Если в пути повстречаете что-то, с чем не сможете справиться, своевременное бегство поощряется.       Он повернулся, чтобы впустить их, и не видел, как их лица исказились, когда взгляд упал на Сань Лана, небрежно развалившегося на стуле.       Бай Циньюй оставалась в своём углу, опустив голову. Но её спина выпрямилась против воли. Дыхание стало чуть громче. Руки в рукавах сжались так, что ногти впились в ладони. Она не смотрела на них, но каждый нерв чувствовал их ненавистное присутствие. Маска «Цинь Юй» трещала по швам под напором чистейшего отвращения.              Нань Фэн молнией бросился вперёд, заслоняя собой Се Ляня.       — Назад!       В этот миг Бай Циньюй подняла голову. Медленно. Её лицо было бледным и безжизненным, как ледяная маска. Но из-под этой маски на двух духов войны упал взгляд. Ледяной, бездонный, полный немой, всепоглощающей ненависти. Так не могла смотреть простая девушка.       Фу Яо почувствовал это первым. Его рука непроизвольно потянулась к мечу. Нань Фэн, следуя его взгляду, встретился глазами с Цинь Юй. В комнате повисло тяжёлое молчание.       — В чём дело? — спросил Се Лянь, оглядывая странно напряжённых гостей и изменившуюся попутчицу.       Сань Лан, наслаждаясь зрелищем, развёл руками.       — В чём дело?       — Ты кто такой? — прошипел Фу Яо, не отрывая настороженного взгляда от Цинь Юй.       — Один мой друг, — поспешил ответить Се Лянь. — Вы знакомы?       Сань Лан, изображая полную невинность, обратился к принцу:       — Гэгэ, кто эти люди?       Цинь Юй, съёжившись, прошептала, глядя на Се Ляня полным «искреннего» страха взглядом:       — Даочжан Се… эти люди, кажется, настроены не очень доброжелательно к господину Сань Лану… и… ко мне?       — Что? Так вы что-то знаете? — удивился Се Лянь.       — Не знаем, — ледяным тоном отрезал Фу Яо, но его взгляд всё ещё скользил между Сань Ланом и Цинь Юй, пытаясь оценить, кто из них опаснее.       — Раз не знаете, зачем тогда столь… — начал было примиряюще Се Лянь, но не закончил.       По обе стороны от него засверкали белые светящиеся шары — по одному в руке каждого духа войны.       — Стойте! — воскликнул Се Лянь.       В этот миг Бай Циньюй сделала едва заметное движение пальцем под складками одежды. Морозный иней выполз по полу от её ног, тонкой, невидимой глазу струйкой устремившись к ногам духов войны.       Сань Лан ударил в ладоши.       — Чудеса, чудеса, — произнёс он с абсолютно неискренним восхищением.       Се Лянь с огромным трудом удержал их руки. Нань Фэн, обернувшись к нему, засыпал вопросами, полными ярости и страха:       — Где ты встретился с ним? И с ней? Как их зовут? Откуда они взялись? Почему они здесь с тобой?!       — Я встретил их по дороге, — спокойно ответил Се Лянь. — Юноша — Сань Лан. Девушка — Цинь Юй. Им некуда было идти. Пожалуйста, не надо сразу бросаться в бой.       — Ты ничего о них не знаешь, и посмел впустить?! — Нань Фэн едва не задохнулся от возмущения. — Что, если они замыслили недоброе? Говорят, в этих краях стали водиться лисьи демоны, а они, как это бывает, чаще всего появляются в образе девушки!             При этих словах Бай Циньюй едва заметно вздрогнула, но не отвела взгляд. Только её плечи ещё сильнее сжались.       — Гэгэ, — снова позвал Сань Лан, и в его голосе теперь звучала наигранная обида. — Эти двое — твои слуги?       — Слово «слуги» здесь не очень подходит, — мягко поправил Се Лянь, всё ещё удерживая запястья духов войны. — Если говорить точнее, их можно назвать моими помощниками.       Сань Лан усмехнулся.       — Правда? Тогда как насчет помощи?       