Ледяное сердце в глиняном сосуде

      Дверь захлопнулась за Нань Фэном с таким грохотом, что с потолочной балки посыпалась пыль. Се Лянь, сидя в рядок с Сань Ланом на изношенной циновке, покачал головой в такт оседающим пылинкам.       — Кажется, у него правда что-то случилось, — заметил он, скрестив руки на груди и склонив голову в точности так, как это обычно делал Сань Лан. Тень улыбки тронула его губы, но в глазах читалась лёгкая озабоченность.       Затем принц перевёл взгляд на юношу, и улыбка его стала мягче, теплее, отогревая усталость, накопившуюся за эти несколько дней, что ощущались как долгие годы.       — Он не голоден, а ты?       Сань Лан ответил с такой же улыбкой, но в его тёмных глазах читалось нечто большее — ожидание, смешанное с затаённой игрой.       — Я проголодался.       Се Лянь, всё так же улыбаясь, снова поднялся и повернулся к юноше спиной, делая вид, что прибирается на заваленном хламом столе для подношений.       — Ну хорошо. Так… что бы ты хотел съесть, Хуа Чэн?       За его спиной воцарилась тишина, натянутая, как тетива. Затем послышался тихий, сдавленный смешок, полный странного облегчения и насмешки над самим собой.       — Мне всё-таки больше нравится обращение «Сань Лан».       Се Лянь спросил:       — Собиратель цветов под кровавым дождём?       Хуа Чэн произнёс в ответ:       — Ваше Высочество наследный принц.       Се Лянь развернулся к нему и, улыбаясь до ушей, заметил:       — А ведь я в первый раз слышу, чтобы ты меня так называл.       Юноша в красных одеждах, сидя на циновке, вытянул одну ногу и с такой же широкой улыбкой поинтересовался:       — Ну и как ощущения?       Се Лянь, призадумавшись, искренне ответил:       — Кажется… в сравнении с тем, когда меня так называют другие, ощущения немного отличаются.       Хуа Чэн спросил:       — Хм, и в чём же?       Се Лянь слегка наклонил голову набок, прищурил глаза и проговорил:       — Я и сам не могу объяснить, просто…       Пока он подбирал слова, пытаясь уловить неуловимое, в комнате раздался звук. Не стук в дверь. А два отмеренных, чётких щелчка по деревянному косяку. Звук привлекал внимание, но исходил уже изнутри помещения.       Оба — и Се Лянь, и Хуа Чэн — разом повернули головы.       В дверном проёме, прислонившись к притолоке, стояла она. Платье, струящееся, как вода, с неровными, будто инеем тронутыми краями, было потрёпано песками пустыни и тленом древнего города, но держалось на ней с царственным достоинством. Коса, перекинутая через плечо, была идеально гладкой, ни один волосок не выбивался из плетения. А спокойное лицо с глазами цвета тёмного, старого мёда отражало теперь не девичью усталость, а холодную отрешённость владычицы.       — Простите, что врываюсь без приглашения, — произнесла Циньюй. Голос был низким, мелодичным, но лишённым всякой искусственной слащавости. — Дверь была открыта. А после столь насыщенного путешествия подумалось, что вы, возможно, не станете возражать против компании за ужином.       Се Лянь медленно опустил тряпку, которой вытирал пыль. Его лицо не выразило удивления — больше похоже, что он наконец увидел то, что давно подозревал. Он кивнул, скорее с облегчением, чем с потрясением.       — Компания за ужином всегда кстати, — сказал он. — Особенно если это тот, кто так точно определил нахождение других небесных чинов. Проходи, госпожа… Цинь Юй? Или есть другое имя, которым вы предпочитаете, чтобы к вам обращались?       Он не спрашивал «кто ты». Он спрашивал, как её звать теперь.       Бай Циньюй позволила себе лёгкую, едва заметную улыбку. Она переступила порог, её движения были плавными и бесшумными.       — Бай Циньюй, — ответила она, подходя к грубому деревянному столу и опираясь на него пальцами. — Просто Циньюй, если угодно. Титулы сейчас кажутся… излишними.       Её взгляд скользнул по Хуа Чэну. Тот сидел, подперев щёку, и наблюдал за ней с тем же отстранённым, но не враждебным интересом, с каким смотрел на всё вокруг. В его тёмных глазах не мелькнуло ни капли удивления. Лишь понимание и признание игрока своего уровня.       — Ты не против, Сань Лан? — спросил Се Лянь, слегка наклоняясь к юноше, как будто делился секретом. — Кажется, наша скромная трапеза становится всё менее скромной.       Сань Лан пожал плечами, и в его жесте была та самая, знакомая Се Ляню, беспечная простота, которая так контрастировала с его истинной природой.       — Чем больше, тем веселее. — Он сделал паузу и добавил, глядя прямо на Бай Циньюй: — Особенно если гостья умеет ценить хорошую историю. А у нас, кажется, как раз появилась одна такая.       В его словах был намёк. На историю, которую они только что пережили. И на ту, что ещё не рассказана.       — История… — повторила Бай Циньюй, нежно проводя пальцами по грубой поверхности стола, который был завален дешёвыми талисманами. — Да, весьма поучительная. О преданности, которая становится проклятием. О разуме, превратившемся в хищника. И о… — её взгляд задержался на лице Се Ляня, — о странной настойчивости, которая заставляет кого-то бросаться в яму за почти незнакомцем и защищать девушку, которую все считают предательницей.       В её голосе не было осуждения. Был холодный, почти исследовательское любопытство.       — Это редкое качество. Глупое. Опасное. И… интригующее.       Се Лянь потёр переносицу, слегка смущённый, но не отрицающий.       — Называй это старыми привычками, от которых трудно избавиться. — Он махнул рукой в сторону крошечной кухни. — Я, пожалуй, займусь обещанным ужином.       — Фух, — произнесла Циньюй, и в её голосе впервые прозвучала усталость, настоящая, не наигранная. — Наконец-то можно не пытаться играть роли. А то я уже порядком устала.       — Да ты и не старалась, — парировал Хуа Чен с лёгкой, почти дружеской иронией. — Твоя маска разлетелась в пух и прах, ещё тогда когда мы даже не отправились в пустыню. — Он сделал паузу, и его взгляд, скользнув от её ледяного спокойствия к простодушной улыбке Се Ляня, стал вдруг озорным. — …А вы любите командовать, Ледяная госпожа.       Фраза прозвучала нарочито двусмысленно, с лёгким, едва уловимым вызовом. Уголок губ Бай Циньюй дрогнул. Не в улыбке. В чем-то более сложном — полуулыбке, полунасмешке, где вдруг промелькнула тень давно забытой игривости. Она не ответила на вызов прямо, лишь слегка приподняла бровь, будто говоря: «И что с того?»       Се Лянь смотрел то на неё, то на Хуа Чэна, который наблюдал за этой сценой с невозмутимым, но крайне заинтересованным видом. Принцу было откровенно любопытно. Динамика между этими двумя… Она была сложной. Глубокой. В ней чувствовалась история, взаимное узнавание, осторожное уважение и та самая искра лёгкого, почти игривого подтрунивания, что промелькнула только что.       Но тут же её выражение вновь стало холодным и отстранённым.       — Ничего не могу поделать, — сказала лисица, и её взгляд будто обратился куда-то в прошлое, полное горьких воспоминаний. — когда рядом небожители, от которых так и разит «святостью» небес.       Се Лянь, стоявший между ними, неловко улыбнулся. Он явно поймал этот взгляд и подумал, что, вероятно, и он для неё так же неприятен, будучи, хоть и падшим, но небожителем.       Бай Циньюй уловила ход его мыслей. Она повернула голову и посмотрела на него уже иначе — не как на представителя ненавистной касты, а пристально, изучающе. Её тон, когда Циньюй заговорила, смягчился. Не стал тёплым, но потерял ледяную жёсткость.       — Ты другой, принц, — произнесла она, и каждое слово звучало взвешенно и искренне. — Кроме того… — её голос на миг дрогнул, будто она коснулась чего-то личного, — был один человек, который тобой восхищался. Из уважения к его памяти, я не чувствую к тебе подобного отвращения. К тому же, — она добавила, словно отрезая, — не ты виноват в том, за что я ненавижу небеса.       На лице Се Ляня мелькнула тень — не обиды, а скорее понимания и лёгкой печали. Он кивнул, принимая её слова как они есть — честно и без прикрас. Затем, вспомнив кое о чём, он повернулся к Хуа Чэну.       — Тот жених, что вёл меня за собой на горе Юйцзюнь, — это ведь был ты.       Уголки губ Хуа Чэна приподнялись ещё чуть выше. Се Лянь лишь тогда понял, как двусмысленно прозвучал вопрос, и сразу же исправился:       — Я имел в виду, это ведь ты прикинулся женихом, что увёл меня за собой на горе Юйцзюнь?       Хуа Чэн возразил, и в его голосе звучала искренняя невинность:       — Я не прикидывался.       — Какая наверняка занятная была история вашей встречи, — тихо вставила Бай Циньюй, не отрывая взгляда от принца, — раз самому Хуа Чэну пришлось стать для тебя женихом, Ваше Высочество.       Её слова в данной ситуации прозвучали как мягкий, но точный укол, подчёркивающий абсурдность ситуации.       В ту ночь юноша и впрямь не сказал ни слова — он просто стоял и протянул руку. А принц по собственной воле пошёл за ним!       Се Лянь, слегка покраснев, произнёс:       — Что ж, хорошо. В таком случае, почему ты в ту ночь оказался на горе Юйцзюнь?       Хуа Чэн ответил, явно наслаждаясь моментом:       — На этот вопрос можно дать два разных ответа: первый — я специально отправился туда, чтобы встретиться с Вашим Высочеством наследным принцем; второй — просто проходил мимо, от нечего делать. Как ты думаешь, какой ответ более правдоподобен?       — Третий, — сухо парировала Бай Циньюй, пристально глядя на Повелителя Призраков. — Тебе стало скучно. А слухи о возвращении падшего принца показались… забавными.       