Ледяное сердце в глиняном сосуде

      Здание игорного дома можно было смело назвать необыкновенно внушительным. Колонны, крыша, стены — всё выкрашено в великолепный ярко-красный цвет, а у входа расстилался толстенный роскошный ковёр. Люди и демоны непрерывными потоками входили и выходили из дверей, голоса, раздающиеся изнутри, напоминали клокотание кипящего котла, атмосфера в здании царила чрезвычайно оживлённая.       В этой гуще, на верхнем ярусе галереи, опираясь на резные перила, стоял молодой мужчина в дорогих, но неброских тёмно-синих одеждах. На его лице была изящная полумаска из позолоченного дерева, изображавшая улыбающуюся лисью мордочку. Взгляд из-под маски, холодный и оценивающий, скользил по залу ниже. Это была ледяная проекция Бай Циньюй, её воля и сознание, заключённые в хрупкую, но совершенную оболочку изо льда и магии. Оригинал в это время невозмутимо пребывал в павильоне, сохраняя видимость полного спокойствия.       Её лисий нос, невероятно чуткий даже в этой форме, уловил в густой смеси человеческого пота, демонической серы и опьяняющих благовоний чёткие, чистые ноты небесной ауры. Трое. Принц. Повелитель Ветра. И… да, тот самый строптивый Бог Войны. Они скрыли свою природу, но для носа древней лисы такие уловки были детской забавой. Её взгляд легко нашёл в толпе белые одежды Се Ляня и ещё одного в белом — должно быть, Ши Цинсюаня. Третий, Лан Цяньцю, вероятно, ещё не прибыл. Его запах был свеж, а аура горела ярче, как будто он только что вошёл.       Внимание копии привлекла игра у центрального стола. Какой-то смертный, с лицом, искажённым жадностью и отчаянием, только что сделал свою ставку.       — Тогда я… я поставлю… поставлю десять лет жизни своей дочери!       Из-за алого полога, скрывавшего хозяина заведения, раздался короткий, низкий смешок. Затем голос, глухой и бархатистый, ласкающий слух, произнёс:       — Годится.       Бай Циньюй едва заметно наклонила голову. Такой тембр… Он отличался и от игривого «Сань Лана», и от того сдержанного облика, в котором Хуа Чэн являлся ей для переговоров. Этот голос обладал абсолютной, неоспоримой властью. Он пробуждал любопытство и вызывал опасное восхищение.       Девушка сладко проворковала:       — Чёт — поражение, нечет — победа. Раскроешь кости, и пути назад не будет. Прошу!       Игрок, сотрясаясь всем телом, вцепился в игральный стакан. В зале наступила напряжённая тишина, прерываемая лишь бешеным стуком костей. Наконец стакан с грохотом встал на стол. Мужчина, украдкой заглянув внутрь, вдруг завопил в безумной радости:       — Нечет! Нечет! Я выиграл! Ха-ха-ха-ха, победа моя!       Толпа заголосила, выражая то разочарование, то азартное одобрение. Девушка поздравила, но жадность смертного уже разгорелась с новой силой.       — Постой! Я хочу сыграть снова… Я хочу, чтобы мои деловые конкуренты, все до одного, скоропостижно скончались!       В зале пробежал возбуждённый шёпот. Девушка, смеясь, попыталась отговорить его, предложив что-то менее мрачное. Но человек с налитыми кровью глазами был непреклонен:       — Нет! Я хочу именно этого. Ставлю двадцать лет жизни дочери, и ещё… ещё ставлю её брачные узы!       «Жалкое насекомое, — холодно подумала Бай Циньюй, наблюдая сверху. — Сжигает в алчности последние искры человечности. Идеальное горючее для огней этого места».       Демоны вокруг заголосили, одобряя «лихого папашу». Игра началась снова. Мужчина тряс стакан, его судьба и судьба его дочери висели на волоске. И в тот миг, когда он уже готов был открыть результат, из толпы вырвалась стремительная тень.       Удар был сокрушительным. Чёрное дерево стакана разлетелось вдребезги вместе с костями в руке игрока. По столу прошла глубокая трещина. На полу катался в муках новоявленный «отец», а над ним стоял молодой человек с прямыми, гневно сведёнными бровями и глазами, горящими небесным огнём.       — Как можно быть столь жестокосердным! — гремел его голос, наполненный благородным негодованием. — Играешь — так играй на собственную жизнь! Ты не достоин быть мужчиной, не достоин быть отцом!       «Нашёлся», — мысленно констатировала Бай Циньюй. Её взгляд скользнул к другим белым пятнам в толпе — Се Лянь и Ши Цинсюань замерли, явно не зная, как реагировать.       Из-за полога раздался тот самый бархатный голос, на сей раз тронутый лёгкой, опасной усмешкой:       — Пришёл в мои чертоги беспорядки учинять? А ты не робкого десятка, как я посмотрю.       Лан Цяньцю, разъярённый «скверной» этого места, обрушивал на хозяина потоки праведного гнева. Демоны шикали и смеялись. А когда принц в пылу схватки швырнул огромный стол в сторону полога, Бай Циньюй увидела лишь небрежный взмах белой кисти из-за алой ткани. Стол полетел обратно с такой силой, что Лан Цяньцю, даже используя силу, едва удержал его, вены набухли на лбу.       «Он что, серьёзно? — с ледяным изумлением подумала она. — Неужели Небеса готовы к открытой войне с Хуа Чэном? Я всегда полагала, они обходят его десятой дорогой.»       Но Лан Цяньцю в последний момент одумался и подавил божественное сияние. Хуа Чэн, однако, отступать не собирался. Легкое движение пальцев — и наследного принца, словно марионетку, подбросило вверх и распластало под самым потолком зала.       По спине ледяной копии Бай Циньюй пробежал холодок, не имеющий отношения к её природе. «Вот оно. Абсолютная власть в пределах города. Он может запечатать любую силу. Не хотелось бы в такую ловушку попасть и лишиться своих "клыков"».       Над подвешенным Лан Цяньцю глумились, предлагая разыграть его «на съедение».       В этот момент одна из девушек у стола приблизилась к красному пологу, слегка склонилась, будто слушая приказания человека, сидящего за занавесью, кивнула, вновь выпрямилась и громко объявила:       — Прошу минуту тишины, Градоначальник говорит.       Стоило ей заявить, что градоначальник собирается что-то сказать, демоны тут же притихли, воцарилась звенящая тишина. Девушка произнесла:       — Градоначальник сказал, что желает изменить правила.       Демоны наперебой заговорили:       — Воля градоначальника — и есть главное правило!       — Как градоначальник велит, так и будет!       — Как желаете изменить правила?       Девушка произнесла:       — Градоначальник говорит, что сегодня у него прекрасное настроение, и он хочет сыграть с нами. Вы можете бросить ему вызов. Кто победит, тот забирает безделушку с потолка. Сварить его на пару, на воде, изжарить на сковороде или в масле, как лепёшку, или же вовсе замариновать — решать будет победитель.       Услышав об игре с самим градоначальником, демоны застыли в нерешительности. Видимо, Хуа Чэн действительно так редко участвовал в игре лично, а когда участвовал, неясно, как заканчивали те, кто проигрывал. Кое-кто посмелее нетерпеливо потирал руки, однако пока не решался вызваться первым. Лан Цяньцю всё это время висел под потолком, пытаясь вырваться. Раздался его гневный выкрик:       — Что значит — безделушку? Я вам не вещь! Кто позволил ставить меня на кон?       Множество женщин-демонов, услышав его громкое возмущение «я вам не вещь», тайком захихикали, неприкрыто глазея на Лан Цяньцю, облизывая губы кончиком кроваво-красного языка, будто желая поскорее разорвать его на кусочки и съесть. Беззвучно вздохнув, кто-то вышел вперёд и мягко произнёс:       — Если так, тогда… позвольте я попытаю счастья.       Услышав его слова, фигура за красным пологом на мгновение застыла, затем медленно поднялась.       Девушка у полога с улыбкой произнесла:              — Что ж, в таком случае прошу молодого господина выйти вперёд.       Люди и демоны в главном зале без приказаний освободили путь, позволяя храбрецу пройти сквозь толпу. Се Лянь направился к пологу. Девушка обеими руками протянула ему чёрный до блеска игральный стакан.       — Прошу, ваш ход.       Ко всем предыдущим игрокам она обращалась исключительно на «ты», при этом голос девушки звучал ровно, но без почтения. Теперь же она обратилась к принцу на «вы», и тон её сделался весьма учтивым. Се Лянь принял из рук девы игральный стакан из чёрного дерева, ответил «премного благодарен» и едва слышно кашлянул.       На верхнем ярусе, скрытый тенью колонны, мужчина в лисьей маске наблюдал за происходящим и ухмыльнулся.       Принц тряс кости довольно долго, затем наконец остановился. Бесчисленные пары глаз неотрывно следили за стаканом в его руках. Он уже собирался узнать итог, когда девушка у игрального стола произнесла:       — Постойте.       — Что?       — Градоначальник говорит, вы неправильно трясёте кости, не то положение.       «Правильное положение? — мысленно усмехнулась Бай Циньюй. — Как будто в азартных играх, которые он полностью контролирует, вообще существует что-то "правильное". Это просто предлог».       Се Лянь робко спросил:       — В таком случае осмелюсь спросить, какое положение будет считаться верным?       — Градоначальник говорит, вы можете подойти. Он согласен вас научить.       После её слов толпа демонов в игорном доме издала шипение, будто задыхаясь от нехватки воздуха. До Се Ляня донеслось бормотание, полное недоумения и страха. Девушка указала жестом на красный полог.       — Прошу.       Се Лянь, прижимая к груди стакан, подошёл вплотную к красной завесе. Газовая ткань едва заметно колыхалась. Спустя несколько мгновений из-за полога протянулась кисть руки и коснулась ладони Се Ляня, поддерживающей стакан снизу.       То была правая рука, изящная и бледная, с отчётливыми суставами. На среднем пальце повязана красная нить. На фоне блестящего чёрного дерева белизна кожи и алость нити казались поразительно яркими, почти вызывающими.       За пологом, в смутных очертаниях, угадывался силуэт мужчины. Вуальная ткань размывала черты, но можно было понять, что правый глаз скрывала повязка. Остальное лицо оставалось в тумане, но в осанке, в линии плеч чувствовалась та самая мощь и уверенность, однако немного отличная от всех знакомых Циньюй воплощений.       Проекция замерла, оперевшись на перила. Её лисий слух улавливал каждый шёпот, каждый вздох в зале, но взгляд был прикован к алой завесе. Интересно… — подумала она, когда рука Хуа Чэна коснулась ладони принца. Очень интересно.       Остальные люди и демоны в главном зале ничего не видели, поскольку принц заслонил им обзор. Также, разумеется, потому, что никто бы не посмел опрометчиво заглядывать куда не следует. Левый глаз Хуа Чэна пристально смотрел на Се Ляня, а принц так же пристально смотрел на него, захваченный этим взглядом настолько, что впал в лёгкое оцепенение. Они так и смотрели друг на друга, пока Хуа Чэн не заговорил первым.       — Хочешь сыграть на большее или на меньшее?       Его низкий голос приятно коснулся слуха, и лишь тогда Се Лянь пришёл в себя. Играть на большее или на меньшее — всё одно, разницы никакой, поэтому принц ответил:       — На большее.       Хуа Чэн произнёс:       — Хорошо. Вначале мой черёд.       Се Лянь в левой руке держал подставку для костей — дно игрального стакана, правой прижимая к ней сам стакан. Хуа Чэн, стоя напротив него, правой рукой поддерживая левую руку принца, легко встряхнул стакан. Затем снял с подставки. На ней лежали две игральные кости: на одной выпало шесть, на другой — пять.       Висящий у потолка Лан Цяньцю всё прекрасно видел, и когда результат оказался таким большим, он, не выдержав, округлил глаза и весьма потрясённо спросил:       — Как это вышло?!       Хуа Чэн мягко ослабил руку и обратился к Се Ляню:       — Вот так нужно трясти. Попробуй ты.       Се Лянь потряс стакан пару раз, повторяя увиденные движения. Но Хуа Чэн возразил:       — Неправильно.       Несмотря на то, что он упрекал Се Ляня в неверных действиях, голос его звучал крайне терпеливо, мягко и спокойно. Сказав это, Хуа Чэн снова поддержал руку Се Ляня снизу, затем протянул левую руку и накрыл ею стакан поверх ладони принца. Затем тихо произнёс:       — Вот так.       Таким образом, обе руки Се Ляня оказались накрыты ладонями Хуа Чэна.       На верхнем ярусе Бай Циньюй, скрытая полумраком и лисьей маской, чуть склонила голову набок. Её глаза, холодные и янтарные, с любопытством впились в эту сцену.       «Уж больно любопытное зрелище, — холодно отметила про себя Бай Циньюй. — Почти интимное. Ведь не существует правильного или неправильного способа трясти стаканчик. Хуа Чэн просто хочет взять его за руку? Он что, заигрывает с ним? Градоначальник, с ним поосторожнее, а то вон как в тот раз на ночь глядя чуть не сбежал, когда я всего лишь сказала пару дразнящих фраз. Смотри, чтобы он так же не улизнул, сгорая от смущения».       От прикосновения к коже веяло прохладой, словно от драгоценной яшмы. Великолепные серебряные наручи тонкой работы и вовсе отдавали льдом. Однако Хуа Чэн действовал крайне осторожно, не позволяя металлу наручей коснуться Се Ляня. Вместе с руками принца, руки Хуа Чэна неторопливо покачивали чёрный стакан. Один раз, два, три.              Тук-тук, тук-тук, тук-тук.       Две игральные кости перекатывались внутри стакана, ударялись друг о друга и издавали отчётливый стук. Всего-то небольшое движение руками, но и оно заставило ладони Се Ляня занеметь. После чего ощущение это поползло по запястьям, распространяясь всё дальше.       Стакан всё покачивался, покачивался… Когда же Се Лянь невзначай поднял взгляд на Хуа Чэна, то заметил, что тот совершенно не смотрит на стакан. Всё это время Хуа Чэн, приподняв уголки губ, неотрывно смотрел только на него. Се Лянь тоже не смог сдержать лёгкую улыбку. Но потом вспомнил, что вокруг ещё очень много зрителей, которые отовсюду наблюдают за ними, и моментально перестал улыбаться. Затем опустил голову и старательно попытался запомнить положение рук Хуа Чэна, с которым тот покачивал стакан. Принц спросил:       — Вот так?       Улыбка в уголках губ Хуа Чэна проявилась отчётливее.       — Да. Правильно, вот так.       Понаблюдав, как Се Лянь, полный надежды, несколько раз встряхнул стакан, Хуа Чэн спросил:       — Посмотришь, сколько выпало?       И Се Лянь открыл стакан. Увидев на подставке две белые игральные кости, показывающие две тройки.       Две тройки — результат уже поразительный и небывалый. Се Лянь, чьё сердце будто овеяло весенним ветерком, подумал: «Неужели я и впрямь выучился секретному умению?»       Однако, пусть даже результат превзошёл все ожидания, шесть всё же меньше одиннадцати. Поэтому принц, кашлянув, произнёс:       — Прошу прощения, я проиграл.       Хуа Чэн возразил:       — Не спеши, этот раз не считается. Пока что я тебя обучаю. Попробуй ещё.       «Не ведись, принц, — мысленно усмехнулась Бай Циньюй. — Настанет день, когда он взыщет за этот проигрыш…» Она невольно вспомнила, как много лет назад сама уличила Хуа Чэна в жульничестве, когда пришла в этот игорный дом по деловому вопросу. И до сих пор казалось странным, что он никак не припомнил ей тот раз. Хотя было и так ясно: играть с таким, как он, себе дороже. Он может выбросить любое число, какое захочет.       Услышав слова Хуа Чэна, даже Лан Цяньцю и Ши Цинсюань разинули рты от удивления, не говоря уже о всех остальных присутствующих в зале. Послышались шепотки:       — Что градоначальник имеет в виду? Я-то думал, он сейчас как следует проучит наглеца, а в итоге… он по-настоящему его обучает?!       — Разве можно не засчитать проигрыш?! Разве так играют в кости???       — Если этот бросок не в счёт, тогда который будет засчитан?       — Очевидно, градоначальник сегодня и впрямь пребывает в отличном настроении…       Хуа Чэн приподнял левую бровь, и девушка у игрального стола объявила:       — Прошу всех успокоиться.       В главном зале вновь моментально воцарилась тишина. Однако, несмотря на безмолвие, взгляды на принца стали более беззастенчивыми. Хуа Чэн усмехнулся, над ухом Се Ляня вновь прозвучал его мягкий приободряющий голос:       — Ещё раз?       Возможно, потому, что людей и демонов в игорном доме скопилось превеликое множество, Се Лянь ощутил, как щёки необъяснимо запылали. Принц ответил:       — Хорошо.       Стук-стук, стук-стук, он вновь пару раз встряхнул кости. Теперь, открыв стакан, он увидел две четвёрки.       Хуа Чэн спросил:       — Ну как, уже больше, не так ли?       И хотя всё это казалось Се Ляню немного странным, он всё же кивнул и ответил:       — Да… немного больше.       Хуа Чэн:       — У тебя отлично получается, продолжим.       Он предельно терпеливо и внимательно наставлял принца, но вокруг почему-то то и дело раздавались двусмысленные смешки. Судя по звукам, это хихикали демонессы. Се Лянь никак не мог понять, как же ему уловить правильное положение. Вначале он старательно изучал, как расположены руки Хуа Чэна, с какой скоростью они двигаются, теперь же просто позволял Хуа Чэну управлять своими действиями, хаотично тряся стакан. После нескольких потрясываний одна мысль в голове Се Ляня становилась всё навязчивее: «Неужели Сань Лан просто дурачит меня…»       «О, принц, — подумала Бай Циньюй с холодной усмешкой, — ты даже не представляешь, как забавно это выглядит со стороны. Тебя не просто дурачат, тебя обхаживают самым бесстыдным образом.»       Лан Цяньцю, который наблюдал за происходящим сверху, не сдержался от восклицания:       — Тебе… тебе лучше перестать трясти. Очевидно же, что он тебя обманывает, какое ещё правильное положение! Это просто жульничество!       Он крикнул так громко, что Ши Цинсюань вновь закрыл лицо ладонью.       Демоны внизу громко зашикали, в Лан Цяньцю полетел град из игральных костей вместе с бранью:       — Невежественный сопляк, закрой свой рот!       — Чего раскричался, тут все ждут самого интересного!       — Даочжан делает точно так, как научил его наш градоначальник, и результат с каждым броском всё больше, это чистая правда!       — Точно! Что бы ты понимал!       Лан Цяньцю гневно воскликнул:       — Вы… вы просто сборище лгунов… Эй!!!       Он внезапно замолчал и залился краской — дело в том, что несколько демонесс резко дёрнули его за болтающийся внизу пояс и загалдели:       — Довольно шуметь, дружочек! — звонко крикнула одна из них. — А если будешь снова нести вздор, сестрички стянут с тебя штанишки!       — Или скажем Госпоже Бай, что ты вёл себя с нами непочтительно и развязно распускал руки, а она — лисица гордая и не потерпит, чтобы к её девицам относились неподобающе. Тебе ведь ещё дорого твоё мужское достоинство?       Наверху, в тени, Бай Циньюй едва сдержала усмешку. «Ох уж эти демоницы. Любят направо и налево кичиться моим именем, будто я их личная покровительница от всех бед.» Она, конечно, защищала девушек своего Павильона от настоящих обид, но видела в этой угрозе очевидную, почти комичную ложь.       Лан Цяньцю никогда ещё не подвергался подобным угрозам, от ярости он не мог вымолвить ни одной связной фразы, лишь повторял:       — Вы… Вы!       Если бы толпа демонов избила его до полусмерти, он бы спокойно стерпел. Но что если они в самом деле стянут с него штаны? И что вообще за Госпожа Бай? Неописуемый позор для величественного Бога Войны, владеющего одной из сторон света! Потому Лан Цяньцю не проронил больше ни звука. Се Лянь поднял голову и, увидев, что тот изо всех сил таращится на него, ощутил желание и рассмеяться, и пожалеть беднягу. Поэтому принцу пришлось опустить взгляд и тихо сказать Хуа Чэну:       — Сань Лан…       Услышав это обращение, Хуа Чэн улыбнулся и ответил:       — Не обращай на него внимания. Продолжим.       — …       Се Ляню ничего не оставалось, как взять стакан и вновь потрясти. Как и ожидалось, на этот раз выпало две пятёрки.       Увидев результат, демоны возрадовались ещё больше и принялись наперебой дразнить Лан Цяньцю ещё более рьяно:       — Ты видел? С каждым разом всё больше!       А Се Лянь уже догадался, что Хуа Чэн просто решил с ним поиграть. Принц не знал, как реагировать на это, в душе понимая, что в действительности на свете не существует никакого правильного положения, а для такого человека как Се Лянь любое положение было заведомо проигрышным, так что лучше всего навсегда отказаться от идеи перекроить судьбу и сделаться удачливым. Он уже приготовился, совершенно отчаявшись, выбросить кости в последний раз, как вдруг Хуа Чэн произнёс:       — Подожди.       Се Лянь ощутил, как рука Хуа Чэна, накрывающая его ладонь, сжалась чуть сильнее, и немедля остановился.       — Что такое?       Хуа Чэн, то ли в шутку, то ли всерьёз, ответил:              — Гэгэ, ты, кажется, ещё не сказал, что будет, если я выиграю?       Это обращение прозвучало так естественно и в то же время так двусмысленно, что даже ледяное сердце копии Бай Циньюй сжалось от странного предчувствия. Она видела, как Ши Цинсюань и Лан Цяньцю застыли с невыразимыми лицами, как у демонов волосы встали дыбом. Сама же она медленно расплылась в хищной, понимающей улыбке под маской.       Честно говоря, получилось неловко. Переволновавшись, Се Лянь действительно совершенно не вспомнил о ставке.       — Ну… — В итоге оставалось только обратиться к владельцу игорного дома: — Какую вещь при мне ты считаешь достаточно ценной, чтобы принять её в качестве ставки?       Услышав вопрос, Хуа Чэн заулыбался. Затем произнёс:       — Мне всё равно. Ты что-нибудь с собой прихватил?       Се Лянь, поразмыслив, тихонько кашлянул и честно ответил:       — Я… в этот раз, выйдя за порог, взял с собой только недоеденную маньтоу.       Услышав ответ, Хуа Чэн прыснул со смеху. Он-то смеялся, а вот остальные смеяться не осмеливались, даже если хотели.       Отсмеявшись, Хуа Чэн кивнул.       — Идёт. Пусть будет маньтоу.       После этих слов не только толпа демонов, но и девушки, принимающие ставки за игральным столом, потрясённо застыли.       С открытия игорного дома здесь звучало бесчисленное множество самых невообразимых ставок. Кто ставил части тела, кто годы жизни, кто чувства, кто способности. Однако ни одна ставка не являлась столь же невероятной, как сегодняшняя: недоеденная маньтоу. Даже Лан Цяньцю не смог удержаться от растерянного высказывания:       — Что… что всё это значит? Ты хочешь сказать, что я… я стою лишь одной недоеденной маньтоу???       Демоны разразились хохотом, кто-то выкрикнул:       — Чем тебя маньтоу не устраивает? Легко отделался, так попридержи язык!       И наконец, решающий бросок. Руки, всё ещё соединённые, совершили последнее движение. Когда стакан открылся, внутри лежали две шестёрки.                    Хуа Чэн с совершенной, почти торжественной серьёзностью объявил:       — О, я проиграл.       Он признал поражение совершенно серьёзно, однако при этом в голосе его не звучало ни намёка на искренность. Демоны в зале затихли.       Совсем недавно кто-то спрашивал: «Если этот бросок не в счёт, тогда который будет засчитан?», теперь ответ стал ясен: засчитан будет лишь тот бросок, который приведёт игрока к победе.       Подобные уступки совершенно не укладывались в рамки разумного!       Однако никто так и не посмел высказаться против. Девушка взяла из рук Се Ляня чёрный стакан, подняла повыше и объявила:       — Примите поздравления, молодой господин. В этом раунде вы одержали победу.       «Чертов жулик Хуа Чэн!» — мысленно фыркнула Бай Циньюй, но в этом звуке не было злости, только невольное восхищение лисьей хитростью, которая могла бы сравниться с её собственной.       Остальные, проявляя уважение к проигравшему, рассыпались в восклицаниях:       — Градоначальник хоть и проиграл, а сделал это безупречно! Прекрасно!       — Градоначальник лично обучил победителя правильной позиции, он выиграл лишь потому, что градоначальник — отличный наставник!       — Да уж! Сегодня для меня открылся новый мир, я выучился правильному способу бросания костей! Выгоду от этого знания и за десяток лет не истратить!       Слушая, как радостно беснуется толпа, Се Лянь не сдержался от улыбки. Увидев, что принц улыбается, Хуа Чэн улыбнулся тоже, затем задёрнул красный полог. В этот момент Лан Цяньцю сверху воскликнул:       — Раз уж ты проиграл, теперь должен меня отпустить!       Хуа Чэн всё так же смотрел на Се Ляня, не переставая улыбаться. Он даже не взглянул наверх, лишь небрежно взмахнул рукой, и Лан Цяньцю тяжело ударился о пол, сверзившись с потолка. От громкого звука Се Лянь чуть поморщился. Ши Цинсюаню нельзя было выдать себя, поэтому он не мог броситься на помощь соратнику. Тогда Се Лянь развернулся, наклонился над упавшим, чтобы осмотреть его, и спросил:       — Вы в порядке?       Лан Цяньцю поднялся с пола, отряхнул одежду от пыли и ответил:       — В порядке. Благодарю. Он наверняка подозвал вас к себе, чтобы вы попались на уловку и проиграли. К счастью, вам удалось победить!       Размышляя о случившемся, принц услышал за спиной чистый приятный звон — «цзинь-цзинь», следом за которым по залу прошёл тихий вздох удивления. Се Лянь обернулся и увидел, что это Хуа Чэн наконец вышел из-за красного полога.       Это был мужчина в ослепительно красных одеждах, с чёрными, ниспадающими на плечи волосами. Несколько прядей с правой стороны были заплетены в тонкую косу, украшенную на конце красной коралловой бусиной. Серебряные наручи, серебряные цепочки на сапогах, серебряный пояс, и на нём — длинная, изящно изогнутая сабля. Всё в нём дышало демоническим изяществом, опасной красотой и абсолютной властью. Правый глаз скрывала повязка, но левый — ясный, пронзительный — был устремлён на Се Ляня с выражением, в котором смешались насмешка, нежность и что-то ещё, более глубокое.       Бай Циньюй, замершая на верхнем ярусе, невольно задержала взгляд на вышедшей фигуре дольше, чем позволяла осторожность. Ох… — мысль скользнула холодным ветерком. Что-то в его чертах было болезненно знакомым и одновременно бесконечно чужим. Истинный облик Князя Призраков, Собирателя цветов под кровавым дождём. Того, кто владел её жемчужиной. Того, кто был опаснее любого из Небес.       Она засмотрелась. И в этот миг Хуа Чэн, будто почувствовав чужой взгляд, резко вскинул голову и бросил быстрый, острый взгляд на верхний ярус — туда, где в тени стоял мужчина в синем с лисьей маской.       Бай Циньюй мгновенно отвела взгляд, сердце её ледяной копии пропустило удар. Слишком долго. Он почувствовал. Но Хуа Чэн, скользнув взглядом по фигуре, не увидел в ней ничего подозрительного — обычный посетитель, каких много, — и через мгновение вернул внимание к принцу.       Бай Циньюй перевела дыхание, которого у неё не было. И тут…       Её пронзило ощущение. Тонкое, едва уловимое, но абсолютно неоспоримое, как звон ледяного колокольчика.       Жемчужина.       Она была здесь. Не в сокровищнице, не в Доме Блаженства, не под сотней замков и защитных чар. Она была… на нём. В этот самый момент, когда он стоял, прислонившись к пологу, улыбаясь своему принцу, жемчужина — её суть, её сила, её уязвимость — находилась где-то на его теле, близко, почти касаясь его кожи.       Осознание пронзило её ледяным холодом. «Вот почему я не могла её почувствовать раньше. Он носит её с собой. Всегда. Дракон не расстаётся с сокровищем, даже если отвлечён падающей звездой.»       План рухнул в одно мгновение. Все расчёты на суматоху, на отвлечение внимания, на тихое проникновение в сокровищницу — всё это потеряло смысл. Жемчужина была не в сокровищнице. Она была при нём. Чтобы её забрать, нужно подобраться к самому Хуа Чэну. А подобраться к нему, когда он настороже, когда его город кишит небесными гостями, а его внимание и так разделено…       «Глупая, — мысленно выругала себя Бай Циньюй. — Ты искала там, где светло, а надо было смотреть туда, где темно и опасно.»       Но вместе с крушением плана пришло иное чувство — острое, почти азартное. Охота не отменялась. Она просто меняла правила. И добыча была прямо перед ней, в нескольких десятках шагов, в облике этого ослепительно прекрасного демона.        Се Лянь же тем временем, разумеется, прекрасно понимал, что же произошло на самом деле, поэтому беспомощно ответил:       — Только не смейся надо мной.       Хуа Чэн приподнял бровь.       — И не думал. Как можно?       Тем временем демоны в зале пришли в совершеннейший восторг. Будто кипящие воды горячего источника, они стали переговариваться, сгорая от волнения:       — По какому поводу градоначальник решил сегодня сменить образ?       — Я сейчас умру! Новый облик градоначальника столь прекрасен, что я готова умереть! Какая молодость, какая энергия!       — Куда тебе умирать, ты давно уже мёртвая, дуреха старая!       По всей видимости, поскольку ранее Хуа Чэн никогда не показывался на публике в истинном обличии, вместо этого непрерывно сменяя личины, даже обитатели Призрачного города не могли наверняка сказать, как же он выглядел на самом деле. Поэтому все решили, что и нынешний образ — лишь фальшивка. И только один Се Лянь и затаившаяся наверху Бай Циньюй в душе знали наверняка: перед ними предстал Собиратель цветов под кровавым дождём в своем истинном облике.       «Что ж, — подумала Бай Циньюй, медленно отступая в тень и растворяясь в ней, оставляя за собой лишь лёгкий холодок и опадающие на пол снежинки, — значит, план меняется. В сокровищницу мне больше незачем. Моя цель теперь там, где и самая большая опасность. И самый большой соблазн.»       Ледяная копия исчезла, чтобы вернуться к хозяйке и принести эту новость.