Он приподнялся, не глядя схватил стоявшую у стены метлу и швырнул её Фу Яо. Тот поймал её рефлекторно, посмотрел на предмет в руках, и его лицо исказилось от бешенства. Юноша бросил ему метлу!       Прежде чем Фу Яо успел стереть в порошок и метлу, и того, кто её бросил, Се Лянь выхватил её из его рук.       — Спокойствие, спокойствие, метла у меня только одна!       Но было поздно. Фу Яо уже отшатнулся, его ладонь вспыхнула ослепительным белым шаром энергии.       — Яви свою истинную сущность! — прогремел он, делая резкий выпад в сторону Сань Лана.       Однако его нога, сделав шаг, не нашла твёрдой опоры. Под тонким слоем пыли, совершенно незаметно, образовалась гладкая, прозрачная плёнка инея. Лёд, появившийся будто из ниоткуда, в тёплый осенний вечер.       Фу Яо поскользнулся. Его бросок, рассчитанный на сокрушительный удар, превратился в неуклюжий выпад. Светящийся шар, потеряв фокус, жалобно зашипел и рассеялся в воздухе у него в ладони, не долетев до цели, лишь на миг осветив его собственное, искажённое яростью и недоумением лицо.       Воцарилась гробовая тишина. Даже Нань Фэн замер, уставившись на ноги напарника. Фу Яо медленно выпрямился, его взгляд, острый как клинок, устремился под ноги, на быстро тающую в тепле вечера ледяную плёнку. Потом он медленно поднял глаза и уставился на девушку. В его взгляде не было уже просто ярости. Появилось нечто новое — холодная, расчётливая настороженность. Что-то здесь было не так. И это «что-то», возможно, было куда опаснее простого наглого юнца.       Се Лянь, всё ещё держа метлу, последовал за его взглядом. Его собственное выражение лица стало непроницаемым. Он видел лёд. Он чувствовал странный холодок, исходящий от Цинь Юй с самого начала. Он слышал намёк Нань Фэна о лисьих демонах.       Се Лян прикрыл лоб ладонью, решив, что так больше продолжаться не может. Лёгкий взмах его руки — и белая шелковая лента послушно связала руки Нань Фэна и Фу Яо.       — Что ты творишь?! — в ярости крикнул Нань Фэн, безуспешно пытаясь вырваться.       — Поговорим снаружи, — твёрдо произнёс Се Лянь, делая предупредительный знак рукой. — Давайте выйдем.       Когда Се Лянь вывел их на улицу для «разговора», а Сань Лан остался внутри, в комнате наступила звенящая тишина. Она чувствовала его взгляд на себе — тяжёлый, оценивающий, полный безмолвного вопроса.       А затем он заговорил, обращаясь к пустоте, но слова его были явно для неё:       — Ну что, госпожа Цинь Юй? — его голос был тихим, насмешливо-сочувствующим. — Неприятные гости, не правда ли? Доводилось сталкиваться?       Она не ответила, не пошевелилась. Но её молчание было красноречивым.       — А ведь они, кажется, что-то заподозрили, — продолжил он, лениво подпирая щёку рукой. — Ваша прекрасная игра… дала трещину. Что будете делать? Бежать? Или… — он сделал паузу, — рискнёте продолжить путь с нами?       Он предлагал ей выбор, прекрасно зная, что выбора у неё нет. Бежать означало признать поражение, потерять возможность следить за ним и за развитием ситуации с Крепостью. Остаться — означало окончательно разоблачить себя перед Се Лянем и вступить в открытое, враждебное взаимодействие с духами войны.       Она медленно подняла голову и встретилась с его взглядом. В её глазах не осталось и тени «Цинь Юй». Там была лишь ледяная ясность и бездонная, старая ненависть.       — Они воняют, — произнесла она тихо, но чётко, и её голос звучал иначе — низко, с лёгкой хрипотцой, лишённый всякой девичьей трели. — Их присутствие оскверняет этот воздух. Я терпеть не могу их вид.       Сань Лан сделал короткую паузу, позволив её словам — этой чистой, неприкрытой ненавистью к небесным слугам — повиснуть в воздухе. Затем его губы тронула та же, знающая усмешка, но в глазах вспыхнул острый, аналитический интерес.       — Любопытно, однако, — произнёс он тише с отчётливой, режущей ясностью. — Вы говорите, что их вид для вас невыносим. Их запах — осквернение. И всё же… наш общий друг, — он едва заметно кивнул в сторону двери, за которой стоял Се Лянь, — он, кажется, не вызывает в вас такого же… инстинктивного отторжения. Он ведь тоже из их числа.       Он склонил голову набок, изучая её, словно редкий, противоречивый предмет наблюдения.       — Почему же, госпожа Цинь Юй? Почему ядро небесного сияния в нём не воняет для вас так же, как их начищенная, самоуверенная сталь? — Его вопрос прозвучал не как обвинение, а как искренняя, почти беспристрастная попытка постичь противоречие. — Это потому, что он был низвергнут? Или… — его голос стал ещё тише, почти шёпотом, — потому что он вам важен по определённой причине?       Сань Лан намеренно коснулся самого болезненного, словно что-то прощупывал. Её связи с Лин Фэй, ее связь с тем мальчишкой. Он проверял границы её новой, раскрытой личности, тыча пальцем в самые уязвимые места.       И он ждал ответа. Ждал, сорвётся ли она снова в гневное отрицание, замкнётся в ледяном молчании или выдаст ещё одну крупицу правды о себе и своих мотивах. Его собственный интерес к ней, изначально прагматичный, теперь горел ярче. В ней была не просто сила и тайна. В ней была трагедия, переплетённая с трагедией Се Ляня. А Хуа Чэн всегда находил трагедии бесконечно увлекательными.       В этот момент дверь открылась, и трое вернулись внутрь. К их возвращению Сань Лан уже склонил голову, делая вид, что не разговаривал с Циньюй вовсе. Тишина в комнате была густой, наэлектризованной, будто после грозы.       Се Лянь кашлянул и поинтересовался, глядя на Сань Лана:       — С тобой все в порядке?       Сань Лан улыбнулся, и его взгляд на миг скользнул по неподвижной фигуре в углу.       — Я в порядке.       Се Лянь мягко произнес, обращаясь ко всем присутствующим:       — Только что произошло недоразумение, не принимайте близко к сердцу.              Сань Лан, не переставая улыбаться, ответил:       — Раз уж ты просишь, разве я стану спорить? Вероятно, я просто показался им знакомым.       Фу Яо, его глаза всё ещё были прикованы к Бай Циньюй, прохладно заметил:       — Верно. Показался. Возможно, мы просто обознались.       Сань Лан, весело посмеиваясь, парировал:       — О. Вот так совпадение, ведь мне эти двое тоже показались знакомыми.       Двое духов войны, хоть и сохраняли ледяную бдительность, больше не собирались действовать опрометчиво. Нань Фэн, разрываясь между долгом и осторожностью, еле слышно проговорил:       — Освободите мне пространство, я нарисую магическое поле для «Сжатия тысячи ли».       Бай Циньюй наблюдала за этим, не двигаясь с места. Её поза больше не была съёжившейся. Она не смотрела на духов войны, но её присутствие в комнате теперь ощущалось иначе — не как тень, а как холодный, острый предмет, ожидающий своего момента.       Пока Нань Фэн сосредоточенно чертил линии на пыльном полу, Фу Яо наконец позволил себе осмотреть убогое жилище своего бывшего повелителя. На его лице отразилась неподдельная, оскорбительная неприязнь. Нахмурив брови, он выдохнул:       — И ты живёшь в подобном месте?       Её кулаки сжались так, что кости затрещали. Высокомерие. Глубокое, укоренённое в их природе презрение ко всему, что ниже их пьедестала. Они видели не кров над головой, а несоответствие статусу. Точно так же они когда-то смотрели на неё, на её соплеменников.       