Хуа Чэн рассмеялся, не отрицая. Се Лянь, подсчитав то время, которое Хуа Чэн потратил, находясь подле него, с лёгким укором заключил:       — Не уверен, какой ответ правдоподобен… но тебе, кажется, в самом деле больше нечего делать.       Он начал ходить кругами вокруг Хуа Чэна, внимательно изучая его взглядом. Спустя несколько кругов принц кивнул:       — Ты… не совсем такой, каким тебя описывают легенды.       Хуа Чэн сменил позу, но руку из-под щеки так и не убрал.       — Оу? В таком случае, как Ваше Высочество наследный принц выяснил, что я и есть Собиратель цветов под кровавым дождём?       В голове Се Ляня замелькали воспоминания: зонт, серебряные цепочки, ледяной металл наручей… Вслух же он произнёс:       — Под описание «одежды красны, словно клён или кровь, будто знаешь всё на свете, нет для тебя ничего невозможного и нет в тебе ни капли страха», помимо Повелителя Призраков, трудно подобрать более подходящего претендента.       — И как, — вмешалась Бай Циньюй, её голос прозвучал как отдалённый звон льда, — ты намерен использовать эту невозможность, Хуа Чэн? Ведь столько слов было сказано, а ключевой вопрос остался в воздухе. Для чего ты сблизился с ним?       Она задала вопрос вместо Се Ляня. Её янтарные глаза были прикованы к лицу Хуа Чена, выискивая малейшую фальшь.       Се Лянь, однако, ответил сам, просто и без укора:       — Если он не захочет говорить, то не скажет, даже если я спрошу. Или же ответ его не будет правдивым.       — А если захочет? — не отступала Бай Циньюй, поворачиваясь к принцу. — Ты даже не попробуешь спросить? Ты просто позволишь загадочному, могущественному существу следовать за собой из праздного любопытства?       — Я позволю ему следовать, потому что прогнать его всё равно не выйдет, — с лёгкой улыбкой ответил Се Лянь. — Он владеет столь удивительным мастерством, что даже если я сейчас его прогоню, разве он не явится снова в ином обличии, если в самом деле захочет остаться?       — Именно, — тихо сказала Бай Циньюй, и в её голосе прозвучало странное сочетание одобрения и усталости. — Он бы вернулся. Возможно, в образе беззащитной старушки. Или потерянного щенка. И ты, принц, наверняка снова накормил бы его и пустил под свой кров. Такова твоя природа. Безнадёжная и… — она запнулась, подбирая слово, — неизменная.       Хуа Чэн рассмеялся, и в этом смехе было признание правды. Се Лянь лишь тихо вздохнул, смутно осознавая, что Циньюй, похоже, разобралась в нём куда глубже, чем ему хотелось бы признавать.              Бай Циньюй подняла взгляд, встретившись глазами сначала с Се Лянем, затем с Хуа Чэном. Её янтарные зрачки горели холодным, но игривым огнём.       — Разве Ваше Высочество наследному принцу не интересно узнать, что же за загадочная женщина вдруг появилась у дверей его монастыря и обладает ледяными техниками? — спросила она прямо, обрывая паузу. — Вы, наверняка, думали, что я всего лишь какая-нибудь беглянка-заклинательница или мелкий дух. Однако… думаю, тут немного не так. Вы ведь уже что-то заметили.       Се Лянь не стал отрицать. Его память услужливо подсказала тот миг: мимолётный, дрожащий силуэт за её спиной — не тень, а нечто более осязаемое: изломанные линии, напоминавшие очертания нескольких пушистых хвостов, и острый контур ушей, непривычно высоко посаженных.       — Образ был мимолётным, — согласился он осторожно, изучая её лицо. — Но в нём читалась сила, не свойственная простой смертной. Да и подсказок и до того хватало. Твоё чутьё на энергию, абсолютное спокойствие перед змеями и призраками… и этот холод. Он не от пустынной ночи. Он идёт изнутри.       Бай Циньюй позволила себе чуть более явную улыбку, и в ней было что-то освобождающее.       — А ты наблюдательный, принц. Даже слишком, для кого-то, кого считают простодушным. — Лисица выпрямилась, и в её позе, в самом взгляде, появилось то самое царственное достоинство, которое не скроешь под потрёпанной одеждой. — Я — восьмихвостая лисица с горного хребта Сюэфэн. И Хозяйка павильона «Нежные объятия» в Снежном Городе.       Тишина, наступившая после этих слов, была не гнетущей, а… ожидаемой. Се Лянь кивнул, словно услышал подтверждение своей давней догадки.       — Что ж, — произнёс Хуа Чэн, его взгляд, полный живого интереса, скользнул с принца на лисицу. — Раз уж мы все здесь в таком откровенном настроении, позволь и мне задать вопрос. Твои владения, госпожа Бай, находятся на далёком севере, за хребтами вечных льдов. Что привело восьмихвостую хозяйку Снежного Города в эти жалкие, пыльные края? И как вышло, что наша случайная встреча в телеге обернулась таким… совместным паломничеством?       Се Ляню тоже стало любопытно. Он отложил в попытку сделать ужин и сел на краю стола, глядя на Бай Циньюй с неподдельным, лишённым страха интересом.       — Встреча с лисицей-оборотнем такой ступени — не каждодневное происшествие, — мягко признался принц. — Я читал легенды, но никогда не думал, что увижу одну из вашего рода во плоти, да ещё в такой… компании.       Бай Циньюй отвела взгляд к окну, за которым сгущались сумерк ночи. Её лицо в профиль казалось вырезанным из бледного мрамора, вечным и недоступным.       — Наша встреча, — сказала она наконец, и её слова, тихие и размеренные, прозвучали абсолютно правдиво, — была чистой случайностью. Я была в этих краях по своим… лисьим делам. Кто ж знал, — её губы дрогнули в чём-то, отдалённо напоминающем улыбку, — что в той самой телеге соберётся столь пёстрая компания: падший принц, Князь Демонов под маской скитальца… — Циньюй обернулась к ним, и в её глазах, обычно таких холодных, мелькнула тень той самой, едва зарождающейся связи — не доверия ещё, но глубочайшего понимания. Понимания, что они все трое, каждые по-своему, являются изгоями в своих мирах, существами, чьи истинные лица скрыты под масками или проклятиями. — Видимо, сама судьба решила пошутить, столкнув нас вместе на этой пыльной дороге. И, должна признаться, — её голос стал чуть теплее, почти заговорщицким, — шутка получилась… не лишённая интереса. Оказаться в столь интересном путешествии с вами двумя куда занимательнее, чем наблюдать за тем, как нарастает лёд на стенах моего дворца в одиночестве.       Лиса замолчала, давая словам повиснуть в воздухе. В этой фразе была не только ирония, но и крошечная, едва заметная щель в её ледяной броне — признание скуки, одиночества и того странного, необъяснимого любопытства, которое заставило её не просто наблюдать, а последовать за ними до конца, сбросив последние покровы.       Се Лянь, кажется, нашёл точку опоры в самом абсурде ситуации. С тихим вздохом, в котором смешались усталость и какая-то твёрдая решимость, он повернулся к закутку, служившему кухней. Участь повара для компании, состоящей из Повелителя Призраков и восьмихвостой ледяной лисы, видимо, была им принята как неизбежная и даже в чём-то успокаивающая данность.       Хуа Чэн не двигался с циновки. Он лишь слегка откинул голову, и его тёмный, непроницаемый взгляд устремился вслед за принцем. В этом взгляде не было ни голода, ни требовательности. Было нечто более глубокое — спокойное, безоговорочное присутствие. Молчаливое обещание: «Я здесь. Я никуда не денусь. Готовь свою похлёбку, если хочешь. Мне достаточно и этого».       Бай Циньюй наблюдала за этим немым обменом, прислонившись к прохладной стене. Её ледяное сердце, которое веками билось в ритме расчёта и одиночества, вдруг дрогнуло от странного, чуждого импульса. Это было не тепло. Тепло означало бы таяние, а она к нему не была готова. Это был интерес. Живой, острый, почти хищнический интерес к этому парадоксу: к силе, нашедшей смысл в служении, и к слуге, который не осознавал своей истинной власти. Это чувство, столь нелепое и опасное, оказалось достаточно сильным, чтобы её ноги, готовые повернуться и раствориться в ночи, остались стоять на этом бедном полу.       Именно в этот момент, когда новообретённое равновесие только начало кристаллизоваться, его нарушил звук.       Тук-тук-тук…       Тихий, настойчивый. Будто что-то маленькое и круглое покатилось по неровным доскам пола.       Се Лянь замер на полпути к кухне. Хуа Чэн медленно повернул голову к источнику звука. Бай Циньюй, стоявшая у окна, не шелохнувшись, лишь сузила глаза, её янтарный взгляд устремился к луже лунного света на полу.       В ней катался маленький чёрный глиняный сосуд — тот самый, в который Се Лянь поместил душу Бань Юэ для восстановления. Принц, видимо, поставил его на циновку, когда входил, и в тишине он перевернулся и докатился до двери, где его теперь задерживал небрежно сколоченный косяк. Сосуд тихо, но настойчиво бился об дерево, словно просясь наружу.       — Ох, — вырвалось у Се Ляня, и в его голосе прозвучала искренняя тревога. Он бросился к двери, опасаясь, что хрупкая глина разобьётся. — Постой, не ломайся!       Принц распахнул дверь, и сосуд, словно живой, выкатился на покрытую росой траву перед монастырём. Се Лянь, не раздумывая, шагнул вслед за ним в ночь.       Хуа Чэн поднялся с циновки с ленивой, кошачьей грацией и последовал за принцем, остановившись в дверном проёме, заслонив собой свет изнутри.       Бай Циньюй не последовала за ними. Она сделала лёгкое, почти неощутимое движение — не вперёд, а в сторону, к узкому, пыльному оконцу рядом с дверью.       Снаружи Се Лянь последовал за сосудом, но, оказавшись на траве, тот сам по себе встал ровно. Это был всего лишь обыкновенный глиняный горшок, но наблюдателю могло показаться, что он как будто смотрит наверх, где в небе сияют звезды.       — Бань Юэ, ты пришла в себя? — спросил принц, присаживаясь на корточки рядом.       