***

      Густые ароматы павильона вновь обволокли сознание, сменив шум игорного дома. Бай Циньюй открыла глаза. Перед ней был всё тот же столик из чёрного нефрита, хрустальная чаша с давно растаявшим льдом и кровавым следом ягоды. Тишина здесь была иной — густой, томной, обволакивающей, но для неё такой же пустой.       Циньюй сидела неподвижно, перебирая в памяти каждый миг, каждый оттенок голоса, каждый жест из только что увиденного. Истинный облик.       Полог в покои беззвучно дрогнул, пропустив внутрь высокую, гибкую тень. Лю Син вошёл, как всегда, с лёгкостью кошки, ступающей по снегу. Его рыжие волосы, собранные в небрежный хвост зеленой лентой, казались единственным источником тепла в этой прохладной комнате. Взгляд золотистых, чуть раскосых глаз сразу нашёл её, задержался на её лице, выискивая отголоски только что пережитого опыта.       Он подошёл и сел рядом с ней на шелковые подушки, его плечо почти касалось её плеча. Летящие одежды цвета молодой зелени разлетелись по кушетке. Не говоря ни слова, он взял её руку и своими пальцами, тёплыми и умелыми, начал разминать её холодные, будто пытаясь согреть лёд, который был её сутью.       — Всё видел? — спросила Бай Циньюй, не глядя на него. Её голос звучал отстранённо, будто она всё ещё частично оставалась там, в шумном зале.       — Достаточно, — тихо ответил Лю Син. Его голос был низким, немного хрипловатым, как бывает у тех, кто слишком много пел в прошлой жизни. — Принц выиграл. Его Высочество Войны унижен, но жив. А Градоначальник… показал новую грань. Ты рассеяла копию слишком быстро. Что-то увидела?       Она наконец повернула к нему лицо. В её глазах плавали обрывки образов: белая рука с красной нитью, насмешливый изгиб губ.       — Кажется, — произнесла Циньюй медленно, вдумчиво, — он носит её с собой. Жемчужину. Не прячет в потаенных покоях. Она на нём.       Пальцы Лю Сина на мгновение замерли на её запястье. Затем он мягко, но настойчиво повернул её лицо к себе. Его взгляд изучал её черты, читая в них то, что она не договаривала.       — Госпожа, — сказал он тихо, и в его голосе появилась лёгкая, ревнивая нотка, так знакомая им обоим. — Ты будто не здесь. Твои мысли всё ещё там, в том зале, следят за кем-то другим.       И прежде чем она успела ответить, он наклонился и коснулся её губ своими. Поцелуй был лёгким, нежным, но в нём был ясный посыл: Забудь о нём, пока я рядом.       Бай Циньюй не отстранилась. Её холодные губы слегка ответили на его тепло, приняв это молчаливое требование внимания. Когда он отстранился, она вздохнула, и в глазах появилась привычная, хитрая искорка.       — Кажется, я увидела его истинный облик, Лю Син.       Он приподнял бровь, не отпуская её руку, а другой рукой проводя пальцами по её шее, касаясь линии челюсти, будто отмечая свою территорию.       — Ох, — прошептал лис с наигранной, но оттого не менее ощутимой горечью. — Неужели он столь красив, что моя госпожа положила на него глаз? Я помню, ты всегда находила его… интригующим.       — Ты прекрасно знаешь, что такие как он — опасные, красивые, абсолютные в своей силе — всегда притягивают моё внимание, — согласилась Циньюй, и в её тоне прозвучала лёгкая насмешка над самой собой. Она позволила ему притянуть её ближе, её спина коснулась его груди. — Но это лишь внимание, мой лис. Не более того.       Она почувствовала, как его губы коснулись её виска, затем переместились к краешку уха. Его дыхание было тёплым.       — Но кажется, — продолжила Бай Циньюй, закрыв глаза, позволяя себе на мгновение раствориться в этой знакомой близости, в контрасте его тепла и её вечного холода, — у меня есть идея, как заставить его отдать мне жемчужину. Конечно, снова нужно ждать. Выждать нужный момент. Но это лучше, чем портить отношения с кем-то вроде него открытым конфликтом. Гораздо лучше.       Лю Син обнял её за талию, прижимая к себе. Его поцелуи теперь скользили по её шее, смешиваясь со словами.       — Ждать? — пробормотал он ей в кожу. — Мы и так ждём вечность. Что ещё за план, госпожа? Использовать принца? Его слабость к этому падшему божеству?       — Возможно, — таинственно протянула она, наклоняя голову, давая ему больший доступ. — Возможно, использовать саму эту… слабость. Или интерес. Личную привязанность. У Хуа Чэна появилось уязвимое место. А где уязвимость, там можно осторожно надавить. Так можно получить желаемое, не нажив врага.       Лисица повернула голову и на этот раз сама поймала его губы в поцелуе, более глубоком и продолжительном. Это был и ответ, и утешение, и обещание. В этом тёплом, пропитанном ароматами мире её Павильона, в объятиях того, кто знал все её тени и всё ещё выбирал оставаться рядом, сложные партии с Повелителями Призраков и небесными принцами казались почти абстрактными.       Когда они наконец разъединились, дыхание Лю Сина сбилось. Он прижал лоб к её плечу.       — Просто скажи, когда и куда, — прошептал он. — Я последую за тобой. Как всегда. Но пока… — он снова посмотрел на неё, и в его медовых глазах горел знакомый, тёплый огонь, — пока позволь мне завладеть всем твоим вниманием.       Бай Циньюй ответила улыбкой и провела холодными пальцами по его щеке.       Тёплое, интимное пространство между ними, пропитанное дыханием и тихими обещаниями, было грубо разорвано резкими, отрывистым шагами. Ткань полога взвилась под настойчивым напором входящего.       Лю Син, не отрываясь полностью от Бай Циньюй, испустил тихий, драматический стон, уткнувшись лицом в её шею.       — Каждый раз, — прошептал лис с преувеличенным разочарованием. — Каждый раз он появляется именно в такие моменты. Я буквально умоляю вселенную дать мне хотя бы один час наедине с госпожой, и тут же возникает Чёрный Страж.       Хэй Фэн даже бровью не повёл. Он сделал шаг вперёд. Его взгляд, тяжёлый и неодобрительный, скользнул по непринуждённой позе рыжего лиса.       — Я появляюсь ровно тогда, когда это необходимо, — отрезал он, и его голос звучал как скрежет льда по камню. — В отличие от некоторых, чьё «важное дело» обычно сводится к декламации любовных од и попыткам развлечь госпожу от скуки.       — Ой-ой, — Лю Син приподнялся, обнажая улыбку, полную игривого злорадства. — Кто-то сегодня особенно колюч. Или это просто ты хочешь, чтобы тебя тоже заметили? Чтобы госпожа посмотрела на тебя и сказала: «Ах, какой у меня хороший, серьёзный мальчик, всегда при деле»? Хочешь услужить? Признавайся.       Судорожное движение — едва заметный тик в углу глаза Хэй Фэна — было лучшей наградой для Лю Сина. Чёрный лис резко выпрямил спину, сжав свиток так, что костяшки пальцев побелели.       — Твои глупые домыслы, — прошипел он, — так же бесполезны, как твоя поэзия.       — Моя поэзия, дорогой друг, согревает сердца, — парировал Лю Син, небрежно поправляя собственный хвост. — А твоё брюзжание лишь портит настроение. Но, видимо, кому-то это нравится. У каждого свои странности.       Бай Циньюй, наблюдавшая за этой привычной перепалкой с лёгкой, утомлённой усмешкой в уголках губ, наконец подняла руку. Небольшой, но властный жест.       — Хэй Фэн, — произнесла она, и её голос, тихий и мелодичный, мгновенно приковал внимание обоих. Рыжий лис отполз на почтительное расстояние, но продолжал строить обиженные глаза. Чёрный — вытянулся в струнку. — Ты сказал, с важным делом. Я жду донесения, а не детских перепалок.       Оба лиса на мгновение переглянулись. В этом взгляде промелькнула целая история: общая преданность, тихое соперничество, и глубокая, невысказанная ярость ко всему миру, что когда-либо причиняло боль их госпоже.       Хэй Фэн кивнул, развернув свиток. Его лицо вновь стало маской холодной сосредоточенности.       — Следы, оставленные лисами Чёрного Пламени. Я докопался глубже. Их метки — не ловушки. В них нет скрытых чар на поимку или уничтожение. Они… Исследуют.       Лю Син перестал строить гримасы, его взгляд стал острым, аналитическим.       — Исследуют? Что?       — На резонанс определённого вида ледяной ци, — чётко ответил Хэй Фэн, его глаза встретились с янтарными очами Бай Циньюй. — Той самой, что записана в древних уцелевших свитках техники «Белого Инея», которые вы изучили ранее. Они ищут не просто белую лису, госпожа. Они ищут конкретную белую лису. Ту, чья внутренняя энергия будет резонировать с их метками. Они откуда-то знают, что такая… особа… может быть ещё жива.       В воздухе повисло тяжёлое молчание. Бай Циньюй медленно провела пальцами по рукаву своего платья, как будто ощупывая невидимую нить судьбы.       — И зачем им понадобилась именно такая? — тихо спросила она, хотя в глубине души уже начала выстраивать пугающие догадки.       Хэй Фэн слегка нахмурился, его чёрный хвост непроизвольно дёрнулся, выдавая внутреннее напряжение.       — Данные отрывочны. Их клан, судя по всему, столкнулся с… проблемой продолжения рода. Их собственная пламенная сущность слишком разрушительна, слишком нестабильна для рождения здорового потомства. Они ищут противоположность. Ледяное ядро, способное уравновесить огонь, стабилизировать его. Теоретически, потомство от такого союза…       — …обладало бы сдвоенными чертами обеих пород, — закончила за него Бай Циньюй, и в её голосе прозвучала ледяная, безжизненная пустота. Она откинулась на подушки, закрыв глаза. — Сила Чёрного Пламени и устойчивость Белого Инея. Гибрид невероятной мощи. И они решили, что я — подходящий сосуд для их экспериментов.       Слова повисли в воздухе, ядовитые и отвратительные. Лю Син зарычал, низко и по-звериному, в его медовых глазах вспыхнуло настоящее пламя ненависти. Хэй Фэн лишь сжал челюсти, но его хвост вздыбился, а мускулы на руках напряглись.       — Без жемчужины, — холодно, почти механически констатировала Бай Циньюй, открывая глаза, — для них я не представляю никакой ценности в этом плане. Без неё… я бесплодна. Просто пустая оболочка.       Лю Син и Хэй Фэн снова переглянулись. На этот раз в их взгляде не было ни соперничества, ни дразнящих намёков. Была лишь общая, гложущая боль и ярость. Они знали. Знали, как именно была вырвана жемчужина — не украдена, а вырвана ею самой, в акте отчаяния и самокалечащей воли, чтобы заплатить невыносимую цену. Знали, что даже если вернуть её обратно… шрамы на самой душе, на самой сути её плодовитости, могли оказаться неизлечимыми. Тело лисы-оборотня не прощает такого насилия над собственной сердцевиной.       «Хотя, — промелькнула у обоих одна и та же, почти кощунственная мысль, — теоретически, если бы это был… ну, очень могущественный партнёр. Скажем, девятихвостый… Шанс, малюсенький, но всё же…»       Они отбросили эти мысли, как еретические. Не сейчас.       — Так что пока, — Бай Циньюй выпрямилась и её фигура вновь обрела привычную, незыблемую холодную грацию, — их поиски тщетны. И они будут тщетны, пока жемчужина не в моих руках. А затем… — она поосмотрела на них, её улыбка была одновременно хищной и бесконечно усталой, — затем мы решим, стоит ли сделать вид, что они нашли то, что искали… только чтобы заманить их в свою собственную ловушку.       Хэй Фэн опустил голову в почтительном кивке.       — Как прикажете, госпожа. Мои соглядатаи уже следят за их шпионами у границ.       — Отлично, — сказала Бай Циньюй, и её взгляд смягчился, коснувшись каждого из них. — Ты хорошо поработал, Хэй Фэн.       Чёрный лис замер. Его прямой стан стал, если возможно, ещё прямее. И самое смешное, самое предательское — кончик его пушистого чёрного хвоста на долю секунды дёрнулся, совершив крошечное, неконтролируемое виляющее движение, прежде чем он силой воли прижал его к ноге.       