А потом взгляд Фу Яо, тяжёлый и подозрительный, переметнулся на Сань Лана, а затем вернулся к ней. Вопрос прозвучал резко, с оттенком брезгливого любопытства:       — Ты спал с ними… вместе?       Он имел в виду Се Ляня, но формулировка была умышленно грубой, оскверняющей саму возможность близости, превращающей её в нечто грязное. Это был последний толчок. Маска «Цинь Юй» не просто треснула — она рассыпалась в ледяную пыль.       Прежде чем Се Лянь или Сань Лан успели что-то сказать, из угла донёсся голос. Тихий, низкий, лишённый всякой девичьей трели. В нём звучал лёд веков и тихая ярость.       — Разве присутствие в одной обители двух скитальцев, — произнесла Бай Циньюй, медленно поднимая голову. Её глаза, теперь лишённые притворного страха, были похожи на две глубокие промоины во льду, — требует отчёта перед вами? Разве ваши Небесные Уложения регулируют теперь, кому под какой крышей спать?       В комнате повисла шокированная тишина. Даже Сань Лан приподнял бровь, оценивая эту внезапную прямоту. Фу Яо окаменел, его рука снова непроизвольно дрогнула у рукояти меча. В этой дерзости не было ничего «человеческого».       Се Лянь, выглядевший усталым до глубины души, вздохнул.       — Цинь Юй, пожалуйста…       — Нет, — холодно перебила она, не отводя взгляда от Фу Яо. — Они вошли в твой дом, даочжан Се. Они источают враждебность к твоим спутникам. Они оскорбляют тёплый кров, который ты делишь. И теперь они задают вопросы, которые не имеют к делу никакого отношения. Разве гость, каким бы высоким титулом он ни обладал, имеет на это право?       Её слова повисли в воздухе, резкие и неопровержимые. Она не открылась, но сбросила маску беспомощности, обнажив железную логику и достоинство, которые казались не свойственными простой крестьянке.       Нань Фэн, оторвавшись от рисунка, бросил на неё взгляд, полный нового, настороженного понимания. Это не была лисья уловка — это была позиция. Вызов. Сань Лан рассмеялся, коротко и искренне.       — Госпожа-странница защищает честь нашего скромного убежища! — воскликнул он с преувеличенным восторгом. — Слышите? Даже в подобном месте есть свои правила гостеприимства. Вы их нарушаете.       Нань Фэн, не отрываясь от рисования сложных линий на полу, фыркнул:       — Странных попутчиков у тебя сегодня собралось предостаточно.       Бай Циньюй подняла глаза. Она больше не опускала их стыдливо. Взгляд её был плоским и безжизненным, как поверхность мёртвого озера. Она смотрела прямо на Фу Яо, и в её глазах не было ни страха, ни подобострастия, которые он, вероятно, ожидал от смертной.       — Моё присутствие вас стесняет, господа небожители? — произнесла она. Её голос был тихим, но в нём не дрожала ни одна нота. Он был гладким и холодным, как отполированный лёд.       Она говорила не как напуганная девушка, просящая разрешения. Она констатировала факт и предлагала решение, исходя из их очевидного дискомфорта. Это была не робость, а холодная вежливость, за которой сквозило глубочайшее равнодушие к их мнению.       Фу Яо нахмурился. Его проницательный взгляд задержался на ней дольше. Что-то в её тоне, в её позе — слишком прямой спине, слишком спокойном взгляде — не соответствовало образу простолюдинки. Это была не дерзость. Это было… отсутствие какой-либо потребности в их одобрении или страхе перед ними. Как если бы она смотрела на два неприятных, но неопасных предмета.       — Ты не из этих мест, — констатировал он, не отвечая на её вопрос.       — Нет, — коротко бросила она, не утруждая себя ложью.       — И что привело тебя сюда? — вставил Нань Фэн, на мгновение оторвавшись от своей работы. Его вопрос звучал как допрос.       Бай Циньюй медленно перевела взгляд с одного на другого. В её янтарных глазах, которые теперь горели ярче, мелькнуло что-то острое и древнее.       — Те же ветра, что и вас, — ответила она, и её голос, казалось, нес в себе шелест высохшей полыни и холод далёких гор. — Или вы полагаете, что пыль дорог избирательна в том, кого цеплять на подол? Она слепа. Как и судьба.       Фу Яо усмехнулся, звук этот был похож на лёгкий скрежет стали.       — Судьба, говоришь? Любопытное слово для бродяжки. Обычно такие, как ты, жалуются на неё, а не возлагают на неё такую обречённость.       — Жалобы — удел тех, кто ждёт справедливости, — парировала Бай Циньюй, не моргнув глазом. — Я ничего не жду. Я иду.       Её ответ, полный отрешённой, почти леденящей решимости, на миг поставил Фу Яо в тупик. Это была не философия крестьянки. Это была позиция существа, видевшего слишком много циклов и слишком мало смысла в них.       Се Лянь, чувствуя, как разговор вновь заходит на опасную территорию, мягко вмешался:       — Пути у всех разные, но порой они сходятся. И раз уж свела дорога под одной крышей, давайте сохраним мир. Хотя бы на время пути.       Он говорил с усталой мудростью, словно пытаясь сдержать нарастающую бурю силой одного лишь спокойствия. Его взгляд скользнул по Бай Циньюй, и в нём читалось не упрёк, а тихое понимание и просьба.       Бай Циньюй встретила его взгляд. То невыносимое, чистое сияние, о котором говорил Сань Лан, в этот миг казалось приглушённым, затянутым дымкой усталости и принятия. Оно не жгло. Оно… просило. И против этого безмолвного прошения её ледяная ярость оказалась бессильна. Она чуть заметно кивнула, не опуская глаз, но и не продолжая нападок. Это была не капитуляция, а временное перемирие, заключённое ради одного-единственного человека в этой комнате, который не вонял небесной гарью.       Сань Лан, наблюдавший эту немую сцену обмена взглядами, прикрыл глаза, словно наслаждаясь тончайшим ароматом. Конфликт, сдержанный ради высшего блага… Как трогательно.       — Верно, верно, — проговорил Сань Лан, нарушая тишину. — Давайте лучше о деле. Пока мастер Нань Фэн возится с узорами, — он кивнул в сторону сосредоточенно чертящего духа, — мы можем подготовиться. Например, госпожа Цинь Юй, вы ведь, наверное, знаете, что в пустыне ночи холодны? Не помешает утеплить одежду.       Его слова были нарочито практичны, бытовы, но звучали как тонкое напоминание: Ты всё ещё Цинь Юй для двоих из присутствующих.       Бай Циньюй медленно опустила взгляд на свои тонкие рукава. Она сделала вид, что обдумывает его совет.       — Благодарю за заботу, — произнесла она, и её голос снова, с почти невероятным усилием воли, приобрёл оттенок прежней, более мягкой податливости, хотя ледяное ядро в нём никуда не делось. — Я как раз подумала об этом.       Нань Фэн, закончив очередной завиток, бросил короткий, оценивающий взгляд на троицу. Его подозрения никуда не делись, но слова принца и явное нежелание Се Ляня ссориться сковывали его действия. Он лишь прошипел Фу Яо, не отрываясь от работы:       — Концентрируйся. Поле должно быть безупречным.       Фу Яо, всё ещё не спуская глаз с Бай Циньюй, медленно отвёл руку от эфеса меча и скрестил руки на груди.       Поразмыслив, двое духов войны ничего на это не возразили. Молчание их было тяжёлым, но полным взаимного, настороженного непонимания. Видимо, в этой внезапной вспышке странной девушки они не увидели ничего, кроме дерзости, — подозрения остались, но формального предлога для новой атаки не нашлось.       Се Лянь, пользуясь этой зыбкой паузой, мягко, но настойчиво сменил тему. Он повернулся к юноше и спросил:       — Сань Лан, ты ведь так и не договорил, тебя прервали на полуслове. Так что же там с чародеем Баньюэ? Расскажешь дальше?       