К счастью, когда они вернулись из пустыни, здесь уже стояла глубокая ночь. В противном случае, если бы кто-то из местных увидел, как Се Лянь стоит под звёздами и спрашивает, как себя чувствует глиняный горшок, скорее всего, люди устроили бы переполох.       Спустя какое-то время из сосуда раздался печальный, тонкий голос:       — Генерал Хуа.       — Не хочешь выйти посмотреть на звезды? — мягко предложил Се Лянь.       Хуа Чэн, прислонившийся к дверному косяку, произнёс, не выходя:       — Она только что покинула город Баньюэ, всё-таки ей лучше какое-то время побыть внутри.       Изнутри, у окна, Бай Циньюй тихо согласилась с этим. «Разумное решение. Её призрачная сущность ещё нестабильна, оторвана от места силы. Нужно время, чтобы душа укрепилась, прежде чем выходить в мир, полный чужих энергий.»       Се Лянь, видимо, думал о том же.       — Что ж, тогда оставайся внутри подольше, восстанови силы как следует. Это место, где я занимаюсь самосовершенствованием, здесь тебе нечего бояться.       Сосуд качнулся из стороны в сторону. Не совсем ясно, что девушка хотела этим выразить. Се Лянь, помолчав, добавил:       — Бань Юэ, если честно, в этот раз ты совсем ни в чём не виновата. Ведь твои скорпионовые змеи…       — Генерал Хуа, тогда я лишь не могла пошевелиться, но слышала всё, о чём вы говорили.       Услышав эти слова, Се Лянь застыл. Он лишь теперь осознал, что Пэй Су забрал у Бань Юэ только способность двигаться, но сознание не запечатал.       — Так даже лучше, — выдохнул он, и в его голосе прозвучало странное облегчение. Да, даже лучше, что она всё слышала.       Бай Циньюй, наблюдая за его профилем в лунном свете, подумала: «Он рад, что она знает правду. Даже горькую. Потому что ложь, даже во спасение, для него хуже. Интересная приоритетность.»       — Генерал Хуа, что теперь будет с Младшим Генералом Пэем? — спросил голос из сосуда.       Се Лянь убрал руки в рукава, и тень легла на его лицо.       — Не знаю. Но… каждый должен принять наказание за свои ошибки.       Спустя недолгое молчание сосуд снова качнулся. На этот раз Се Лянь понял — такие покачивания означали кивок.       — На самом деле Младший Генерал Пэй вовсе не такой плохой человек, — тихо произнесла Бань Юэ.       — Правда?       — Да. Он помогал мне.       Бай Циньюй, слушая это из темноты, не удивилась. В её памяти, почти стёртой временем, всплыл смутный образ — не Пэй Су, а кто-то другой. Кто-то, кто тоже однажды протянул руку, когда весь мир отворачивался. Даже если позже всё пошло наперекосяк, сам этот жест… он что-то значил.       Се Лянь, казалось, о чём-то вспомнил. Его взгляд стал отстранённым. Он рассказывал Бань Юэ о том, что она стёрла из памяти тех, кто её бил, но запомнила того, кто вытащил её из грязи. Бань Юэ подтвердила:       — И пускай Кэ Мо бранился, что Пэй Су забрал у меня способность ясно мыслить, он вовсе не использовал меня. Но это и не важно. Я знаю, что желание открыть городские ворота было моим собственным.       Се Лянь не нашёл, что сказать. Он лишь похлопал глиняный сосуд рукой.       — Ну ладно, всё уже в прошлом. Кстати, Бань Юэ, Хуа Се — это ненастоящее имя, да и я давно перестал быть генералом, ты можешь больше не называть меня так.       — Но тогда как мне следует вас называть?       Она задала непростой вопрос. Се Лянь, избегая прямого ответа, пробормотал что-то о том, что можно звать как угодно, и даже невольно упомянул, что «здесь присутствовал ещё один человек с фамильным знаком Хуа». Его взгляд на миг скользнул к тёмному силуэту в дверях.       Бай Циньюй подавила лёгкую усмешку. «"Хуа" Какой ироничный выбор, принц.»       Разговор зашёл о прошлом, о детских идеалах. И тогда Бань Юэ выдала то, что заставило Се Ляня смутиться, а в тени у окна Бай Циньюй застыла, прислушиваясь с новым, острым интересом.       — Генерал Хуа, это ведь вы когда-то сказали: «С самого детства я мечтал об одном — помогать простым людям, попавшим в беду!»       Тишина снаружи стала гулкой. Даже цикады, казалось, замолчали. Се Лянь, видимо, закрыл лицо руками. А затем посыпались и другие фразы, которые Бань Юэ заучила наизусть: «Делай то, что тебе самой кажется правильным!», «Ничто не должно вставать у тебя на пути!»       Из темноты рядом с Бай Циньюй донёсся тихий, сдавленный звук — Хуа Чэн, стоявший в дверях, подавил смех. Его плечи слегка вздрогнули.       А Бай Циньюй слушала. И впервые за этот вечер её ледяное выражение лица дрогнуло, сменившись чем-то вроде… потрясённого понимания. Её взгляд, устремлённый на сгорбленную фигуру принца, стал пристальным.       «Вот откуда… — пронеслось в её голове. — Вот откуда эти круги на воде. Вот почему она, вот почему он…»       Циньюй вдруг ясно увидела связь. Юный, идеалистичный командир, бросающий в мир, как семена, свои громкие, наивные лозунги. Одно из таких семян упало в душу одинокой, избитой полукровки. И проросло. Проросло чудовищным, искривлённым деревом, которое принесло не спасение, а гибель целого города. Но проросло именно потому, что было искренним.       — Но… я не знаю, что было правильным, — продолжал жалобный голос из сосуда. — Я хотела, как и сказал Генерал Хуа, помогать простым людям, попавшим в беду. Но в итоге… я уничтожила государство Баньюэ… Генерал Хуа, я знаю, что поступила плохо, но можете ли вы указать мне, в чём именно я ошиблась? Как я должна была поступить, чтобы в самом деле, как вы и сказали… помочь людям, попавшим в беду?       Наступила тишина. Ещё более глубокая, чем прежде. Она объединяла теперь всех троих и одну душу в глиняном сосуде, как существ, заглянувших в одну и ту же бездонную пропасть — пропасть между намерением и следствием.       — Прости меня, Бань Юэ, — наконец сказал Се Лянь, и его голос звучал устало и беспомощно. — Как помочь людям, попавшим в беду, как спасти абсолютно всех… Ответа на этот вопрос я никогда не знал, не знаю и сейчас.       Это признание, это «не знаю», прозвучавшее из уст того, кто когда-то так уверенно провозглашал идеалы, ударило Бай Циньюй с неожиданной силой. В нём не было лукавства. Не было попытки оправдаться. Была лишь горькая, выстраданная правда. И в этой правде, странным образом, было больше чести и достоинства, чем во всех его юношеских лозунгах, вместе взятых.       «Они — доказательство воздействия, — подумала она, глядя сначала на сосуд, а потом на спину принца. Её мысли были холодны и ясны, как горный ручей. — Ты бросил камень в воду, принц. Один-единственный камень — твои слова, твоя… вера. И даже не представляешь, как далеко разошлись круги. И какие монстры могли подняться со дна, привлечённые всплеском.»       Она говорила не только о Пэй Су, чья карьера стала кошмаром для десятков путников. Она говорила обо всей этой кровавой истории как о логичном, пусть и ужасающем, последствии простого, детского желания «помогать».       Се Лянь оставил Бань Юэ под звёздами и, опустив голову, вернулся в монастырь. Хуа Чэн пропустил его, а затем сам затворил дверь, отсекая ночной холод.       Оказавшись внутри, Се Лянь выпалил, обращаясь больше к пространству, чем к кому-то конкретно:       — Бань Юэ осталась в Крепости, потому что сама того пожелала, а не потому, что стала пленницей тех мест, обернувшись «свирепой».       Он говорил о её выборе. О её вечном, циклическом наказании себя, дабы умерить ярость других.       Бай Циньюй тихо добавила, и её голос звучал спокойно, без осуждения, просто констатируя факт:       — Она от начала до конца помнила, что сама открыла городские ворота, и никогда не искала себе оправданий. «Ради высшей справедливости» — удобная ложь для тех, кто боится взглянуть в глаза последствиям. Она же выбрала платить по счёту. Личной агонией. Это… последовательно.       И тогда Се Лянь, казалось, решил действовать в рамках этого абсурда.       — Честно говоря, если Младший Генерал Пэй действительно не хотел оставлять воинов Баньюэ на этом свете и также не мог позволить, чтобы кто-то на Верхних Небесах что-то заметил, он мог тайно создать двойника, который расправился бы со всеми воинами. Для чего нужно было избрать именно такой способ?       Хуа Чэн ответил с бесстрастной логикой:       — Силы двойника ограничены. Ты и сам видел этого А Чжао. Ему не под силу единовременно расправиться с таким количеством воинов Баньюэ, оставалось только кормить их живыми людьми, как скот. Так тёмная энергия рассеивается быстрее, да и способ самый простой.       — Но для чего нужна была такая спешка? — настаивал Се Лянь.       Хуа Чэн бросил взгляд в сторону двери, за которой осталась Бань Юэ.       — Возможно, он хотел сократить страдания малышки Бань Юэ вместе с количеством повешений.       Помолчав секунду, Се Лянь спросил, и в его голосе звучала горечь:       — Но что насчёт простых смертных?       Хуа Чэн бесстрастно ответил, глядя прямо на него:       — Он ведь небожитель. Для него жизни простых смертных — что жизни муравьёв, не более того. Пэй Су — типичный представитель высшего общества небожителей. Пока никто не разузнал об этом, для него убить несколько сотен людей было всё равно что раздавить несколько сотен букашек, разницы никакой.       Се Лянь глянул на него и вспомнил, как Сань Лан после прыжка в Яму Грешников в одно мгновение расправился со всеми воинами Баньюэ на дне. Сила, не знающая ограничений. Он отвернулся, чтобы скрыть смешанные чувства, и заметил:       — Силы двойника ограничиваются в любом случае? На мой взгляд, твой двойник очень даже силён.       Хуа Чэн же приподнял бровь, глядя на принца, и ответил с лёгкой улыбкой:       — Разумеется, они ограничены. Однако я нахожусь в своём истинном воплощении.       Се Лянь обернулся, и в его глазах мелькнуло изумление, смешанное с внезапной, жгучей догадкой.       — А? Это твоё истинное воплощение?       — Самое что ни на есть истинное, — подтвердил Хуа Чэн, и произнёс он это с таким выражением, будто тихо приглашал принца лично убедиться.       И Се Лянь, ведомый порывом чистейшего, необъяснимого любопытства, не успев осознать, что творит, протянул палец и коснулся щеки Хуа Чэна.       Принцу просто было интересно, какова на ощупь демоническая личина Князя Демонов ранга «непревзойдённый». Однако принц и не думал, что тело окажется быстрее мысли, вскинет руку и ткнёт юношу в лицо. Это просто не лезло ни в какие ворота. Циньюй подавила смешок над разворачивающейся перед ней сценой.       Посмотрев на свой палец, будто впервые его увидев, принц убрал руку и произнёс, стараясь звучать как можно более естественно:       — …Недурно.       Хуа Чэн наконец в голос расхохотался. Скрестив руки на груди, он наклонил голову и спросил:       — Что именно недурно? Этот облик показался тебе недурным?       Се Лянь, не кривя душой, ответил:       — Ага, очень даже ничего. Но…       — Но — что? — поддразнил Хуа Чэн.       Се Лянь уставился на его лицо, на знакомые и одновременно бесконечно чужие черты, и внимательно пригляделся. В конце концов, принц всё же решился спросить, и в его голосе прозвучала осторожная, почти детская надежда:       — Но… могу ли я взглянуть на твой истинный облик?       Хуа Чэн не ответил сразу. Он сел напротив принца, приняв ту же позу, что и на циновке раньше — расслабленную, но полную скрытой силы. В его тёмных глазах что-то мелькнуло — не раздражение, а нечто более сложное: тень старой боли, смешанной с насмешкой над самим собой.       И хотя все эти дни они довольно приятно проводили время вместе, это ещё не означало, что они уже достаточно близки для подобного. Не дожидаясь ответа, Се Лянь немедленно улыбнулся, пытаясь сгладить неловкость:       — Я это просто так сказал, не стоит принимать близко к сердцу.       Хуа Чэн закрыл глаза, помолчал немного, и, открыв их, ответил с той же лёгкой улыбкой, но теперь в ней читалась обещание:       — Как-нибудь потом покажусь тебе, если представится такая возможность.       Бай Циньюй наблюдала за этим молчанием, за этой мгновенной сменой атмосферы. Она видела, как прямой вопрос Се Ляня наткнулся на невидимую стену. И она поняла. Для такого, как Хуа Чэн, «истинный облик» — это не просто внешность. Это история, выжженная на самой душе.       И чтобы разрядить это натянутое молчание, чтобы перевести фокус — интуитивно, почти неосознанно — Се Лянь повернул голову к ней. Его взгляд был открытым, лишённым подозрительности, полным того же простодушного, но теперь слегка опасливого любопытства.       — Циньюй, — сказал он. — А ты? Этот облик… Он ведь тоже… не совсем истинный, да?       Бай Циньюй почувствовала, как уголки её губ сами собой приподнялись в лёгкой, откровенно игривой усмешке. Напряжение рассеялось, уступив место чему-то более лёгкому. Её тон изменился, в нём появились нотки лисьей таинственности.       — Ах, эта личина? — произнесла Циньюй, делая шаг вперёд, на границу света и тени. — Она лишь иллюзия. Удобная для путешествий, ничего более. Для лисицы, особенно столь… почтенного возраста, как я, иметь несколько обликов — дело обыденное, как смена платья. — Она бросила быстрый, значительный взгляд на Хуа Чэна. — Разве не так, Сань Лан?       Её ударение на этом имени было едва уловимым, но безошибочным намёком. Хуа Чэн лишь приподнял бровь в ответ, но в его глазах мелькнуло молчаливое одобрение её тактики.       Затем её янтарные глаза, полные внезапно вспыхнувшего азарта, вернулись к Се Ляню.       — А что, принц? Тебе захотелось увидеть и мою истинную суть? — спросила лиса, и в её голосе зазвучала опасная, сладковатая нотка. — Неужели и меня захочется… пощупать, как только что Хуа Чэна?       Се Лянь, явно не ожидавший такого прямого и дразнящего поворота, застыл на месте. Он почувствовал, как жар поднимается к его ушам. Он, веками уклонявшийся от любых попыток вовлечь его в игры с «чарами», будь то небожительницы или земные красавицы, стоял, словно ошпаренный, под этим откровенно игривым, оценивающим взглядом. Он потёр тыльной стороной ладони кончик носа, отводя глаза, но честность взяла верх, и он кивнул, с трудом выталкивая слова:       — Было бы… любопытно. Я имею в виду узнать, как ты выглядишь! Хотя, конечно, я… я полностью уважаю твоё право… оставаться… неузнанной. Да…       Он говорил, спотыкаясь, и каждое слово давалось ему с трудом. Его обычная, почти стальная неуязвимость перед женским вниманием дала трещину, разбитая о двойной напор — холодную откровенность Бай Циньюй и молчаливое, насмешливое наблюдение Хуа Чэна.       Бай Циньюй рассмеялась — коротко, серебристо, и этот звук был непривычен и пьянящ.       — О, какая трогательная деликатность! — воскликнула она, и её голос внезапно преобразился, налился тёплым, деловым мёдом, которым лиса вела переговоры в своём павильоне. — Для гостей, томящихся желанием узреть мою истинную форму в «Нежных Объятиях», я обычно назначаю цену… до самих небес. Но для тебя, принц…       Лисица сделала искусную паузу, дав словам повиснуть в воздухе. Её взгляд, игривый и оценивающий, скользнул с покрасневшего Се Ляня на невозмутимого Хуа Чэна и обратно.       — …я готова сделать исключение. Приведи-ка своего интересного друга в гости — так уж и быть, может, я и покажу. Одному тебе будет, пожалуй… скучновато.       Она произнесла это с лёгкостью, прекрасно зная, что Хуа Чэн и взглядом не удостоит её заведение. Именно эта уверенность позволяла ей бросать такие дразнящие обещания. А последняя фраза прозвучала с таким откровенным, бархатным намёком, что Се Лянь залился краской до самых корней волос. Он понял. Понял прекрасно, на какой род «заведения» Циньюй столь изящно намекнула.       — Я… — он закашлялся в кулак, отводя пылающий взгляд в сторону, к потолку, к стене — куда угодно, только не на них. — Благодарю за столь… исключительно любезное приглашение. Но, видишь ли, мой путь самосовершенствования, увы, строго исключает посещение заведений… подобного… рода.       Он сказал это с такой искренней, почти трогательной убеждённостью, что Бай Циньюй лишь фыркнула. Её игривость мгновенно сменилась лёгким, почти снисходительным презрением к его наивной чистоте. «Не будь он небожителем, такого неискушённого юношу было бы преступлением не соблазнить… и не развлечься как следует», — промелькнуло у неё в голове со странной, острой ясностью.       Вслух же она произнесла с холодной, разъяснительной интонацией:       — Ты слишком прямолинеен, принц. Мой павильон — не просто о плотских утехах. Это перекрёсток миров. Место, где текут подземные реки информации, где заключаются союзы, о которых не узнают даже на Верхних Небесах. Там вполне можно провести вечер, даже не приблизившись к нарушению вашего драгоценного «пути». Хотя… — она сделала паузу, подчеркивая колкость, — кто знает, что именно ты сочтёшь нарушением?       Затем её выражение смягчилось, став почти заговорщическим. Циньюй перевела взгляд на Хуа Чэна, а потом снова на Се Ляня, и её голос понизился.       — Но думаю, если наши дороги когда-нибудь вновь пересекутся… ты увидишь больше, чем это. — Она обвела рукой себя, свою одежду путницы. — А пока что… ты, принц, кажешься весьма жадным до чудес. Жаждешь узреть истинный облик аж двух столь… интересных существ сразу. Не каждый день встретишь такое любопытство. Мне даже нравится.       Эта фраза, брошенная с лёгкостью, задела что-то глубоко внутри самого Се Ляня. Он смотрел на неё, смущённый, заинтригованный и совершенно подавленный этой внезапной атакой на его устои. Его разум, обычно такой ясный, превратился в кашу из смущения, неловкости и странного, щемящего интереса. Чтобы спастись, чтобы вернуть хоть какую-то тень контроля, принц резко встал, сделав несколько беспорядочных шагов к двери, будто проверяя, закрыта ли она (хотя она была закрыта), и обернулся, выпалив первое, что пришло в голову:       — Да! То есть… вода! Надо бы… проверить, не забился ли родник за время нашего отсутствия. Или… ужин! Да, ужин! Я же обещал! Грибы! Надо найти грибы! В лесу! Сейчас же! Ночь, впрочем… ночное зрение… у меня неплохое…       Он бормотал, избегая смотреть ни на одного из них, его обычно спокойное лицо было раскрасневшимся, а жесты — суетливыми и лишёнными всякой координации. Принц, веками умевший сохранять ледяное спокойствие перед лицом любых опасностей и соблазнов, был полностью сбит с толку и разоружен всего лишь фразами какой-то лисы.       Циньюй лишь мелодично рассмеялась, но, видя, как принц готов броситься на поиски ночных грибов в полной темноте, сжалилась и прекратила его смущать.       — Думаю, для ужина уже поздно, — произнесла она, и её голос снова стал ровным, спокойным, лишённым дразнящих ноток. — Ты наверняка устал после такого путешествия. Может, стоит начать готовиться ко сну?       Се Лянь, всё ещё пылая от смущения, только облегчённо кивнул, слишком рад возможности выйти из тупика хоть таким образом.       Комната окончательно погрузилась в синеватый полумрак, прорезаемый бледными полосками лунного света, пробивавшимися сквозь щели в ставнях. Циновка была одна, неширокая. И Бай Циньюй, без тени смущения или вопроса, просто… устроилась. Она легла, не спрашивая разрешения, заняв своё пространство с кошачьей, безраздельной уверенностью.       