Лю Син, конечно же, это заметил. Его обиженное выражение мгновенно сменилось сияющей, торжествующей усмешкой.       — О-о-о, — протянул он с сладкой ядовитостью. — Виляние хвостиком? Серьёзно? От одной похвалы? Ну надо же, наш суровый страж оказался просто щенком, жаждущим одобрения!       Хэй Фэн побагровел от ярости и унижения.       — Заткнись, пес! — вырвалось у него, и он сделал шаг к Лю Сину.       — Пёс? Я? — Лю Син приложил руку к сердцу с видом невинной жертвы. — Я же просто констатирую факт! Госпожа, вы видели? Он так старается быть хорошим…       — Достаточно, — Бай Циньюй произнесла это без повышения голоса, но оба замолчали мгновенно. В её тоне прозвучала усталая нежность. — Вы оба — мои хорошие мальчики. И сейчас мне нужны вы оба — один своим умом, другой своей силой. Так что сохраните энергию для врагов, а не тратьте её на выяснение, чей хвост виляет искреннее.       Лю Син фыркнул, но удовлетворённо притих. Хэй Фэн, всё ещё красный, но уже взявший себя в руки, мрачно кивнул.       Тишина в покоях вновь сгустилась, но теперь она была тяжёлой, насыщенной нерешенными проблемами. Мысли Бай Циньюй, подобно стае ледяных мух, кружились вокруг трёх главных угроз.       Жемчужина у Хуа Чэна. Теперь этот факт обрёл новое, парадоксальное измерение. Лисы Чёрного Пламени искали её не просто для мести или подчинения. Они видели в ней инструмент, лоно для выведения нового, смешанного рода. По сравнению с этим мерзким, почти физиологическим ужасом, тот факт, что её душа томится в руках самого опасного существа в трёх мирах, казался… почти приемлемым. Почти. Потому что Хуа Чэн, при всей своей непредсказуемости, был, по крайней мере, рациональным, расчётливым игроком. Его мотивы можно было анализировать, на его интересы можно было давить. С ним можно было вести переговоры, пусть и с позиции слабости.       Но были и другие мечи, занесённые над её головой. Ледяные духи горных вершин, что норовили прорваться сквозь древнюю печать. Сама вечная мерзлота — живая, дышащая, капризная сущность горы Сюэфэн, которая за последние дни продвинулась ещё на несколько цуней, пожирая подножья её владений. Это был медленный, неумолимый, голодный зверь, которого нельзя было задобрить или переиграть.       И над всем этим — призрак таинственного незнакомца, того, кто появился с предложением, указал на местонахождение жемчужины и исчез, оставив её томиться в долгом ожидании. Тень, которая была опаснее любой явной угрозы, потому что была неизвестностью.       Бай Циньюй чувствовала, как в её горле поднимается странный, истерический комок. Ей хотелось одновременно рассмеяться горьким, беззвучным смехом и разрыдаться от бессилия. Веками она выстраивала свою крепость изо льда и коварства, а теперь она оказалась в центре бури, где каждый вихрь был готов разорвать её на части. Ирония судьбы была столь изощрённой, что почти вызывала восхищение.       Именно в этот момент тихого, почти отчаянного созерцания абсурдности своего положения, Лю Син осторожно нарушил молчание. Он придвинулся ближе, его тепло вновь стало ощутимым контрастом на её прохладной коже.       — Знаешь, госпожа, — начал он, его голос приглушённый и на удивление лишённый привычной игривости, — часто одна голова, даже такая прекрасная и мудрая, как твоя, может упустить что-то в тумане мыслей. А две… — он сделал паузу, и его взгляд, полный тёплого, понимающего сочувствия, скользнул к неподвижной, как статуя, фигуре Хэй Фэна, — или даже три головы, могут увидеть то, что скрыто.       Последние слова он произнёс с лёгким, но совершенно очевидным игривым подтекстом, ясно намекая на их прерванную близость. В его тоне не было злобы, лишь лёгкая, самоироничная досада.       — Я, конечно, — продолжал Лю Син, теперь уже с притворным вздохом, — был ужасным эгоистом. Мечтал забрать тебя всю, целиком, для себя. Чтобы ничто, даже мысли об этих проклятых лисах или демоне в красном, не могло отвлечь твоё внимание. Но кто же знал, — Лю Син бросил красноречивый взгляд на Хэй Фэна, который теперь смотрел в стену с видом человека, терпеливо ждущего, когда закончится ненужный спектакль, — что наш верный страж вернётся с донесением столь… внезапно и пунктуально?       Хэй Фэн повернул голову. Его чёрные глаза, холодные и невыразительные, встретились с медовыми глазами Лю Сина. В них не было ни извинений, ни смущения, лишь немое, но красноречивое: «Я делал свою работу. В отличие от некоторых».       Бай Циньюй наблюдала за этим безмолвным диалогом, и странный комок в горле начал таять, сменяясь чем-то другим, скорее острым, живым осознанием их присутствия. Их двоих. Таких разных — один, как пламя, обжигающее и притягательное, другой, как тень, надёжная и неумолимая. Оба — её. Её оружие, её щит, её… отвлечение от всепоглощающего хаоса.       Она медленно протянула руки. Одну — к Лю Сину, касаясь его щеки. Другую — в сторону Хэй Фэна, призывая.       — Возможно, ты прав, мой лис, — сказала лисица тихо, и в её голосе снова появилась та самая, хитрая, живая нотка. — Одна голова хороша, а три — лучше. Особенно когда две из них так стараются быть полезными… каждый по-своему. Так что, — её янтарный взгляд обвёл обоих, в нём промелькнула тень былой, властной хозяйки, — поскольку наше… частное время было так бесцеремонно прервано делом государственной важности… может, вы оба теперь поможете своей госпоже подумать? Найти слабое звено в этой цепи угроз? Точку, где можно надавить.       Лю Син тут же прижался к её ладони, как довольный кот, его тёплые губы коснулись её холодных пальцев. Хэй Фэн, после секундного замешательства, сделал шаг вперёд и опустился на одно колено перед ложем, его поза была одновременно почтительной но в напряжённой линии плеч и желании мгновенно сорваться с места читалась готовность к действию. Его чёрный хвост лежал неподвижно на полу, но кончик его слегка подрагивал.       Хэй Фэн наклонился вперёд, и его губы коснулись её другой ладони. Это был жест преданности, почти что клятва. Лю Син, не желая оставаться в стороне, провёл губами по её запястью к внутренней стороне руки, оставляя за собой дорожку обжигающего тепла, контрастировавшего с её вечной прохладой.       Затем Лю Син притянул её лицо к себе, и его поцелуй был томным, сладким, полным обещаний и скрытого огня. Его язык скользнул по её губам, ища ответа. И она ответила — холодно, но отзывчиво, позволяя теплу его рта на миг растопить лёд на её устах.       А Хэй Фэн тем временем переместился, его цепкие, сильные пальцы впились в её бёдра сквозь тонкий шёлк, его губы нашли чувствительную кожу у основания её шеи, чуть ниже уха. Его поцелуи были не такими изящными, но более требовательными, прямыми. В них не было игры — лишь голодное, сосредоточенное желание. Бай Циньюй, зажатая между двумя источниками столь разного, но одинаково поглощающего тепла, на миг позволила себе забыть. Забыть о жемчужинах, о войнах, о леденящих угрозах. Её руки, всё ещё прохладные, цеплялись за Лю Сина.       Однако их вновь прервали.       Тихий, но настойчивый стук прозвучал как гром. Лю Син буквально зарычал — низко, по-звериному, в его глазах вспыхнула ярость, смешанная с горьким разочарованием. Хэй Фэн замер, и всё его тело напряглось, как у хищника, готового к прыжку. В его чёрных зрачках погасла всякая нежность, остался лишь холодный, убийственный свет.       Полог покачнулся, и раздался тихий голос служанки:       — Госпожа Бай Циньюй, — прошептала она, не смея войти. — Это… он снова. Посланник Убывающей Луны. Настаивает.       Служанка, запинаясь, передала слова:       — Градоначальник не терпит ожидания. Ваше присутствие требуется немедленно. Он сказал: «Дела с небесным гостем не отменяют других, более насущных».       Бай Циньюй медленно, с преувеличенной, ледяной грацией, отстранилась от обоих лисов и подняла взгляд. Внешне — ничего. Но внутри, в глубине янтарных зрачков, где хранилось пламя её истинной сущности, вспыхнула и мгновенно погасла искра яростного, леденящего возмущения. «Зачем? СЕЙЧАС? — пронеслось в её сознании с силой метели.       Разве не очевидно, что все его мысли, каждое устремление его чёрного сердца должны быть сейчас прикованы к НЕМУ? К этому падшему принцу, ради минутной встречи с которым он только что устроил посмешище из небесного генерала, превратил свой игорный дом в театр, демонстрируя власть, которая была не демонстрацией, а… личным призывом? В её уме всплыли воспоминания взгляд Хуа Чэна, полный того странного, личного интереса. Что может быть для него насущнее их долгожданного, ядовитого уединения?       Лю Син вскочил на ноги, его рыжие волосы рассыпались по плечам.       — Скажи ему, что госпожа занята! — выпалил он, забыв о всякой осторожности.       Хэй Фэн поднялся с колена, встав между дверью и ложем, его молчаливый вид был красноречивее любых слов: «Попробуй пройти».       Но Бай Циньюй уже взяла себя в руки. Она подняла руку, успокаивающим жестом остановив обоих.       — Насущных? — её собственный голос прозвучал в гробовой тишине комнаты. Он был ровен, отполирован, как поверхность ледника. Но в нём, в самом тембре, слышалось лёгкое, опасное шипение — звук трескающегося на морозе камня. — Я полагала, что взаимовыгодное партнёрство подразумевает и взаимное уважение к времени партнёра. Или градоначальник… передумал насчёт условий нашего диалога?       Циньюй бросила вызов, тонкий как ледяная игла. Но ответ пришёл не в словах.       В проёме возникла знакомая тень в чёрном. Посланник Убывающей Луны не двинулся с порога.       — Градоначальник велел передать, — проскрежетал голос из-под маски, и каждое слово было подобно гвоздю, вбиваемому в крышку гроба. — Речь идёт о предмете, что вы ищете. О том артефакте. Его природа… претерпела изменения. Он требует объяснений. И, возможно, согласен на обмен.       Тишина, наступившая после этих слов, была громче любого крика.       Для Бай Циньюй мир сузился до точки.       Лисья Жемчужина.       Для Хуа Чэна, который хранил этот артефакт как возможный ключ к тайне своей потерянной лисы, как залог или как инструмент будущего обмена, такие изменения — не случайность. Это был сигнал. Яркий, тревожный, необъяснимый. Или… ключ к разгадке, который он так долго искал. А лисица, заинтересованная этой жемчужиной, должна знать ответы на такие вопросы. Особенно если она хоть как-то связана с Лин Фэй…       Лю Син сжал кулаки, его рыжий хвост вздыбился. Хэй Фэн стоял, как каменное изваяние, но готовый в любой миг сорваться.       Бай Циньюй глубоко, почти неслышно вздохнула. Затем она поднялась, её движения были плавными, полными той самой смертельной грации, которая скрывала бурю внутри. Она подошла сначала к Лю Сину, положила холодные пальцы на его сжатый кулак, заставив его разжать пальцы.       — Всё будет хорошо, — сказала она тихо, только для него. Затем взглянула на Хэй Фэна, и в её взгляде была просьба и приказ одновременно: «Контролируй его. Контролируй себя».       Повернувшись к посланнику, Циньюй произнесла уже громко, её голос снова стал ровным и холодным, как зимнее озеро:       — Раз градоначальник столь настойчив и говорит о столь… интересных вещах, было бы крайне невежливо отказывать. Передайте, что я явлюсь. Но предупредите его — вопросы, которые он намерен задать… могут потребовать ответов, которые ему не понравятся. Ибо некоторые истины обжигают сильнее любого пламени, даже демонического.       Посланник склонил голову ровно настолько, чтобы это можно было счесть за кивок, и растворился в тени коридора.       Когда он ушел, в комнате снова остались только они трое. Но момент был безвозвратно утерян. Вместо тепла и близости в воздухе висело напряжение предстоящей битвы.