Сань Лан смотрел на Фу Яо и Бай Циньюй, задумчиво изучая их взглядом темных глаз. Казалось, он наблюдал за тонким поединком воли. Услышав вопрос Се Ляня, он словно пришел в себя, легко улыбнулся и ответил:       — Хорошо.       Помедлив для видимости размышлений, он продолжил рассказ, и его голос вновь приобрёл оттенок увлекательного сказителя:       — Чародей Баньюэ — это бывший советник государства Баньюэ. А также один из двоих советников-чародеев.       Се Лянь, заинтересованно наклонившись вперёд, спросил:       — Если один из двоих, значит, есть еще один. Кто же этот второй?       Сань Лан не мог оставить его вопрос без ответа.       — Второй не имеет отношения к государству Баньюэ, это чародей центральной равнины, которого называют советник Фан Синь.       Глаза Се Ляня незаметно расширились — этот титул явно что-то ему говорил, — но он не перебивал, лишь кивнул, приглашая продолжать.       Сань Лан рассказывал дальше: народ Баньюэ обладал недюжинной силой и дерзким, воинственным нравом. Их земли лежали на ключевом пограничном переходе, что постоянно вызывало трения и стычки с центральной равниной. А их советник, овладевший тёмными искусствами, стал сердцем и душой их сопротивления, символом непобедимости, за которым воины следовали слепо и фанатично.       Бай Циньюй слушала, стоя в своём углу. Слова о государстве, стёртом с лица земли двумя веками назад, о ненависти, пережившей гибель целого народа, отзывались в ней ледяным, беззвучным эхом. Ненависть, пережившая гибель. Она знала этот вкус. Он был горьким, как пепел, и острым, как лёд. Её пальцы незаметно сжали складки платья.       — Однако две сотни лет назад одна правящая династия центральной равнины, наконец, отправила войска на штурм государства Баньюэ и сравняла его с землей, — безо всякой драматичности сообщил Сань Лан, как будто пересказывал погодную сводку.       В воздухе повисла тишина, которую нарушало лишь тихое шуршание по полу. Нань Фэн. Фу Яо слушал с каменным лицом, но его взгляд краем глаза фиксировал реакцию девушки.       — Так погибло государство Баньюэ, но ненависть в сердцах его советника и воинов не развеялась, — продолжал Сань Лан, и в его голосе появилась лёгкая, зловещая напевность. — Они остались творить бесчинства на земле. Цветущий оазис поглотила пустыня, словно сама земля отвернулась от них. А по ночам, говорят, в песках до сих пор бродят тени воинов с палицами из волчьих зубов…       Он сделал паузу, давая образам зацепиться в воображении.       — И, конечно, есть легенда об «откупе за безопасный путь». Решится кто из центральной равнины пройти через Крепость Баньюэ — должен оставить половину своих людей. Половину жизней.       При этих последних словах в углу послышался едва уловимый звук — лёгкий шелест ткани. Бай Циньюй слегка повернула голову, и её взгляд, ускользая от лиц в комнате, утонул в темноте за окном. «Половина жизней», — пронеслось в её сознании. Не требование выкупа, а ритуал. Жертвоприношение. Это пахло уже не просто местью, а чем-то более древним, более тёмным. Чем-то, что могло быть интересно не только низвергнутому принцу.       Притворно улыбнувшись, Фу Яо произнёс, и его голос прозвучал как удар щётки по металлу:       — А вы отлично осведомлены, молодой господин. Для простого путника… слишком уж осведомлены.       Его взгляд буравил Сань Лана, но периферией зрения он ловил каждое движение в углу.       Сань Лан лишь смахнул со лба несуществующую пылинку и ответил с беззаботной улыбкой:       — Ну что вы, что вы. Просто вы осведомлены хуже, вот и все.       