Абсурдность ситуации не ускользнула ни от кого: падший бог, Князь Демонов и восьмихвостая ледяная лиса и все они лежат плечом к плечу на одной пыльной циновке в заброшенном монастыре. Хуа Чэн лишь закинул руки за голову, приняв вид полнейшего, почти вызывающего безразличия к любым условностям. Се Лянь, после мимолётного внутреннего колебания, последовал его примеру, укладываясь на спину и глядя в потолок, где древесные волокна переплетались в причудливые, ускользающие узоры.       Принц уставился в потолок, где в лунных лучах танцевала пыль, и в тишине, ставшей вдруг очень громкой от близости двух таких существ, спросил первое, что пришло в голову, лишь бы разорвать это странное, напряжённое молчание:       —… У вас в мире демонов, кажется, всё устроено так просто и свободно! И не нужно ни перед кем отчитываться о своих перемещениях?       Хуа Чэн не только заложил руки за голову, но и закинул ногу на ногу, поза его была воплощением расслабленной мощи.       — С чего я должен перед кем-то отчитываться? Я и есть самый главный над собой. К тому же у нас каждый действует по своему разумению, никто никого не контролирует.       Оказывается, мир демонов — это просто неорганизованное сборище неприкаянных душ и одичалых демонов. Се Лянь произнёс, и в его голосе звучало лёгкое удивление:       — Вот как? А я-то думал, что у вас всё как у Верхних Небес, полная централизация для вершения общих дел. Но если всё так, как ты сказал… тебе когда-нибудь приходилось встречаться с другими Князьями Демонов?       — Приходилось, — равнодушно отозвался Хуа Чэн из темноты.       Се Лянь, осознав, что беседа стала более спокойной заметно оживился. Его любопытство, вечный спутник, снова брало верх над усталостью.       — И Лазурного Демона, Ци Жуна, ты тоже видел?       Имя, как острый, отравленный осколок льда, вонзилось в тишину.       Бай Циньюй сделала едва заметное, но резкое движение. Она не вздрогнула всем телом — её плечи напряглись, втянувшись, а из горла вырвался короткий, шипящий выдох, похожий на предупреждающее рычание лисы, заслышавшей запах врага. Звук был тише шепота, но в нём была такая концентрированная, леденящая ненависть, что оба мужчины на циновке на мгновение замолчали, физически ощутив внезапный, резкий спад температуры в комнате. От её стороны потянуло морозным дыханием ледника.       Лисица не стала пояснять. Она не рассказывала им о тёмных слухах, о тошнотворном чувстве узнавания, о ярости, холодной и методичной, что изредка заставляла её обрушивать ледяной гнев на владения Лазурного Демона. Просто чтобы хоть как-то унять тлеющий в глубине души огонь.       Хуа Чэн медленно повернул голову в её сторону, оценивая ее реакцию. В лунном свете, падающем ему на лицо, его профиль был резким и холодным, как отточенный клинок.       — Ты про эту низкосортную, бесполезную дрянь? — произнёс он, и его голос был ровным, но в каждом слоге явственно читалось леденящее презрение, которое, казалось, ещё больше понизило температуру в комнате.       Се Лянь, смущённый и встревоженный реакцией Бай Циньюй, промолчал, давая ей пространство, которое она, впрочем, не использовала. Хуа Чэн же продолжил, будто ничего не заметив, кроме самого вопроса:       — Как-то… поздоровался с ним, да только он сбежал.       Шестое чувство подсказало Се Ляню, что под словом «поздоровался» наверняка имелось в виду не обмен любезностями или даже не дуэль, а нечто гораздо более… окончательное. И действительно, Хуа Чэн, вольготно потянувшись, добавил:       — Заодно, после той… встречи, и заполучил прозвище «Собирателя цветов под кровавым дождём».       — …       Так значит, разворошенное Хуа Чэном гнездо демона, о котором он как-то обмолвился, принадлежало именно Лазурному Демону Ци Жуну. И «поздороваться» означало устроить такую кровавую баню, что даже в мире демонов это стало легендой. Се Лянь мысленно покачал головой — вот уж действительно незаурядный способ завязать знакомство. Потерев подбородок, принц, стараясь говорить осторожно, продолжил:       — Между вами есть какие-то разногласия?       Хуа Чэн ответил просто, без эмоций:       — Есть.       — Какие же?       — Он мне не понравился.       Се Лянь, не зная даже, как на это реагировать, подумал: «Неужели ты и тридцати трём небожителям бросил вызов и сжёг их храмы лишь потому, что они тебе «не понравились»?» Вслух же, с лёгким вздохом, произнёс:       — Кое-кто из небожителей Верхних Небес говорит, что вкусы у Ци Жуна низкопробные, а ещё поговаривают, что все в мире демонов относятся к нему с откровенным презрением. Неужели это действительно так?       Хуа Чэн подтвердил, и в его голосе впервые прозвучало что-то вроде мрачного удовлетворения:       — Да. Даже Черновод его презирает.       Се Лянь насторожился:       — Черновод? Кто это? — и тут же сам вспомнил: — А, тот, кого называют «Хозяином Чёрных вод»? Тот, в чьих водах тонут лодки?       Хуа Чэн кивнул, тень в темноте:       — Именно. Его также зовут «Демон Чёрных вод Сюань».       Се Лянь вспомнил, что этот Демон чёрных вод Сюань — тоже «непревзойдённый», одна из вершин демонического мира. А Лазурный Демон Ци Жун — всего лишь «почти непревзойдённый», притянутый, видимо, для ровного счёта. С возрастающим интересом принц спросил:       — Ты… хорошо знаком с Демоном Сюанем?       Хуа Чэн лениво, почти с неохотой протянул:       — Почти не знаком. У меня вообще нет хороших знакомых в мире демонов. Я уже говорил.       И тут в разговор, сухим, отстранённым голосом, вступила Бай Циньюй. Она не шевельнулась и слова её выплывали из темноты, ядовито-сладкие и полные скрытых шипов.       — О, это ты говоришь после всех наших… попыток наладить деловые отношения? — Лиса сделала намеренную паузу, и в тишине явственно прозвучала её насмешка, направленная на него. — А я-то думала, мы уже почти что друзья. По крайней мере, в деликатном вопросе размещения одного павильона в твоём городе.       Лёгкий, почти неуловимый флирт снова скользнул в её словах, на этот раз направленный явно на Хуа Чэна, бросающий вызов его заявлению об одиночестве.       Хуа Чэн усмехнулся, коротко и беззвучно, всё так же глядя в потолок.       — Деловые отношения, Ледяная Госпожа, — это не знакомства. Это взаимовыгодный обмен ресурсами и информацией. Знакомство, дружба… это подразумевает нечто… личное. А у меня, как я уже не раз повторил, с этим категорически туго.       — Что, правда? — вмешался Се Лянь, всё ещё лежа на спине и глядя в темноту. В его голосе звучало неподдельное, почти детское удивление. — Я раньше думал, что у тебя, при твоём-то положении, должно быть множество подчинённых, приближённых… ну, знаешь, как при дворе.       — Подчинённые — есть, — парировал Хуа Чэн, и в его ровном голосе зазвучала лёгкая, высокомерная нотка. — В Призрачном Городе — порядок. Но это не знакомые. В мире демонов, да и за его пределами, никто не смеет говорить со мной как с равным или позволять себе фамильярность, не обладая статусом «непревзойдённый».       Его тон не был хвастовством. Это была простая, безрадостная констатация факта.       — Но кажется, я — исключение из правил, да, Хуа Чэн? — Его имя Циньюй произнесла с лёгким придыханием, и в её голосе снова зазвучала та опасная, сладкая игра. Се Лянь, лежащий между ними, почувствовал, как по его руке проскользило что-то невесомое и пушистое — призрачное, едва уловимое ощущение, будто кончик лисьего хвоста на миг коснулся его кожи. Оно исчезло так же внезапно, как появилось, оставив лишь сомнение — а было ли это вообще?       Хуа Чэн ответил с откровенной ехидцей:       — Тебя, такую лисицу, лучше держать на коротком поводке. А то мало ли, вздумает укусить.       — На поводке?! — В её голосе прозвучало настоящее возмущение. — Я не какая-то дворняга!       Хуа Чэн рассмеялся в темноте. А принц отметил про себя, что между этими двумя, пускай и нет близкой дружбы, существует какая-то хрупкая, неуловимая связь, сотканная из взаимного узнавания, вызовов и этой странной, почти дразнящей колкости. Затем он, мягко улыбнувшись в темноте, заметил:       — Знаешь, в каком-то смысле у вас в мире демонов даже проще. Всего несколько сильнейших на вершине, их по пальцам пересчитать. Совсем не так, как на Небесах. Всех небожителей Верхних Небес, всех этих генералов, повелителей стихий, хранителей и советников — и не упомнишь. А на Средних Небесах — и вовсе целое море тех, кто надеется вознестись, толпится, интригует…       — И правильно делаешь, что не запоминаешь, — отрезал Хуа Чэн, и в его голосе прозвучало знакомое презрение ко всей небесной бюрократии. — Было бы, что запоминать! Одно сплошное тщеславие да пустое церемонное жужжание. Только зря время тратить.       — Ха-ха, — слабо рассмеялся Се Лянь. — Но если не запоминать имена и титулы, можно кого-нибудь невзначай оскорбить, не так обратиться… Ты же знаешь, как они к этому относятся.       Хуа Чэн так и прыснул, и в этом смехе было больше пренебрежения, чем веселья:       — Если для кого-то даже такая ерунда, как обращение не по чину, считается оскорблением, то сразу ясно — личность это мелочная, пустая и совершенно никчёмная. Таких и запоминать не стоит.       Поболтав ещё немного о пустяках, Се Лянь почувствовал, как его разум, уставший от тяжёлых тем, снова возвращается к тому, что занимало его с самого начала этого странного вечера. К ней. К загадке, лежащей рядом с ним. Ему страсть как хотелось узнать больше.       — Знаешь, — начал он осторожно, обращаясь к тёмному силуэту Бай Циньюй, — я, кажется, за всю свою жизни… ни разу не встречал лисиц-оборотней. Во всяком случае, не встречал, зная, что это они.       Из темноты послышался её тихий, усмехающийся выдох.       — Встречал-встречал, принц. Просто не узнавал. — Её голос приобрёл лёгкие, игривые переливы, но в них чувствовалась и усталая мудрость. — Мы столь искусны в перевоплощениях, что отличить нас от человека на взгляд или даже на ощупь ци почти невозможно. Мы становимся тем, кого вы хотите видеть, или тем, кого меньше всего боитесь.Только если лиса сама хочет быть узнанной… лишь тогда мелькнёт на миг истина в глазах, дрогнет тень, не соответствующая облику. А чаще всего… — она сделала паузу, наполненную безмолвным признанием, — нам этого не нужно. Быть тенью, быть отражением — лучшая защита в мире, где всё яркое привлекает стрелы.       — И лучшая ловушка, — неожиданно вступил Хуа Чэн. Его голос был ровным, без эмоций, но в нём чувствовалась глубина понимания. — Удобная маска для тех, кто предпочитает наблюдать, а не действовать открыто. Или для тех, кому нужно подобраться поближе, не вызывая тревоги.       Бай Циньюй слегка повернула голову в его сторону. В полоске лунного света мелькнула бледная линия её щеки.       — А ты, Собиратель Цветов, предпочитаешь действовать открыто? В алом, что липнет к взгляду и кричит о присутствии аж с дальних краёв?       — Я предпочитаю, чтобы меня боялись достаточно, чтобы не мешали, — парировал Хуа Чэн. — А цвет… он просто нравится.       Се Лянь слушал этот обмен. Он вернулся к своему вопросу:       — Но если вас так сложно отличить… как тогда люди вообще узнали о вас? Как сложились… легенды, что ходят по миру, обрастая страшными подробностями?       Бай Циньюй снова обратилась к нему, и теперь в её голосе, сквозь лёгкую игривость, проступила горечь, давно превратившаяся в лёд.       — Люди называют нас демонами-искусителями, духами-лисами, лисьими демонами. Удобное название, которым легко прикрыться. Оно объясняет всё, чего они не понимают и потому боятся: нашу магию, нашу долгую жизнь, нашу способность принимать любой облик, наше… влияние. — Циньюй произнесла последнее слово с особым, ядовитым ударением. — Всё странное, неподконтрольное, непонятное — сваливается на нас. Мы становимся сюжетом для страшных сказок у костра, чтобы пугать детей, предостережением для слишком доверчивых юношей и девушек, ширмой, за которой прячут собственные пороки.       Лисица помолчала, и тишина наполнилась немым, древним упрёком.       — Они забывают, что мы были здесь раньше многих их богов. Что мы — дети самой земли и древнего духа, а не порождение какого-то хаоса или чьих-то амбиций. Мы — часть этого мира, его плоть и кость. Но страх и зависть… это очень сильные краски. Они переписывают любые истории под себя.       — Истории всегда переписывают победители, — спокойно констатировал Хуа Чэн. — Или те, у кого громче голос. Ваш народ не стал завоевывать небеса и не выстроил империю на костях. Вы выживали. А тех, кто просто выживает, редко воспевают в эпических поэмах. Их либо боятся, либо презирают.       — А иногда и то, и другое сразу, — сухо добавила Бай Циньюй.       Се Лянь слушал, затаив дыхание. Это был другой голос Циньюй — не хозяйки Павильона, а кого-то древнего, усталого и бесконечно одинокого в своём роде. Он рискнул задать следующий вопрос, боясь разрушить эту хрупкую откровенность, но не в силах остановить жажду понимания:       — А что… что происходит с лисицей после смерти? — спросил принц, и его голос прозвучал тише. — Становятся ли они… демонами, призраками? Как те, о которых мы только что говорили?       Ответ пришёл не сразу. Бай Циньюй лежала неподвижно, и казалось, она либо заснула, либо ушла глубоко в себя, в те воспоминания, что не предназначены для чужих ушей. Хуа Чэн тоже не торопился, давая ей время.       — После смерти, — наконец произнесла она, и её голос стал ещё тише, почти бестелесным шёпотом, плывущим из темноты, словно отголосок далёкого эха, — лисица-оборотень редко становится демоном в вашем, привычном понимании. Не становится призраком, застрявшим между мирами из-за обиды или невыполненного долга. Наша душа… она устроена иначе.       Она сделала паузу, собираясь с мыслями.       — Она стремится не к вечному, застывшему существованию в мире страданий или неутолённых желаний. Это… чуждая для нас форма. Чаще всего она просто… рассеивается. Возвращается в ци земли, в те самые древние, первозданные потоки магии, из которых мы когда-то возникли. Как река впадает в море. Без боли, без сожалений. Просто… завершение цикла.       — Если, конечно, — её голос дрогнул, став ещё более хрупким, — не оставляет после себя… особое ядро. Лисью жемчужину.       Она произнесла последние слова с особой, почти болезненной чёткостью, будто вытаскивая их из самой глубины своей сущности.       — Концентрированную память. Нерастраченную силу. Саму квинтэссенцию сущности. Не дух, не призрак… а скорее… семя. Которое может быть подхвачено, сохранено, использовано… — Циньюй запнулась, — …или потеряно навсегда в бурных потоках мира. Превратиться в пыль на ветру времени.       Циньюй не сказала, что ищет такую жемчужину. Но в тишине, последовавшей за её словами, это «несказанное» висело в воздухе, тяжёлое и значимое.       Се Лянь, лежа в темноте, чувствовал, как сердце его сжимается. Он вспомнил её слова, сказанные в другой раз, другим тоном. Он тихо повторил их, как эхо:       — Ты говорила, что жемчужину можно отдать кому-то важному. Чтобы не потерять его даже за гранью жизни.       В темноте он услышал её тихий, короткий выдох — не вздох, а скорее признание, вырвавшееся помимо воли.       — Да, — прошептала она, и в этом одном слове была вся горечь и вся надежда её рода. — Это высший акт доверия. И величайшая уязвимость.       — Но, — продолжил принц, цепляясь за память, — ты говорила, что её нужно извлечь добровольно. Иначе… останется шрам, который не заживёт.       — Верно, — голос Бай Циньюй приобрёл стальные нотки, будто лезвие, очищенное от ржавчины. — Насильственное извлечение жемчужины — это пытка, сравнимая с вырыванием души живьём. Лиса останется неполной, повреждённой, осквернённой. И шрам на самой сущности лисы… он никогда не затянется. Мы — существа недоверчивые по своей крови и опыту. Мы видели слишком много алчности, маскирующейся под любовь, и предательства, прикрытых клятвами. Потому… почти никому своих жемчужин не отдаём. Даже когда лисы заключают брак, есть древний, почти забытый ритуал обмена жемчужинами… но, насколько я помню, он давно уже утратил свой истинный смысл. Обратился в пустую формальность, а то и в ловушку. Из-за других, что охотятся на собратьев в погоне за силой, поглощая чужие жемчужины, больше никто так просто не раскрывает свою суть, даже ради брачных уз.       Тишина снова воцарилась в комнате, но теперь она была иной — наполненной этим откровением, таким личным, таким сокровенным, что казалось, само пространство между тремя сблизилось, стало теснее, пронизанным нитями незримого доверия.       — А что происходит с тем, кто… получает такую жемчужину? — осторожно, почти благоговейно спросил Се Лянь. Его ум, веками изучавший чужие культуры и обычаи, жаждал понять механизм этой величайшей связи.       Из темноты донёсся лёгкий, почти неуловимый звук — будто Бай Циньюй покачала головой.       — Ишь ты какой любопытный, принц, — произнесла она, и в её голосе снова появилась та самая, лёгкая, игривая насмешка, будто она накидывала лёгкую шаль на обнажённую душу. — Всё тебе расскажи, да? Открывай все тайны моего рода по первому требованию?       Но за этой насмешкой не было отказа. Было что-то иное — усталое позволение, данное тому, кто уже заслужил право задавать такие вопросы. Принц уже было хотел извиниться за свое любопытство, но Циньюй его опередила:       — Ладно уж, — она сдалась, и её тон стал ровным, повествовательным, лишённым былой язвительности. — Тот, кому отдают жемчужину… получает связь. Потому что жемчужина связывает. Не на время, не на одну жизнь. Навсегда. Пусть даже тела обратятся в прах, а имена сотрутся из летописей. Тот, кому она отдана… — лиса сделала паузу, и в этой тишине была странная, ироничная горечь, — …никогда не будет одинок в потоке забвения. Его дух, его отпечаток… всегда можно будет найти и вернуть. Если знать, как искать. Если… жемчужина сохранится.       Она не сказала «и если захочешь искать». Не сказала о бесконечных ночах, проведённых в тщетных попытках уловить знакомый след в хаосе миров. Не сказала, что иногда жемчужина может быть так хорошо спрятана или так сильно изменена, что даже та, кто её отдала, не сможет её узнать и не сможет найти того человека.       В комнате воцарилась глубокая тишина. Се Лянь не решался больше спрашивать, чувствуя, что коснулся чего-то не просто личного, а сакрального. Хуа Чэн лежал молча, но его молчание было внимательным, почти уважительным. Он, знавший цену потере и памяти, возможно, понимал в этих словах больше, чем показывал. И впервые увидел Ледяную Госпожу с другой, доселе незнакомой ему стороны.       Принц посмотрел на плотно закрытую дверь, за которой остался глиняный сосуд, и тихо произнёс:       — Бань Юэ, бедный ребёнок… не знаю, когда она сможет к нам вернуться.       Стоило ему подумать о её оглушительной фразе «Я стремилась помочь людям, попавшим в беду», как в его памяти замелькала вереница картин прошлого. Он с усилием подавил их, но тут услышал голос Хуа Чэна, ровный и спокойный в темноте:       — Фраза отличная.       Се Лянь вздрогнул:       — Что?       Хуа Чэн, не меняя положения, плавно, почти декламируя, повторил:       — Я стремлюсь помочь людям, попавшим в беду.       Се Ляня словно ударили повторно в то же самое место. Он сжался, перевернулся на другой бок, свернулся калачиком и закрыл лицо руками.       — …Сань Лааан, — простонал он сквозь пальцы, и в этом стоне было всё: и стыд, и усталость, и просьба о пощаде.       