***

      Перед тем чтобы вновь явиться с посланием для лисицы, посланник Убывающей Луны привёл принца к Дому Блаженства. Когда Се Лянь поднял взгляд, он лишь тогда заметил, что их привели на берег огромного, тёмного озера. На поверхности резвились и играли в салки тусклые блуждающие огоньки. А у самой воды высилось великолепное, ослепительное здание, сверкавшее золотым и серебряным блеском.       И в Небесных чертогах, и в мире Демонов имелись весьма роскошные творения архитектуры. Однако если здания Небесных чертогов в своём великолепии излучали ауру величия и святости, то здесь это великолепие смешивалось с демоническим очарованием, создавая впечатление легкомысленного, опасного распутства. Даже от иероглифов «Дом Блаженства», написанных киноварью над входом, исходила плотная, сладковато-приторная демоническая аура.       Изнутри доносились звуки песнопений. Лёгкие, нежные, колышущиеся на ветру, будто несколько прелестниц во время весёлых забав подпевали и кружились в изящном танце.       Следуя за песней, Се Лянь медленно вошёл внутрь, приподнял тяжёлую завесу из нанизанных на шёлковые нити нефритовых и янтарных бусин, и в следующий миг его лицо овеяло тёплым дуновением густого, пряного аромата. Он слегка отвернулся, будто хотел уклониться от этого окутывающего, навязчивого запаха.       В главном зале расстилался толстый меховой ковёр из шкуры какого-то древнего монстра. Множество очаровательных девушек в лёгких, полупрозрачных одеждах в завлекающем танце ступали по нему босыми ногами, всей душой отдаваясь своему выступлению. Песнопения доносились именно от них.       Легко кружащиеся в танце тела напоминали бесчисленные заросли ядовитых цветов, расцветающих в глубокой ночи. Протанцевав мимо Се Ляня, некоторые из танцовщиц подмигнули принцу, будто дразня. Однако взгляд Се Ляня, пробежав по главному залу, сразу устремился вдаль, минуя танцующих. Он с первого взгляда увидел Хуа Чэна.       Там, на возвышении, располагалась широкая кушетка из чёрного нефрита, способная вместить десяток человек. Но сидел на ней лишь один Хуа Чэн. Перед ним в танце кружились очаровательные демонессы, Хуа Чэн же не удостаивал их даже взглядом, только, словно изнывая от скуки, смотрел перед собой, на небольшой, сверкающий золотом дворец-игрушку.       Дворец этот, при внимательном рассмотрении, напоминал строения Небесных чертогов. Он был выстроен из тончайших листков сусального золота. Таким же листком Хуа Чэн рассеянно поигрывал в руке. Замок из сусального золота. В эту игру Се Лянь часто играл в детстве, в императорском дворце Сяньлэ. В отрочестве принц по характеру отличался неугасаемым интересом к чему бы то ни было: если он сотворил что-то, то уже не захочет это разрушать. Поэтому, построив домик из золотых листков, он никому не позволял прикасаться к своему творению, жалея лишь о том, что нельзя залить его клейстером, тем самым сохранив навечно.       Теперь же, стоило принцу увидеть, как золотой дворец этаж за этажом вознёсся ввысь, и как дрожат, возвышаясь друг над другом, больше сотни золотых листков, в голову ему пришла мысль о чём-то неимоверно хрупком. Казалось, лёгкое дуновение ветерка — и конструкция развалится. Се Лянь, не в силах сдержаться, про себя взмолился: «Только не падай».       Кто бы мог подумать, что спустя мгновение Хуа Чэн, поглядев на дворец, вдруг ухмыльнётся, обнажив зубы, затем протянет руку и легко щёлкнет по самой верхушке.       И дворец с тихим, печальным шелестом рассыпался.       Листки сусального золота разлетелись по полу. Выражение лица Хуа Чэна, однако, после разрушения дворца, сделалось немного радостным. Это было похоже на то самое удовольствие, которое испытывает ребёнок, уничтожая хрупкое сооружение.       Он небрежно уронил листок золота, который держал в руке, и спрыгнул с кушетки. Танцовщицы моментально разошлись по двум сторонам главного зала, песни их стихли. Хуа Чэн, ступая прямо по сверкающим золотым лепесткам, направился ко входу и произнёс:       — Гэгэ, раз уж ты явился, почему не заходишь? Неужели, стоило нам разлучиться на несколько дней, и Сань Лан стал для тебя чужим?       Се Лянь опустил занавесь и ответил:       — Но ведь это Сань Лан первым сделал вид, что не знает меня, только что, в игорном доме.       Хуа Чэн уже оказался перед ним.       — Лан Цяньцю тоже был там. Если бы я не разыграл импровизированный спектакль, боюсь, ситуация принесла бы гэгэ неприятности.       Се Лянь подумал, что спектакль и впрямь вышел чересчур импровизированным. Вполне возможно, что Хуа Чэн сразу разглядел и Ши Цинсюаня. Се Лянь не стал отрицать.       — Сань Лан по-прежнему поражает широтой познаний.       Хуа Чэн улыбнулся.       — Само собой разумеется. Гэгэ, в этот раз ты пришёл специально, чтобы повидаться со мной?       — …       Говоря по совести, если бы Се Лянь знал, что Хуа Чэн здесь, он бы наверняка выдумал ложный предлог, чтобы его навестить. Но именно в этот раз так вышло, что предлог не был ложным.       Впрочем, Хуа Чэн не стал дожидаться его ответа, лишь с лёгкой улыбкой произнёс:       — Не важно, пришёл ли ты, чтобы встретиться со мной, или нет. Я в любом случае очень рад.       Его слова на миг сбили Се Ляня с толку. Принц не успел ответить, как вдруг услышал хихиканья танцовщиц. Хуа Чэн посмотрел на них искоса, и те, склонив головы, в мгновение ока покинули зал, оставив их одних в огромном, пышном, пустом теперь дворце.       — Гэгэ, пойдём, посидим, — сказал Хуа Чэн, поворачиваясь назад.       Се Лянь последовал за ним, глядя на его спину, на ниспадающие чёрные волосы, на ту самую красную нить на пальце. Затем с улыбкой спросил:       — Так это и есть твой настоящий облик?       Шаги Хуа Чэна на миг застыли. Плечи его будто на короткий миг напряглись. Ещё через мгновение он совершенно спокойно ответил, не оборачиваясь:       — Я же говорил. В следующую нашу встречу я предстану перед тобой в первоначальном образе.       Они оказались у нефритовой кушетки. Хуа Чэн сел, достал что-то из складок своего красного одеяния. Се Лянь сел рядом. В ладони Хуа Чэна лежала небольшая, переливающаяся жемчужина. Она светилась холодным, лунным светом с голубоватым отсветом, словно внутри неё был заключён крошечный осколок полярной ночи.       — Мы ждём ещё одного гостя, — произнёс Хуа Чэн, его палец водил по гладкой поверхности жемчужины. — У меня есть к нему кое-какие вопросы. И присутствие гэгэ, как свидетеля… очень важно.              Се Лянь с любопытством посмотрел на жемчужину.       — Это что?       — Лисья жемчужина, — честно ответил Хуа Чэн. — Сердцевина одной очень древней и очень хитрой особы.       Мысли Се Ляня мгновенно метнулись к Бай Циньюй, к её янтарным глазам и холодным улыбкам. Неловкость сковала его.       — И… мы ждем её… Циньюй? — тихо переспросил он.       — Да, — кивнул Хуа Чэн, и в его единственном глазу вспыхнула странная искра. — Такой любопытный артефакт. Раньше она выглядела как невзрачный камешек. Со временем она словно «таяла», менялась. А с недавних пор… стала выглядеть вот так. Сияющей. Интересно, не правда ли?       Принц молча кивнул. Ему казалось, что он уже видел что-то похожее… Однако тот факт, что у Хуа Чэна был такой сокровенный, явно могущественный артефакт, был любопытен. И, судя по тому, как демон смотрел на него, жемчужина была ему очень важна.       И тут Се Лянь вспомнил об одной вещице. Сняв с груди серебряную цепочку с простым серебряным кольцом, он спросил:       — Кстати, насчёт кое-какой вещицы… это ведь ты её оставил?       Хуа Чэн бросил взгляд на кольцо, и лёгкая улыбка тронула его губы.       — Я подарил его тебе.       — Что это? — настаивал Се Лянь.       — Никакой ценности оно из себя не представляет, просто прими как милую безделицу.       Несмотря на ответ, Се Лянь понимал, что «безделица» от Хуа Чэна, вероятно, имела пугающе высокую ценность.       — В таком случае, премного благодарен Сань Лану.       Он снова надел кольцо на шею, в глазах Хуа Чэна пробежала едва заметная искра.       За занавесью из бусин, в тени колонны, Бай Циньюй стояла недвижимо, наблюдая и слушая. Её лисий нос уловил исходящую от кольца мощную, сконцентрированную ауру — ту самую, что принадлежала Хуа Чэну, но уплотнённую, запечатанную. Искусство, с каким была сделана эта вещь, не оставляло сомнений: это был не просто подарок.       Страшная догадка, столь чудовищная, что Циньюй даже не решалась озвучить её самой себе, пронзила её сознание ледяной иглой.       И именно в этот момент Циньюй решила явить своё присутствие.       Тихий, мелодичный звон бусин нарушил тишину зала. Занавесь медленно отодвинулась.       В проёме стояла она.       Фиолетовое платье, тёмное, как ночь перед бурей, мягко облегало фигуру, слои шёлка перетекали друг в друга, создавая ощущение глубины и скрытой мощи. Светлая, почти серебряная окантовка подчёркивала линию плеч и хрупкость ключиц — не вызывающе, а с той смертельной грацией, которая сильнее любой наготы. Вышивка на груди и поясе напоминала замёрзшие, причудливые узоры — холодная, отстранённая красота.       Тёмные волосы были убраны наполовину; верхние пряди образовывали небрежный, но изящный узел, остальные ниспадали по спине тяжёлыми, блестящими вьющимися локонами. Тонкая чёлка обрамляла лицо, создавая иллюзию уязвимости, которую тут же опровергали глаза.       Глаза цвета старого янтаря, абсолютно спокойные, абсолютно холодные. В них не было ни страха, ни подобострастия, лишь бездонная, древняя глубина и оценивающий интерес.       Восемь хвостов не были видны, но их присутствие ощущалось физически — аура подавляющего холода и древней власти тяжёлой, невидимой пеленой шла за ней.       Циньюй шла через зал, не глядя по сторонам, будто шла через пустынные залы своего собственного ледяного дворца. Её взгляд скользнул по опавшему золоту на полу, затем на миг остановился на лице Се Ляня. Взгляд был мимолётным, без тени узнавания, с тем же холодным любопытством, с каким смотрят на незнакомую, но занятную безделицу. Ничто в её облике не выдавало «Цинь Юй» из Баньюэ — ни одежды, ни манеры, ни само ощущение мощи.       Затем этот янтарный взгляд остановился на Хуа Чэне.       Хуа Чэн не шелохнулся, но тут же убрал жемчужину. Всё его внимание, только что целиком и полностью поглощённое принцем, теперь расщепилось. Он смотрел на Бай Циньюй, и в его единственном тёмном глазу не было ни капли удивления — лишь холодный, предвкушающий расчёт, встречающий равного соперника. Лёгким, почти небрежным жестом он пригласил её ближе.       «До безумия раздражающе прекрасный», — мелькнула мысль в сознании Бай Циньюй, когда она вблизи разглядела черты его лица, линию скул, насмешливый изгиб губ. Но лицо её оставалось ледяной маской.       Се Лянь застыл. Его ум бешено работал, сопоставляя знакомые черты с абсолютно чуждой сущностью. Он узнал её. Но перед ним стояло иное существо. Уверенное. Могущественное. Чужое. Госпожа Северных Льдов. И всё же… всё ещё маска, — пронеслось у него в голове. Красивая. Но маска.       Тишина в роскошном зале стала густой, как мёд, пронизанной невысказанными вопросами. Бай Циньюй была той, кто нарушила её первой.       — Ох, я наивно надеялась, что раз Градоначальник пригласил меня в свой Дом Блаженства, то мы наконец останемся наедине, — её голос был тихим, мурлыкающим, полным ленивой, опасной ласки. В следующий миг она исчезла, будто испарилась. Дыхание коснулось шеи Се Ляня, и от этого прикосновения по коже пробежали мурашки, не имеющие отношения к холоду. — Что такое, принц? Неужели мой нынешний облик не по нраву? Если принцу милее та… привычная ему девушка, я могу предстать и в таком виде.       Се Лянь, застигнутый врасплох её внезапным появлением и столь близким присутствием, замер. Он смотрел на неё, и его взгляд невольно задержался на точеных чертах, на игре света в янтарных глазах, на этой странной, завораживающей красоте, в которой явственно проступала лисья, дикая природа. Она была бесспорно прекрасна. Но не той призрачной, манящей красотой танцовщиц, а красотой опасного, древнего хищника, принявшего обличье, чтобы охотиться.       — Нет, — ответил он, взяв себя в руки и отвесив вежливый полупоклон. — Госпожа Циньюй, твой… ваш облик безупречен. Я лишь… задумался.       — Задумался? — повторила она, и на её губах расцвела медленная, дразнящая улыбка. — О чём же?       В то же мгновение Циньюй снова исчезла, чтобы через долю секунды возникнуть уже рядом с Хуа Чэном, почти касаясь его плеча. Её пальцы, унизанные тонкими серебряными кольцами, легли на кушетку, рядом с его рукой.       — Ваше превосходительство, — произнесла Циньюй, глядя на Хуа Чэна в упор, и в её голосе прозвучало искреннее, почти детское восхищение, смешанное с вызовом. — Ваш истинный облик… весьма привлекателен. Признаю, он превзошёл мои ожидания.       Хуа Чэн не шелохнулся. Его единственный глаз, тёмный и непроницаемый, встретил её взгляд. Уголок его губ приподнялся в лёгкой, нечитаемой усмешке. Затем, движением настолько плавным, что оно казалось ленивым, но на самом деле было абсолютно твёрдым и не допускающим возражений, он взял её запястье и мягко, но неумолимо отодвинул её от себя, восстанавливая дистанцию.       — Лесть — дешёвая монета, Госпожа Бай, — его голос прозвучал низко и ровно, без тени смущения.— Особенно когда её подносят так… навязчиво.       Се Лянь наблюдал за этой сценой, и в его груди шевельнулось странное, необъяснимое чувство, похожее на тень недовольства. Он тут же отогнал его. Бай Циньюй, перехватив этот мимолётный взгляд, рассмеялась тихим, переливчатым смехом.       — О, принц, ты выглядишь недовольным? — она склонила голову набок, и в этом жесте проступило что-то по-настоящему лисье, лукавое. — Но не думал же ты, что я тоже покажусь вот так просто, в своём истинном облике? Кажется, так может позволить себе только столь могущественный владыка, как наш градоначальник. Я же всего лишь лисица, меняющая шкурки для удобства. Я не давала обещаний насчёт «следующего раза», как твой Сань Лан. — Она сделала паузу, и её взгляд, холодный и глубокий, остановился на лице принца. — Мои условия, чтобы увидеть мой истинный облик, уже были названы. Дело лишь в решении… принца.       Повисла напряжённая тишина. Се Лянь почувствовал, как его щёки тронул лёгкий жар, и поспешил перевести разговор на другую тему, вспомнив о том, что давно хотел спросить.       — Кстати, Сань Лан, — обратился он к Хуа Чэну, и его голос прозвучал чуть более оживлённо, чем требовалось. — Когда в игорном доме ты сказал, что собираешься посетить Дом Блаженства, я подумал… что это какой-то публичный дом. Но по виду он больше похож на Дом Песен и Танцев.       Хуа Чэн приподнял бровь, явно удивлённый таким предположением.       — Гэгэ, о чём ты вообще говоришь? — в его голосе прозвучала лёгкая, снисходительная усмешка. — Я никогда в жизни не посещал публичных домов.       — Правда? — удивился Се Лянь.       — Какая досада, — встряла Бай Циньюй, театрально вздыхая и присаживаясь на край кушетки, на почтительном, но всё же слишком близком расстоянии от обоих. Она опёрлась подбородком на ладонь, и её янтарные глаза с любопытством перебегали с одного собеседника на другого. — Я вот надеялась, что градоначальник окажется заядлым посетителем моего скромного Павильона. Ох, сколько же это принесло бы дохода! Наверняка смогла бы покрыть многие расходы на годы вперёд. — Циньюй игриво стрельнула глазами в сторону Хуа Чэна. — Однако я надеюсь, меня сюда позвали не для того, чтобы сказать, что мои танцовщицы и певицы были плохи. Всё-таки я выбрала лучших из Снежного Города. Должна признать, — она обвела взглядом роскошное убранство зала, — название «Дом Блаженства» ты выбрал специально такое, чтобы показать: нигде нельзя найти удовольствие лучше, чем у тебя?       Хуа Чэн усмехнулся, его взгляд скользнул по её лицу с ленивой, почти скучающей снисходительностью.       — Это место я построил просто ради забавы, можно сказать, как одну из своих резиденций. Когда есть свободная минутка, прихожу сюда побездельничать. Если недосуг, то и не вспоминаю о нём.       — Так значит, это твой дом, — заключил Се Лянь.       — Резиденция, — поправил Хуа Чэн. — Не дом.       — Разве есть разница?       — Конечно, есть. Дома есть домашние. Место, где ты живёшь один, домом не зовётся.       Слова эти, простые и, казалось бы, незначащие, коснулись чего-то глубоко внутри Се Ляня. Он вдруг остро осознал, что вот уже восемьсот лет у него не было того, что можно было бы назвать «домом». Были пристанища, были временные убежища, но не место, куда хочется возвращаться, где ждут.       И Бай Циньюй, наблюдавшая за ними, тоже почувствовала этот момент. В её груди что-то дрогнуло. Когда у неё в последний раз был дом? Слишком давно. Сейчас даже страшно было назвать что-то своим домом — чтобы не было так мучительно больно, если это «что-то» снова захотят разрушить. На краткий миг задумчивости на её лице проступили призрачные очертания лисьих ушей, которые тут же поникли, выдав эту мимолётную, горькую мысль.       Но Хуа Чэн, казалось, не заметил этой мимолётной слабости. Он продолжал, и в его голосе вдруг проступила неожиданная, тёплая нотка:       — Если говорить о доме, маленькое местечко, такое, как монастырь Водных Каштанов, будет в десять тысяч раз лучше, чем мой Дом Блаженства.       Се Лянь был совершенно с ним согласен. Лёгкая, счастливая улыбка тронула его губы.       — Оказывается, Сань Лан по натуре романтик, — заметил он с мягкой насмешкой. — Однако твоё сравнение монастыря Водных Каштанов с этим местом повергает меня в смущение.       Хуа Чэн рассмеялся, и в этом смехе не было ни капли притворства.       — Из-за чего ты смутился? Честное слово, я не лгу, гэгэ. Твой монастырь Водных Каштанов хоть и не велик, но как по мне, в нём намного уютнее, чем в Доме Блаженства. Он больше походит на настоящий дом.       — Хотя мне кажется, — тихо вставила Бай Циньюй, и её голос вдруг лишился привычной игривости, став почти задумчивым, — важно не столько само место, где ты живёшь, сколько то, кто в этом месте с тобой.       Она замолчала, удивлённая собственной откровенностью.       Се Лянь с теплом посмотрел на Хуа Чэна, затем перевёл взгляд на лисицу.       — Правда, Сань Лан? Что ж, если не брезгуешь, можешь наведываться погостить, когда захочешь. Двери монастыря Водных Каштанов для тебя всегда открыты. — Он помедлил мгновение и добавил, обращаясь к Бай Циньюй: — И ты, Циньюй… если вдруг захочешь. В моём скромном жилище всегда найдётся место для гостя.       Бай Циньюй моргнула, явно не ожидая такого приглашения. На её лице мелькнуло странное выражение — смесь удивления, недоверия и чего-то, похожего на смущение.       Хуа Чэн изящно изогнул бровь, и в его единственном глазу заплясали лукавые искорки.       — Гэгэ, раз ты сам это сказал, в таком случае — «повиновение станет лучшим проявлением уважения». Впредь не говори мне, что я тебе надоел.       — Ни в коем случае не буду! — поспешно заверил Се Лянь.       — Определённо согласна с градоначальником, — вернула себе самообладание Бай Циньюй, и на её губах снова заиграла привычная, слегка ядовитая улыбка. — Но боюсь, я не так располагаю временем, чтобы надоедать, всё же дела Павильона и Снежного Города не стоит перекладывать лишь на моих помощников. — Она бросила быстрый, красноречивый взгляд на Хуа Чэна.       Хуа Чэн с лёгким интересом посмотрел на неё, но отвернулся к принцу. Се Лянь, вспомнив о своём собственном деле, поспешил спросить:       — Кстати, об одном деле… Сань Лан, я должен попросить тебя об одной услуге, вот только не знаю, найдётся ли у тебя время.       — Что за услуга? — спросил Хуа Чэн. — В моих владениях можешь прямо высказывать любые просьбы.       — Улаживая проблему на горе Юйцзюнь, я встретил там юношу, который, возможно, как-то связан с моим родным государством. Он перепугался и сбежал. Я долго искал его, но всё без толку. А когда прогуливался по твоему Призрачному городу, внезапно обнаружил, что он скрывается здесь. Сань Лан, могу ли я просить тебя, как хозяина этого места, помочь мне отыскать его? Лицо мальчика перевязано бинтами, он только что скрылся в толпе неподалёку отсюда.       Хуа Чэн улыбнулся той особенной, тёплой улыбкой, которую, казалось, приберегал только для Се Ляня.       — Хорошо, я понял. Гэгэ, не стоит волноваться, просто немного подожди.       Се Лянь облегчённо выдохнул.       — Я правда очень благодарен тебе. Снова.       — Пустяки, — отмахнулся Хуа Чэн. Затем его взгляд стал чуть более проницательным. — Вот только… ты так просто оставил Лан Цяньцю одного?       Се Лянь внутренне содрогнулся, представив, что бы натворил этот прямой, как меч, Бог Войны, если бы пришёл сюда.       — Его Высочество Тайхуа добавил тебе хлопот в игорном доме, — сказал принц, слегка склонив голову. — Прошу прощения за это.       На лице Хуа Чэна вновь появилась та самая, слегка презрительная улыбка.       — О чём ты? Кто он такой, чтобы называть его выходку «хлопотами»?       — Он попортил имущество… — начал было Се Лянь.       — Исключительно из уважения к гэгэ, — перебил его Хуа Чэн, улыбка не сходила с его губ, — я не стану взыскивать с него плату. Только пусть не мельтешит у меня перед глазами, а катится куда-нибудь подальше.       Се Лянь не удержался от вопроса, в котором сквозило искреннее любопытство:       — Сань Лан, неужели тебе всё равно, что по твоим владениям расхаживают небожители?       Хуа Чэн усмехнулся, и в его единственном глазу вспыхнул холодный, понимающий огонёк.       — Кое-что тебе всё-таки неизвестно, гэгэ. Мои владения во всех трёх мирах называют истинным разгулом нечисти, преисподней, куда стекаются все подлецы. Но на самом деле каждый хочет прийти сюда поразвлечься. Даже многие небожители лишь делают вид, что им безразличны мои владения, всячески выражая своё презрение. Но если им нужно в тайне от всех провернуть какое-то дельце, каждый стремится незаметно проникнуть сюда, скрыв лицо под маской. Если они не наводят шума — мне лень следить. Если начинают безобразничать — расправляюсь со всеми одним ударом. Всё просто.       — Его Высочество Тайхуа вообще-то не собирался устраивать беспорядки, — попытался заступиться Се Лянь. — Просто, увидев ту ситуацию с игроком, посчитал, что не вмешаться нельзя. Поддался порыву.       Хуа Чэн бесстрастно произнёс:       — Всё дело в том, что он слишком мало повидал. Тот, кто из двух вариантов — прибавить десять лет жизни себе или же отнять десять лет жизни своих врагов — выберет последний, как раз человеком и зовётся. Такова людская природа. — Он сложил руки на груди. — Если такой дурень, как Лан Цяньцю, смог вознестись, значит, на Небесах и впрямь нехватка служащих.       Се Лянь немного расстроенно потер точку между бровей, подумав про себя: «Звучит не слишком приятно. Всё-таки такой, как я… вознёсся целых три раза…»       Поразмыслив немного, принц произнёс:       — Сань Лан, возможно, мои слова выйдут за рамки дозволенного, но я всё же скажу. Твой игорный дом — весьма опасное место. Не принесёт ли он тебе когда-нибудь неприятности?       Игорный дом, где игроки ставят на кон своих детей, жизни и смерть врагов, поистине являлся порочным заведением. На мелкие происшествия можно было закрыть глаза, но что, если однажды ставка окажется слишком серьёзной? Тогда Небесные чертоги рано или поздно не смогут остаться в стороне.       Услышав вопрос, Хуа Чэн посмотрел на принца и ответил:       — А ты задавался вопросом, гэгэ, почему Лан Цяньцю решил тогда вмешаться?       Се Лянь удивлённо замер, не понимая, к чему этот поворот. Хуа Чэн продолжил:       — Думается мне, он наверняка сказал, что если бы он этого не сделал, то никто бы не сделал.       Догадка оказалась верна. Очевидно, Хуа Чэн видел Лан Цяньцю насквозь.       — Он действительно так и сказал, — подтвердил Се Лянь.       — В моём же случае ситуация совершенно иная, — произнёс Хуа Чэн, и в его голосе зазвучала та самая, безжалостная логика власти. — Если я не возьму в свои руки контроль над этим заведением, наверняка найдётся другой желающий. Чем отдавать власть над игорным домом и всем, что с ним связано, кому-то ещё… лучше я буду держать её в своих руках.       С кушетки, где Циньюй грациозно развалилась, опершись на локоть, послышался мелодичный, чуть насмешливый голос:       — Определённо согласна. Уж лучше так, чем никак. Пока ты контролируешь — есть хоть какие-то рамки. Пустишь на самотёк — игорный дом превратится в невесть что.       Хуа Чэн бросил на неё быстрый взгляд и усмехнулся уголком губ.       — Что ж, Хуа Чэн, — произнесла она, грациозно поправляя рукав своего фиолетового платья. — Однако я предлагаю не тянуть так долго с тем, за чем именно я здесь. Посланник говорил, что это связано с жемчужиной. Ты наконец соизволил назвать цену? Что ещё мне надо тебе предложить, чтобы я могла её забрать?       Хуа Чэн медленно повернул к ней голову. Его взгляд, тяжёлый и непроницаемый, остановился на её лице. Он не ответил сразу. Вместо этого, не сводя с неё глаз, он сделал почти незаметное движение пальцами.       Воздух в центре зала, между тремя фигурами, дрогнул и засветился.       