Фу Яо не нашёлся, что ответить на такую наглую прямоту, и лишь холодно выдохнул.       Се Лянь не удержался от лёгкой улыбки, подумав, что юноша и впрямь остер на язык. Однако его собственную улыбку омрачала тяжесть услышанного. Прервать молчание вызвался Сань Лан, лениво протянув:       — Впрочем, всё это — лишь сказки из частных исторических записок и древних книг о необыкновенных явлениях. Кто знает, существовал ли на свете такой советник? Неизвестно даже, реально ли само государство Баньюэ. Может, всё это — просто страшилка для непослушных детей и суеверных купцов.       Сань Лан произнёс это так легко, будто развеивал дым, но в его словах явственно витала недосказанность. Он словно предлагал слушателям самим решить — верить ли в сказку или готовиться к чему-то куда более реальному и опасному.       Се Лянь в ответ заметил, и в его голосе звучала тихая, непоколебимая уверенность человека, видевшего слишком много истории своими глазами:       — Несмотря на то, что ты прочитал о нём в неофициальных исторических записках, государство Баньюэ действительно существовало. Я помню.       Это «я помню» прозвучало тяжело и безвозвратно, как камень, брошенный в глухой колодец прошлого.       Сань Лан приподнял бровь, в его глазах мелькнул живой, почти хищный интерес:       — О?       К этому времени Нань Фэн, наконец, закончил рисовать витиеватый каскад штрихов магического поля. Он поднялся с пола, отряхнул колени с таким видом, будто стряхивал не пыль, а нечто презренное, и произнёс:       — Готово. Когда отправляемся?       Его взгляд, скользнув по Се Ляню, на миг задержался на Бай Циньюй, как бы оценивая, будет ли эта странная попутчица частью.       Се Лянь, не тратя времени, наскоро собрал свой скудный узелок. Его движения были быстрыми и точными, отточенными веками скитаний. Подойдя к двери, он ответил:       — Прямо сейчас.       Затем, обернувшись к нарисованному на полу сияющему узору, он со словами, полными странной смеси смирения и дерзости, произнёс: «С благословением небожителей никакие запреты не ведомы!» — и легонько толкнул дверь.       Дверь не открылась на улицу. Вместо этого пространство за ней изогнулось, заколебалось, будто вода, и в проёме заструился свет иного качества — сухой, жаркий, пропахший пылью веков. Портал был открыт.       Бай Циньюй наблюдала за этим, не двигаясь с места, но каждый её мускул был готов к действию. Мысли метались с калейдоскопической скоростью. Поиск лисов мог подождать. Образ черного меха, возможный ресурс на мгновение встал перед глазами, но был оттеснён более жгучим любопытством. Этот демон в красном… и эта крепость. Сань Лан был загадкой, что так упорно держит его подле принца.        Но Крепость Баньюэ пахла чем-то другим — не игрой, а древней раной, незаживающей язвой на теле мира. Такой язвой, из которой можно было бы узнать интересные секреты. И если там скрывалась сила, будь то темная магия погибшего советника или что-то иное… она должна была это видеть. Не только чтобы присматривать за красным демоном и низвергнутым принцем, но чтобы понять. Чтобы знать.       Она сделала шаг вперёд, как раз в тот момент, когда Се Лянь, переступив порог, обернулся, его взгляд искал её и Сань Лана. В его глазах читался безмолвный вопрос: Вы с нами?       Бай Циньюй встретила его взгляд. Ни кивка, ни слова. Просто прямой, ясный взгляд, в котором не осталось ни тени Цинь Юй, лишь холодная решимость существа, принявшего решение. И одна за другой, тень за тенью, фигуры растворились в мерцающем свете портала, оставив в покосившейся хижине лишь затухающее сияние магического круга и тяжёлое, неразрешённое напряжение, витавшее в воздухе, словно запах грома перед бурей.