Хуа Чэн, кажется, придвинулся поближе. Его следующий вопрос прозвучал у принца за спиной с искренней, почти детской любознательностью:       — Хм? А что не так с этой фразой?       Он продолжал выспрашивать с непоколебимым упорством, и в конце концов Се Лянь сдался, не в силах ему противостоять. Повернувшись обратно, принц бросил с вызовом:       — Это было так наивно!       Хуа Чэн не сдавался:       — Что здесь такого? Если кто-то не побоялся замахнуться на целый мир — не важно, желая его спасти или уничтожить, — я искренне преклоняюсь перед этим человеком. Первое намного сложнее, чем второе, и потому я преклоняюсь даже вдвойне.       В этот момент с другой стороны Се Ляня, раздался голос Циньюй, тихий, но чёткий, как удар маленького ледяного молоточка:       — Сложнее, — произнесла Бай Циньюй. Она не смотрела на потолок, её пальцы перебирали серебряный колокольчик на поясе. — И опаснее. Спасти мир — значит взвалить на себя ответственность за каждую его трещину. Уничтожить — лишь развязать один узел, пусть и кровавый. Глупость, конечно. Но… — она сделала едва заметную паузу, — особая, редкая порода глупости.       Се Лянь в полнейшем смятении чувств покачал головой. Он лёг ровно на спину, закинув руки за голову, и уставился в потолок.       — Не побоявшись сказать, нужно было ещё и не побояться сделать, да к тому же доделать до конца, иначе нет смысла, — произнёс принц, и в его голосе звучала горечь опыта.       Закрыв глаза одной рукой, Се Лянь вздохнул глубоко, будто пытаясь выдохнуть вместе с воздухом тяжёлые мысли.       — Эх. Ну ладно, всё это уже не важно. Бань Юэ рассуждает довольно неплохо. Когда я был помладше, я ещё и не такие глупости говорил.       Хуа Чэн, повернувшись на бок и подперев голову рукой, с неподдельным интересом спросил:       — О? Какие ещё глупости? Расскажи, я хочу послушать.       — Да, принц, — поддержала его Бай Циньюй. Она тоже повернулась, опираясь на локоть. Её янтарные глаза в полумраке светились сдержанным любопытством. Тон её теперь был не ледяным, а заинтересованным, почти соучастническим. — Поделись. После истории о всех этих демонах, небожителях… лисах… — она слегка задержалась на последнем слове, — немного юношеского идеализма будет как глоток свежего воздуха. Или, возможно, как глоток слишком крепкого вина. В любом случае — освежит.       Поддавшись их общему настроению, погрузившись на пару мгновений в себя, Се Лянь начал с лёгкой, ностальгической улыбкой рассказывать:       — Много-много лет назад один человек сказал мне, что не может жить дальше, и спросил меня, ради чего ему стоит жить, какой смысл в его жизни.       Он посмотрел на Хуа Чэна, затем перевёл взгляд на тёмный потолок.       — Знаешь, что я ответил ему тогда?       Возможно, это был лишь обман зрения, но взгляд Хуа Чэна словно едва заметно сверкнул в темноте. Он тихо, как будто боясь спугнуть воспоминание, спросил:       — Что ты ответил?       Се Лянь улыбнулся, и в этой улыбке было что-то стыдливое и трогательное одновременно.       — Я сказал ему: если не знаешь, ради чего жить, живи хотя бы ради меня. Если не можешь найти смысла в жизни, тогда пока что сделай меня смыслом своей жизни, опорой, которая будет помогать тебе жить дальше. Ха-ха-ха…       Вспоминая и говоря об этом, Се Лянь вдруг не удержался от смешка, в котором звучало и смущение, и недоумение перед собственным прошлым «я». Покачав головой, он добавил:       — Я до сих пор не могу понять, о чём я вообще думал в тот момент? Откуда во мне, сопляке, взялась такая чудовищная наглость — высказать пожелание стать чьим-то смыслом жизни?       И тут, среди смущённого смеха принца, раздался другой звук. Резкий, сухой, почти что щелчок. Бай Циньюй замерла. Её пальцы, только что игравшие с колокольчиком, непроизвольно впились в тонкую ткань своего платья, сминая её. В её памяти, как внезапная вспышка молнии в ясном небе, пронесся образ: тёмные, непослушные волосы, смущённая, но светящаяся изнутри улыбка, тихий голос у теплого очага в дождливый день, рассказывающий о самой важной встрече в жизни. О Нём. О тех самых словах. «Он сказал… живи ради меня…»       Смесь эмоций захлестнула её с такой силой, что воздух вокруг неё буквально похолодел. Острая, пронзительная тоска по тому, чью душу она так и не смогла найти, и чёрная, липкая ярость. Не на принца. На бессилие. На судьбу, которая взяла её мальчишку и бросила в горнило чужих, возвышенных идеалов. На себя, потому что не уберегла, не настояла, не нашла.       Циньюй не проронила ни звука, но леденящая волна, исходящая от неё, была ощутима физически. Се Лянь замолчал, почувствовав внезапный холодок. Хуа Чэн бросил на неё быстрый, аналитический взгляд из-за спины принца — взгляд, который видел не просто реакцию, а целую историю за ней. Но он промолчал.       Бай Циньюй резко поднялась на локте и пристально, почти безжалостно уставилась на профиль Се Ляня, словно пыталась разглядеть в чертах его лица что-то неловимое. Потом она отдернулась, резко легла обратно, отмахнувшись от нахлынувших чувств жестом, полным раздражения и усталости.       — Очень… по-юношески, — выдохнула Циньюй наконец, и её голос прозвучал неестественно ровно, словно она с большим трудом контролировала каждую связку. — Сказать что-то подобное… кому-то. Очень смело. И очень глупо.       Се Лянь, казалось, наконец заметил её странную реакцию. Он нахмурился, но, не понимая причин, лишь продолжил, и его голос стал тише, серьёзнее:       — В самом деле, только будучи молодым, можно сказать что-то подобное. Тогда я правда считал, что мне всё подвластно, что я ничего не боюсь. Но если сейчас попросить меня повторить те слова, я не смогу даже рта открыть.       Он вздохнул, и вздох прозвучал как завершение целой эпохи.       — Не знаю, что потом стало с тем человеком. Быть смыслом чьей-то жизни — задача уже весьма нелёгкая. Что уж говорить о помощи всем людям, попавшим в беду.       В монастыре воцарилась долгая, тяжёлая тишина. Трое лежащих на одной циновке существ были погружены в собственные мысли, отгороженные друг от друга, но странным образом связанные этой внезапно обнажённой болью и наивностью прошлого.       Спустя долгое время Хуа Чэн нарушил молчание, и его слова прозвучали с непривычной, почти философской отстранённостью:       — Что до помощи людям, попавшим в беду, совершенно не важно, преуспел ли ты в этом. Но говорить подобное в столь юном возрасте — весьма смело, и в то же время глупо.       — Да уж, — беззвучно согласился Се Лянь.       — Хоть и глупо, а всё же смело, — добавил Хуа Чэн, и в этой фразе было странное, личное понимание.       Се Лянь медленно расплылся в улыбке, глядя в потолок.       — Я действительно очень тебе благодарен.       — Не стоит благодарности.       Они снова замолчали, каждый погружённый в свои думы, пока Бай Циньюй не произнесла, не открывая глаз:       — В мире, где выживают обязательства, признательность — самая дешёвая монета. Не разбрасывайтесь ею без нужды.       Её слова повисли в воздухе, холодные и бескомпромиссные, но в них не было злобы. Была лишь усталая констатация факта.       Через некоторое время Хуа Чэн снова заговорил, и его тон сменился на более лёгкий, почти задумчивый:       — К слову, Ваше Высочество наследный принц, мы с тобой знакомы всего несколько дней, а ты уже так много всего мне поведал. И ты, Ледяная госпожа… раскрыла долю своих тайн. Разве не боишься так просто говорить об этом мне?       Вопрос повис в воздухе, обращённый к обоим. Се Лянь, лежавший на циновке, фыркнул.       Се Лянь фыркнул.       — А что здесь такого? Какая разница. Даже люди, знакомые несколько десятков лет, могут стать чужими всего в одно мгновение. Захотел поведать, вот и поведал. Это ведь просто случайная встреча, мы сошлись, а потом вновь расстанемся. Если так повелит судьба, мы встретимся снова, если же нет, то наши пути разойдутся. Говоря начистоту, любому пиршеству настает пора завершиться, к чему нам эти предрассудки.       Циньюй произнесла ровным голосом:       — То, что я сказала, по своей сути, не является тайной, способной потрясти миры. Любой, кто достаточно долго и целенаправленно искал бы информацию, рано или поздно наткнулся бы на слухи или легенды о жемчужина и о лисах. — Она сделала едва уловимую паузу, и в следующих словах прозвучала тонкая, острая как лезвие, но не угрожающая нотка: — Секреты быстро теряют цену. А память… ею можно распорядиться. Убрать лишнее. Подменить. Если придётся.       Её намёк был ясен как горный воздух. Она не угрожала, а просто обозначала границу. И в то же время это был странный знак доверия, ведь она вообще заговорила об этом.       Хуа Чэн едва слышно усмехнулся, приняв её слова как должное.       — Предположим, — произнёс вдруг демон, и звук этот был полон скрытых смыслов.       Се Лянь повернулся к нему:       — Предположим — что?       Хуа Чэн не смотрел на него. Его профиль в полутьме казался необычайно чётким и прекрасным.       — Я не красив.       — А? — не понял Се Лянь.       Хуа Чэн слегка повернулся, и его взгляд в темноте был нечитаем.       — Предположим, что в первоначальном образе я не красив. Ты всё равно захочешь взглянуть на меня?       Се Лянь удивлённо замер. Вопрос показался ему одновременно нелепым и неожиданно уязвимым.       — Серьёзно? Но мне почему-то кажется, пусть и без какой-либо на то причины, что твой первоначальный образ не может выглядеть слишком некрасивым.       — А вот и не обязательно, — парировал Хуа Чэн, и в его тоне снова зазвучала та самая смесь лукавства и искренности. — Что если у меня синяя морда, изо рта торчат клыки, все черты лица перепутаны местами? Что если я уродлив как ракшас и свиреп как якша? Как ты себя поведёшь?       С другой стороны циновки раздался тихий, сдержанный смешок. Бай Циньюй, кажется, не смогла сдержаться.       — Боишься спугнуть его, Князь? — спросила она, и в её голосе снова появилась знакомая, холодная игривость. — Или проверяешь, насколько его принятие простирается дальше красивой, удобной оболочки? В конце концов, внешность — это лишь ещё одна маска. Самая первая и самая обманчивая.       Се Лянь кивнул, больше самому себе, и полностью сосредоточился на Хуа Чэне. Вопрос больше не казался забавным. В нём сквозила глубокая, давно зарубцевавшаяся, но всё ещё живая рана.       — Ну, как… — протянул Се Лянь, подбирая слова. Затем он произнёс самым мягким, тёплым и искренним тоном, на который только был способен: — Если честно, я хочу увидеть твой первоначальный образ только потому… видишь ли, мы уже в таких отношениях…       — Хм? — переспросил Хуа Чэн, и в его голосе прозвучала опасная, заинтересованная нотка. — В таких — это в каких?       — …Мы ведь теперь, можно сказать, друзья, не так ли? — сказал Се Лянь, и в его словах не было ни тени сомнения. — Так вот, если уж мы друзья, разумеется, нужно быть откровенными друг с другом. Поэтому я и сказал, что хотел бы увидеть твоё истинное лицо. Разве это имеет какое-то отношение к тому, красив ли ты в изначальном облике? Ты спросил, как я себя поведу, так вот — конечно, никак. Будь спокоен, главное, что это твой настоящий образ, я в любом случае точно… Чего ты смеешься? Я говорю абсолютно серьёзно!       Договаривая последние фразы, Се Лянь ощутил, что плечо Хуа Чэна рядом с ним слегка дрожит. Сначала он подумал, что растрогал его до слёз, но почти сразу же раздался едва слышный, сдавленный смешок. Се Лянь расстроенно толкнул его.       — Сань Лан… ну почему это кажется тебе настолько смешным? Неужели мои слова в чём-то неверны?       Хуа Чэн мгновенно замер, развернулся к нему, и в темноте его глаза, казалось, светились.       — Нет, ты всё верно сказал, — произнёс он, и голос его был на удивление ровным.       — Ты совершенно не искренен… — вздохнул Се Лянь.       — Я клянусь, — возразил Хуа Чэн, и в этих двух словах внезапно прозвучала абсолютная, металлическая правда, — на целом свете ты не найдёшь никого более искреннего, чем я.       Бай Циньюй выдохнула снова, но на этот раз её вздох был задумчивым, почти признательным. Она смотрела на эту сцену, и что-то в её сердце, застывшем веками, дрогнуло. Странная, простая искренность между ними… это было нечто особенное. Не расчёт, не игра, не попытка манипуляции. Что-то редкое и хрупкое.       Се Лянь решил положить конец разговору. Он перевернулся на другой бок, спиной к Хуа Чэну.       — Ну ладно, давай спать. Засыпай как положено, без разговоров.       Хуа Чэн ещё немного тихонько посмеялся про себя, затем сказал:       — В следующий раз.       Принц уже твёрдо решил заснуть, но не смог удержаться:       — Что будет в следующий раз?              Тишина за его спиной была наполненной, живой. Потом он услышал шёпот, такой тихий, что его едва можно было разобрать, но каждое слово отпечаталось в сознании с кристальной ясностью:       — Когда мы встретимся в следующий раз, я предстану перед тобой в первоначальном образе.       — «В следующий раз»… Интригующее обещание. А знаете, господин Сань Лан, теперь и мне стало любопытно. «Собиратель цветов под кровавым дождём» в своём истинном обличье… Должно быть, это зрелище, достойное того, чтобы его увидеть. Надеюсь, я тоже окажусь поблизости, когда вы решите… явить миру свой настоящий лик.       Тишина, последовавшая за её словами, была уже иной. Не неловкой, не напряжённой. Она была наполнена тихим, обоюдным признанием. Признанием того, что их странная троица, случайно собравшаяся в этой убогой хижине, перешагнула какую-то невидимую грань. От подозрительных попутчиков — к чему-то, что могло бы, при должном стечении звёзд и искренности, стать чем-то большим. Чем-то вроде союза. Чем-то вроде… начала пути, который они, возможно, будут делить дальше.       Бай Циньюй лежала неподвижно, следя за игрой лунных зайцев на почерневших балках потолка. Серебристый свет, пробивавшийся сквозь щели в кровле, ложился холодными полосами на её лицо, не согревая. Воздух в монастыре был наполнен тишиной, но не покоем. В нём висели невысказанные слова, неразрешённые вопросы, тяжёлая ткань только что пережитого.       — Ваше Высочество…       Голос её, низкий и мелодичный, прозвучал так тихо, что слился с шелестом ночного ветра за стенами. Се Лянь, уже почти сомкнувший веки от изнеможения, медленно открыл глаза. Он повернул голову в её сторону. В темноте он видел лишь смутный силуэт, очерченный лунным светом, и два узких янтарных серпа, пристально на него смотрящих. В них не было привычного льда или расчёта. Было нечто неуловимое, уязвимое.       — …А я для тебя кто?       Циньюй задала вопрос так, будто слова были тонкими осколками льда, которые она с трудом выдавила из себя. В них не было вызова или привычной ей иронии. Было странное, почти детское любопытство, спрятанное под толщей векового отчуждения. «Тоже друг?» — недоговорённое окончание висело в воздухе, ранящее в своей обнажённости.       Се Лянь замер. Вопрос застал его врасплох, пронзив усталость острее любого клинка. Он чувствовал на себе не только её пристальный взгляд, но и молчаливое, незримое внимание Хуа Чэна, лежащего за его спиной. То внимание, которое всегда было там, бдительное и всевидящее. В его памяти, очищенной этой тишиной, всплыли картины последних дней: не её маска робкой путницы, а истинные вспышки — её проницательность, безмолвная и эффективная помощь в поиске чистой травы, сброшенная личина и обнажённая сила, когда она спасла одного торговца, эта странная, колющая игривость, смешанная с внезапными проблесками непонятной боли. Она была живой загадкой, существом опасным и непостижимо прекрасным, как сам смертоносный, сияющий лёд её родных пиков.       — Да, — наконец произнес принц. Его голос звучал в темноте мягко, уверенно и искренне. — Я считаю, что да. После всего, что мы прошли вместе… Я думаю, мы можем считать друг друга друзьями.       Он улыбнулся в темноте, желая сгладить внезапную серьёзность, обернуть свои слова в тепло, которое всегда было его щитом и его оружием.       — По крайней мере, я бы очень хотел этого.       И что-то внутри неё — то самое, что веками было сковано абсолютным холодом, защитной оболочкой вокруг раскалённого когда-то ядра, — содрогнулось. Не сильно. Не явно. Но этого было достаточно.       «Друг».       Слово ударило в самую сердцевину с тихой, оглушительной силой. Оно эхом отозвалось в пустоте, которую она давно перестала замечать. Всплыли образы: почтительные поклоны слуг в Павильоне «Нежные Объятия», подобострастные улыбки торговцев из Снежного Города, отстранённое почтение духов, преданность её двух лисов. Были союзники по необходимости. Были те, кто желал её тела или её власти. Но друг… Кто в последний раз смотрел на неё не как на восьмихвостую Хозяйку, не как на опасный артефакт или потенциальную выгоду, а просто как на… кого-то, с кем можно пройти через раскрывающие многие тайны путешествия и после этого делить одну циновку и неловкие шутки? Кто видел не только лёд в её взгляде, но и любопытство за ним? Никто. Никто и никогда. И страннее всего было то, что она ему поверила. В его голосе не было лжи. Была та самая, обескураживающая, неудобная честность, против которой её цинизм оказался бессилен.       — Рада это слышать, — произнесла Циньюй, и её голос вновь обрёл привычную, безупречную гладкость отточенную за столетия переговоров. В нём не дрогнуло ни одной струны, не прозвучало ни капли той внутренней бури. Только лёгкая, дежурная любезность, как если бы он предложил ей очередную чашку чая. — Дружба — ценный дар. Особенно в таких… неожиданных местах.       Она повернулась на бок, спиной к ним обоим, закрываясь от их взглядов — и от собственной внезапной уязвимости. Разговор был закончен. В темноте, куда не достигал лунный свет, её лицо исказила беззвучная гримаса. Не злобы. Не боли даже. А той самой, предательской и горькой пустоты, которая вдруг стала видна в свете его простых слов.       Пустота, которую не могли затмить ни власть, ни уважение. Горькая ирония заключалась в том, что в его глазах она, возможно, действительно была «другом». Но принц даже не подозревал, какую пропасть между ними — между его простым миром «друзей» и её сложным миром вечных расчётов и одиночества — его собственная, чистая вера только что обнажила.       И пока Се Лянь, удовлетворённый своей честностью и убаюканный усталостью, позволил сну мягко увлечь себя в забытье, а Хуа Чэн продолжал лежать безмолвно, Бай Циньюй смотрела в глухую стену.       Но где-то далеко, где покоилась замороженная лисья жемчужина — кристаллизованная память, связь, боль и надежда, — произошло нечто. Лёд, уже давно давший трещины от странных снов и необъяснимых ощущений в пустыне, отошёл ещё сильнее. Отступил, обнажив под собой не холодную пустоту, а смутную, тёплую вибрацию — отзвук чужого, наивного, искреннего слова. Слово было смешным, неудобным, почти оскорбительным в своей простоте. И от этого оно жгло сильнее любого проклятия.       «Друг», — эхом прозвучало в тишине её сознания. И впервые за долгие-долгие годы это эхо не осталось безответным. Где-то в самых глубинах, под вековыми наслоениями льда, что-то слабо, почти неуловимо, откликнулось.