Лисья Жемчужина материализовалась из пустоты. Она не лежала на ладони, не была зажата в кулаке. Она парила в воздухе на уровне груди, вращаясь вокруг своей оси, излучая тот самый переливчатый, внутренний свет — холодный, серебристый, но с тёплыми, пульсирующими всполохами в самой сердцевине. Казалось, внутри лунного камня бьётся крошечное, живое солнце.       — Объясни, — произнёс Хуа Чэн, обращаясь к лисе, но его взгляд скользил от неё к принцу и обратно, ловя каждую реакцию. — Природу этого артефакта. Почему он ведёт себя так… несвойственно? Почему его холод сменился теплом?       Бай Циньюй смотрела на жемчужину. Ни один мускул на её лице не дрогнул, ни одна морщинка не выдала напряжения. Но в глубине янтарных зрачков — там, куда не мог проникнуть даже самый проницательный взгляд демона — что-то ёкнуло. Важно было лишь то, чтобы наружу ничего не просочилось.       Её улыбка осталась прежней — холодной, отточенной, как лезвие кинжала.       — Ты держишь заблудившееся эхо, — её голос звенел, будто тонкий лёд, стучащий по хрусталю. — И ожидаешь, что оно будет покорно лежать в шкатулке? Эхо живёт лишь тогда, когда находит стену, готовую его отразить. А память… память дышит в такт с тем, что её напоминает.       Она сделала лёгкую, пренебрежительную паузу, словно обдумывая нелепость его вопроса.       — Твои владения полны теней и отголосков прошлого. Может, одна из них случайно задела нужную струну? Она столь долго была с тобой, что наверняка от мощи твоих сил могла подтаять.       Никакого прямого признания. Ни намёка на то, что это её эхо, её струна. Она говорила о явлении вообще, абстрактно, сводя его драгоценную находку к случайному феномену в его собственном, насыщенном магией доме.       Её взгляд, скользнув по жемчужине, заметил, как та слабо, едва уловимо вспыхнула на присутствие принца.       — Любопытная вещь, — заметила Циньюй с лёгким, почти исследовательским интересом. — Она, кажется, откликается на… чистоту намерений. Такую редкую, такую искреннюю. — Её янтарные глаза на мгновение встретились с глазами Се Ляня. — В мире, где каждый торгует, предаёт или строит козни, такая чистота — как луч солнца в пещере летучих мышей. Ослепляет. И… беспокоит. Возможно, она просто соскучилась по простым вещам. По свету без двойного дна.       Циньюй перевела взгляд обратно на Хуа Чэна, и в её голосе зазвучал вызов, замаскированный под небрежное любопытство:       — Откуда у Собирателя Цветов эта жемчужина, что ты так за неё цепляешься?       Хуа Чэн помедлил. Его челюсть слегка напряглась, прежде чем он ответил ровным, лишённым интонаций голосом:       — От одной лисицы. Она сама отдала.       Сама отдала. Эти два слова прозвучали для Бай Циньюй как удар грома среди ясного неба. Она сама отдала? Не украл, не вынудил, не нашёл — отдала?! Значит, была какая-то лиса, которая по какой-то неведомой причине добровольно вручила её этому демону? И эта жемчужина, её жемчужина, стала разменной монетой, подарком, трофеем в чужой игре?       Внутри неё вскипела буря, но лицо оставалось безупречной маской.       — О? — её брови взлетели вверх в преувеличенном изумлении. — Да быть такого не может! Князь демонов, вероятно, перепутал слова и на самом деле хотел сказать «подобрал»? Лисицы не отдают свои жемчужины, особенно кому-то вроде князя демонов. Слишком уж дорогой подарок. Если только… — она сделала паузу, её глаза сузились, — если только ты не обернул её лисьи чары против неё самой. Что само по себе довольно сложно, но не невозможно.       Хуа Чэн молчал, но его молчание становилось тяжёлым. Он начинал злиться — Бай Циньюй чувствовала это каждой клеточкой своей лисьей природы. Она ходила вокруг да около, уклонялась, пряталась за словами, но не давала ему ничего конкретного.       — Твоя лисичка, — продолжила она, и в её голосе зазвенела сталь, — либо до безумия глупая, либо мертва, раз «отдала» тебе жемчужину. Могу сказать, что скорее второе, раз бусинка вдруг стала так разительно меняться.       И тут, с пронзительной, мучительной ясностью, всё встало на свои места.       Баньюэ. То проклятое приключение в ту песчаную крепость не прошло бесследно. Что-то в ней изменилось тогда, что-то дрогнуло, и это «что-то» нашло отклик в жемчужине, отделённой от неё, но всё ещё связанной незримой нитью.       Се Лянь, излучавший свою странную, необъяснимую энергию чистоты и стойкости прямо в эпицентр бури. Жемчужина не просто «оттаяла». Она теплела.       Тонкие, едва уловимые всплески тепла, абсолютно чуждые её ледяной природе, исходили из неё. И эти всплески, как понимала теперь Бай Циньюй, должны были точно совпадать с моментами, когда Се Лянь был рядом, когда он проявлял свою «доброту», когда его собственная аура вступала в резонанс. Его такое простодушное, почти детское определение её как «друга».       Вот почему Хуа Чэна так заинтересовала резкая смена облика жемчужины. Он заметил эту связь. Он видел.       Удивительно, но с осознанием, что жемчужина потеплела и оттаяла из-за принца, в ней не возникло той бури эмоций, как если бы это произошло от влияния Хуа Чэна. Возможно, потому что принц чем-то неуловимо напоминал ей Ли Чжэня? Было в них что-то общее — то же бескорыстное желание помогать другим? Или какая-то своеобразная, почти наивная простота? Но одно было ясно точно: она не могла не поддаться искушению узнать его чуть лучше. Чисто из рациональных, исследовательских целей, конечно же!       — Почему сейчас она оттаяла? — Хуа Чэн спросил, и в его голосе появились нотки нетерпения.       Бай Циньюй слегка приподняла бровь, вопросительно, будто он спросил о причине дождя.       — Твой город — котёл. — Её взгляд на мгновение задержался на лице Се Ляня, затем вернулся к Хуа Чэну. — В таком кипятке любая спящая магия может проснуться с испугу. Или… почувствовать зов родственного беспокойства. Некоторые вибрации просто резонируют, создавая странную музыку.       Хуа Чэн слушал. Каждое её слово было выпадом с уходом, парированием с контратакой. Она не дала ему ни единого крючка, за который можно было бы зацепиться. Лишь намёки, что вину за «пробуждение» можно возложить на него самого, на его гостя, на сам воздух Призрачного Города.       Его лицо оставалось каменной маской, но в единственном глазу бушевала буря холодного, аналитического бешенства. Жемчужина между ними слабо пульсировала, и её ритм, казалось, слегка учащался, когда растерянный взгляд принца касался её сияющей поверхности.       Се Лянь чувствовал себя человеком, попавшим в эпицентр грозы на языке, которого он не понимал. Он смотрел на жемчужину, чувствуя её странный, тёплый зов, смотрел на Циньюй, чьи слова были красивы и пусты, как узоры на морозном стекле, смотрел на Хуа Чэна, чьё молчание стало тяжелее свинца.       Странная мысль закралась принцу в голову: могла ли это быть жемчужина Циньюй? Тогда это объясняло бы её желание вернуть артефакт. Но он не думал, что кто-то вроде неё стал бы так поступать и отдавать кому-то столь ценное. Казалось, у Циньюй был к этой жемчужине иной интерес, более исследовательский, отстранённый.       Тишина, последовавшая за её речью, была густой и звонкой. Затем Хуа Чэн медленно выдохнул, и звук этот был похож на шелест пепла, на предвестие бури. Он был разозлён. Разозлён тем фактом, что лисица опять начала ходить вокруг да около, не говоря ничего конкретного. Защищала ли она свою тайну или просто запутывала следы — было не ясно. Но терпение Князя Демонов лопнуло.       Хуа Чэн резко, почти яростно, сжал кулак. Жемчужина погасла и исчезла, не оставив после себя даже воспоминания о свете. Воздух в зале не просто сгустился — он окаменел, превратившись в невидимую, давящую глыбу.       Хуа Чэн достиг чего-то, но не того, чего хотел. Он увидел реакцию, но не получил ключа. Демон получил не ответ, а зеркало, подставленное ему самой лисой, — зеркало, в котором его вопросы отражались обратно, искажённые колкостями и туманом намёков.       Бай Циньюй выдержала паузу. Её лицо было безупречной маской — гладкой, холодной, отражающей лишь тусклый свет разрушенного золота. Но под этой гладью, в глубинах её существа, бурлила магма возмущения. Каждая клеточка её лисьего духа протестовала против этого унижения, этой демонстрации грубой силы. Она дала ему свои намёки, выдержала его давление, сохранила лицо. Дело было сделано — он увидел реакцию жемчужины, и теперь эта реакция, эта странная связь с принцем, висела между ними неразгаданной загадкой.       Циньюй грациозно поднялась с кушетки. Её движение было текучим, как вода в подлёдной реке. Улыбнувшись одной из тех улыбок, что обычно одаривала самых назойливых посетителей своего Павильона, она сделала лёгкий, почти невесомый поклон — жест, в котором читалось и внешнее почтение, и внутренняя окончательность.       — Поскольку твой интерес к столь необычному артефакту удовлетворён, — её голос прозвучал сухо, отчётливо, без единой лишней эмоции, — а беседа с твоим гостем, без сомнения, носит… сокровенный характер, я не стану более отнимать драгоценное время, Градоначальник.       Она развернулась, спиной ощущая тяжесть двух пар глаз, впившихся в неё, и сделала первый шаг к выходу. Шёлк её платья едва зашуршал по мраморному полу.       — Я разве говорил, что ты можешь идти?       Голос Хуа Чэна рассёк тишину не криком, а лезвием. Он не повысил тона. Он даже не повернул к ней головы. Его взгляд, казалось, всё ещё скользил по оплавленным золотым прожилкам на полу. Но в этих словах, произнесённых ровно и спокойно, содержалась абсолютная, неоспоримая власть хозяина этих стен. Это был не вопрос. Это был приказ. Дерзкий, провокационный, молниеносный удар под дых, проверяющий прочность границ их шаткого, ни к чему не обязывающего «партнёрства».       Бай Циньюй замерла. Всё её тело мгновенно окаменело. Спина выпрямилась в струнку, будто по ней ударили хлыстом. Ногти, спрятанные в складках тёмного шёлка, впились в ладони до боли. Внутри неё, в самой сердцевине, вскипела ярость — чистая, дикая, первобытная ярость лисицы, привыкшей повелевать целым ледяным царством.       Но прагматизм был её второй натурой — костью и плотью. Яростная вспышка длилась долю мгновения, прежде чем разум, холодный и точный, как счёты старого казначея, взвесил все переменные. Конфликт сейчас — чистое самоубийство. Она находилась в самой пасти зверя, в его логове. Её душа и сердце — у него в руках.       Се Лянь был для неё тайным преимуществом, как ни иронично, дарованным Небом, и вместе с тем — тончайшей трещиной в основании её духа, через которую могла проникнуть погибель.       Оставалось одно.       Мгновение спустя Циньюй повернулась обратно. На её лице не было и тени покорности. Вместо этого там расцвела игривая, опасная усмешка, искрящаяся ядом и вызовом. Циньюй слегка, почти кокетливо, склонила голову набок. Янтарные зрачки, сузившиеся до вертикальных щёлочек, метнули Хуа Чэну взгляд, в котором смешались насмешка и обещание.       — О? — её голос стал нарочито томным, бархатистым, с лёгкой, тгривой хрипотцой. — Неужели моё скромное присутствие столь лестно Градоначальнику Хуа, что он не желает меня отпускать? Ох, я тронута.       Её взгляд, быстрый и острый как шпилька, на долю секунды коснулся Се Ляня, будто втягивая и его в эту двусмысленную игру, заставляя слегка покраснеть от смущения, затем вернулся к демону.       Хуа Чэн в ответ лишь едва заметно приподнял бровь. Уголок его губ дёрнулся — не в улыбку, а в едва уловимую гримасу оценки. Она не сломалась. Не нагрубила в ответ. Не попросила. Она парировала, сохранив лицо и даже перехватив инициативу.       Его основное внимание, тяжёлое и неотрывное, вернулось к Се Ляню. Удержав её, он добился своего — она оставалась здесь. Не союзником, не гостьей, а свидетелем.       — Присаживайся, — произнёс он уже более обыденно, без прежней остроты, жестом указав на одно из низких, но изысканных кресел в стороне от центра. — Ты же любишь наблюдать. Наблюдай.       Это не было приглашением. Это была констатация факта и назначение новой роли. Он отстранял её от прямого диалога, лишал голоса, но оставлял в поле зрения. Молчаливый заложник. Немая участница.       Бай Циньюй, сжав зубы так, что челюсть свело судорогой, приняла этот унизительный, но стратегически неизбежный статус. Не опуская взгляда, она плавно, с ледяным достоинством, опустилась на указанное кресло. Её поза стала позой отстранённой, почти скучающей королевы, созерцающей представление странствующих певцов. Но внутри каждый нерв был натянут как тетива, готовая выпустить стрелу в первый же подходящий миг.

***

      Внезапно снаружи, как нож, разрезающий натянутую тишину, раздался голос:       — Градоначальник, найден и доставлен.       Се Лянь вздрогнул и посмотрел на дверь. У занавеси из бусин склонился в малом, но безупречном поклоне Посланник Убывающей Луны. Рядом с ним, подобранный словно котёнок за шиворот, стоял тот самый юноша в лохмотьях, лицо которого по-прежнему скрывали окровавленные бинты.       Хуа Чэн даже не обернулся.       — Проводи его ко мне.       Посланник подошёл, аккуратно поставил мальчишку на пол и, снова поклонившись, растворился в тени, оставив его одного перед тремя парами глаз — двух пристальных и одной отстранённо-наблюдающей с кресла у стены.       Се Лянь первым бросился к юноше, присев перед ним так, чтобы не казаться угрожающим.       — Ничего не бойся. В прошлый раз я повёл себя неправильно. Такое больше не повторится.       На принца смотрели огромные, тёмные глаза, полные животного страха и глухой недоверчивости. Возможно, у мальчишки не осталось сил бежать, или он понял тщетность попытки. Его взгляд метнулся к низкому столику перед нефритовой кушеткой, где стояла тарелка со свежими, сочными фруктами. Се Лянь проследил за этим взглядом и понял. Наверняка юноша скрывался слишком долго и отчаянно нуждался в еде.       Принц обернулся к Хуа Чэну, но не успел и слова вымолвить.       — Как пожелаешь, — спокойно произнёс демон, словно читая его мысли. — Не нужно спрашивать разрешения.       — Благодарю, — кивнул Се Лянь и, решив, что манеры могут подождать, взял блюдо и подвинул его к мальчишке. Тот, не говоря ни слова, схватил тарелку и принялся жадно, почти без разбора, запихивать фрукты в рот.       Видимо, он и правда ужасно голодал. Даже когда Се Ляню, подобно бездомному псу, приходилось скитаться по свету, он никогда не набрасывался на еду с такой животной жадностью.       — Не спеши, — мягко сказал принц. Затем, выждав паузу, попробовал задать вопрос: — Как тебя зовут?       Юноша, пожирая фрукты, что-то невнятно промычал. Се Лянь не разобрал ни слова.       — Возможно, он многие годы не разговаривал с людьми, — тихо заметил Хуа Чэн, не сводя с них взгляда. — Вот и разучился.       А ведь верно. Он даже с Сяоин особенно не разговаривал. Возможно, и правда забыл, как это делается. Се Лянь вздохнул.       — Не будем спешить.       Юноша подчистую смел все фрукты, словно вихрь унёс облака. Се Лянь, глядя на черно-красные пятна на грязных повязках, поразмыслив, мягко произнёс:       — Я вижу, у тебя… на лице раны. Очень серьёзные. Позволь, я помогу тебе с ними.       Стоило упомянуть раны, как глаза юноши вновь наполнились страхом. Но Се Лянь продолжал мягко уговаривать, и тот, в конце концов, послушно сел рядом. Принц вынул из рукава бутылочку с лечебным порошком и принялся за дело, аккуратно разматывая беспорядочно завязанные бинты.       Как и следовало ожидать, лицо мальчишки было в свежих, сочащихся кровью шрамах. Те страшные, шевелящиеся «человеческие лица», что были там раньше, исчезли. Очевидно, он сам, отчаявшись, срезал или иссек их ножом.       Руки Се Ляня слегка дрожали, когда он наносил порошок на изуродованную кожу. Внезапно Хуа Чэн сжал его запястье.       — Позволь мне.       Се Лянь покачал головой, аккуратно высвободил руку и твёрдо ответил:       — Не стоит. Я сам.       Восемьсот лет назад, в столице Сяньлэ, многие заражённые, за неимением иного выхода, избирали тот же путь. Зрелище было адским. Кто-то по неосторожности резал слишком глубоко и умирал от потери крови. Кому-то удавалось выжить, но лицо навсегда оставалось страшным полотном шрамов.       Завернув последний чистый бинт, Се Лянь с трудом сглотнул ком в горле. Под всеми этими ранами угадывались правильные, даже красивые черты: прямой нос, выразительный разрез глаз. Теперь же от одного взгляда на него люди задыхались бы от ужаса.       С дрожью в голосе принц спросил:       — Ты… из государства Сяньлэ?       Юноша посмотрел на него пустыми глазами. Се Лянь спросил ещё раз, но тот только покачал головой.       — Тогда… откуда ты?       Юноша с трудом, будто выталкивая звуки сквозь ржавые петли, выговорил:       — …Юнъань!       Вспышка Поветрия Ликов затронула только Сяньлэ. Но этот парень был из Юнъаня! Ледяная волна прокатилась по спине Се Ляня. Перед глазами потемнело.       — Ты… ты когда-нибудь встречал Белое Бедствие?       Белое Бедствие. Источник поветрия. Символ абсолютного дурного предзнаменования. До появления Собирателя цветов под кровавым дождём звание самого страшного кошмара бессмертных небожителей принадлежало именно ему. Если бы Цзюнь У не уничтожил его лично, кошмар продолжался бы и по сей день.       Этот «непревзойдённый» всегда носил белоснежные траурные одеяния с развевающимися широкими рукавами и Маску скорби и радости.       Так называемая Маска скорби и радости представляла собой маску, правая сторона которой плакала, а левая — смеялась, изображая не то радость, не то печаль. Её появление где бы то ни было являлось предзнаменованием того, что вскоре это место погрузится во мрак.       Во время последней битвы Се Лянь стоял на одной из башен городской стены императорской столицы Сяньлэ и, будто в забытьи, с лицом, залитым слезами и покрытым чёрной пылью, смотрел вниз. Всё расплывалось перед глазами, землю за пределами городских стен устилали трупы. И только белая фигура, с развевающимися на ветру широкими рукавами, оставалась невыносимо чёткой. Се Лянь взирал на него со стены, когда этот белый призрак поднял голову, посмотрел на принца и помахал ему рукой.       Та Маска стала ночным кошмаром Се Ляня, от которого он не мог избавиться даже спустя сотни лет.       И тут, там, где сидела ледяная госпожа, раздался звук.       Тихий. Сдержанный. Но отчётливый в гробовой тишине зала. Короткий, язвительный смешок.       Хуа Чэн и Се Лянь оба, как по команде, обернулись.       Бай Циньюй не смутилась. На её лице даже сохранилась лёгкая, почти меланхоличная улыбка, но глаза были холодны и бездонны.       — Простите, — произнесла она, и её голос прозвучал ровно, но с лёгкой, режущей хрипотцой. — Это наречение… «Белое Бедствие». Оно такое… громкое. Такое окончательное. Словно весь кошмар, весь ужас начался и закончился с одним-единственным носителем маски.       Она медленно перевела взгляд с Се Ляня в пустоту перед собой, будто глядя сквозь стены дворца в далёкое, заснеженное прошлое.       — А ведь до того, как это имя украла маска, его… носил кое-кто ещё. — Пауза, такая густая, что её можно было резать. — Та, которая даже не знала почему… Но из-за неё погибло всё, что она любила. Просто… стёрлось с лица земли. Люди, память, дом. Осталась только пустота и тишина.       Циньюй посмотрела прямо на Се Ляня, и в её взгляде не было упрёка, лишь странная, отстранённая горечь учёного, изучающего общий для всех закономерный крах.       — Иногда думается… кто больше Бедствие: тот, кто несёт хаос сознательно, с улыбкой и плачем на лице? Или тот, кто даже не знал, что, просто будучи собой, обладая «неправильной» силой… может обернуться абсолютной, беззвучной пустотой для всего вокруг? Кто оставляет после себя не пепел и крики, а вечную мерзлоту и молчание?       Она говорила тихо, обобщённо, словно размышляя вслух о какой-то древней притче. Но каждый слог был вырезан из её собственной плоти. Для Хуа Чэна, знавшего легенды о древних кланах лис и великой охоте Небес, это был намёк на память её рода, на трагедию, что предшествовала за долго до его существования.       А для Се Ляня…       Для Се Ляня это был удар под дых. Его собственный кошмар, материализовавшийся в Белом Бедствии с маской, внезапно обрёл странное, пугающее эхо. Перед ним сидела не просто загадочная, коварная лисица. Сидело существо, чья трагедия была параллельна его собственной. Чья вина, возможно, также была невольной. Чья пустота — ледяная, безмолвная — отзывалась в его собственной, восьмисотлетней пустоте изгнания и забвения.       Впервые за весь вечер он посмотрел на Циньюй не как на маску или стратегическую переменную, а как на душу. Душу, израненную и замёрзшую, как и его. В его глазах мелькнуло не смущение, а глубокое, потрясённое понимание, и за ним — внезапное, острое, почти болезненное желание узнать больше. Узнать её историю. Понять, что скрывается за этим льдом.       После этой вспышки Бай Циньюй снова ушла в себя, её лицо вновь стало безупречной маской наблюдателя, будто ничего и не говорила. Лишь кончики её ушей на краткий миг дрогнули, выдав внутреннее волнение, тут же подавленное железной волей.       Юноша, кажется, совершенно не представлял себе, что есть «Белое Бедствие», только бестолково глядел на принца. И вдруг громко вскрикнул «А!». Оказалось, Се Лянь, сам того не замечая, слишком сильно вцепился пальцами в его плечо.       Крик привёл принца в чувство. Он поспешно ослабил хватку.       — Прости.       Хуа Чэн, наблюдавший за всей сценой со своей обычной, хищной сосредоточенностью, серьёзно заметил:       — Ты слишком устал. Тебе лучше отдохнуть.       Стоило его словам прозвучать, как сбоку открылась потайная дверца, и в зал вошли две грациозные, безмолвные служанки. Когда они уводили юношу, тот то и дело оборачивался, его глаза искали Се Ляня.       — Всё хорошо, — заверил его принц. — Скоро я снова приду встретиться с тобой.       Когда дверь закрылась, Хуа Чэн развернулся к Се Ляню.       — Для начала присядь и отдохни. Пока тебе не стоит видеться с ним. Если захочешь что-то узнать, я сам развяжу ему язык.       Выражение «развяжу ему язык» прозвучало откровенно пугающе. Се Лянь поспешил возразить:       — Нет нужды! Если он так ничего и не расскажет — ничего страшного. Не будем торопиться.       Хуа Чэн подошёл и сел рядом с ним на кушетку.       — Что ты собираешься делать с этим мальчиком?       Се Лянь, подумав, ответил честно:       — Для начала оставлю его при себе. Заберу с собой, потом решу, что делать.       — Он демон, не человек, — мягко, но настойчиво сказал Хуа Чэн. — Лучше тебе оставить его в Призрачном Городе. Ничего не изменится от того, что у меня здесь станет на один голодный рот больше.       Бай Циньюй, сидевшая в тени, мысленно кивнула. Теперь она немного лучше понимала мотивы принца. В нём действительно было что-то, что заставляло невольно испытывать к нему светлую грусть, почти ностальгию по чему-то давно утерянному. Да, к нему она действительно не могла испытывать ненависть, даже несмотря на то что он был небожителем.       Се Лянь покачал головой.       — Сань Лан, я очень благодарен тебе. Но… я сказал, что заберу его, не только чтобы кормить.       Принц добавил:       — Я уже очень благодарен тебе за то, что помог мне найти его. Но в дальнейшем я не могу причинять тебе излишние хлопоты.       Кажется, Хуа Чэн всё-таки придерживался иного мнения, но открыто спорить не стал.       — Никакие это не хлопоты, — произнёс он просто. — Пока ты здесь, что бы тебе ни понадобилось, только скажи. Можешь пойти, куда пожелаешь.       Неожиданно Се Лянь ощутил странное движение у себя в поле зрения. Кажется, с изогнутой саблей на поясе Хуа Чэна произошли изменения. Опустив взгляд, принц увидел, что на рукояти сабли, где был вырезан простой серебряный узор в виде закрытого глаза, веки теперь распахнулись. Из-под них смотрел похожий на рубин красный зрачок, который медленно, неотрывно, провернулся, описывая круг.       Хуа Чэн, также заметив это, мгновенно собрался, его лицо стало сосредоточенным.       — Гэгэ, мне нужно отлучиться ненадолго. Я скоро вернусь.       — Знак тревоги? — встревожился Се Лянь. Неужели Ши Цинсюань или Лан Цяньцю раскрыли свою природу и устроили переполох?       — Я пойду с тобой.       Он уж было поднялся, но Хуа Чэн мягким, но не допускающим возражений движением усадил его обратно.       — Не волнуйся. Это не они. Просто посиди здесь. Тебе не нужно ходить со мной.       Он поднялся, и его взгляд на мгновение скользнул по Бай Циньюй. Не словом, не кивком, а просто взглядом он дал понять, что аудиенция для неё окончена. Сдерживающее поле вокруг её кресла, то невидимое давление, что удерживало её на месте, ослабло.       Бай Циньюй медленно поднялась. Её движение было плавным, исполненным того же ледяного достоинства, с которым она вошла.       Хуа Чэну она бросила быстрый, острый взгляд — взгляд игрока, признающего сильного противника, с которым счёты ещё далеко не сведены. В нём читалось холодное, взаимное понимание правил их опасной игры и та самая, глухая ненависть к цепям — к жемчужине, — что пока держали её в его власти. Хотя, быть может, так было и к лучшему. Пока её сердцевина охранялась этим драконом, лисы Чёрного Пламени, ищущие именно её, найдут лишь «бесполезную» белую лису без ядра. А выступить против Князя Демонов даже девятихвостый, наверное, подумает дважды.       Затем её взгляд переместился на Се Ляня. И здесь он задержался на долю секунды дольше. Это был нечитаемый взгляд. В нём смешались остатки той горькой, полупризнанной исповеди, холодный расчёт существа, уже выстраивающего новые планы с учётом этой новой, странной переменной — его, принца, и его связи с её жемчужиной. И что-то ещё… что-то более личное, похожее на отражение того самого «желания узнать», что вспыхнуло в его глазах. Была ли это жалость? Интерес? Признание родственной, леденящей травмы? Она и сама, возможно, не знала.       Её взгляд на миг задержался на юноше, которого только что уводили. Тень сочувствия, почти незаметная, скользнула по её лицу и исчезла.       Не произнеся ни слова, Циньюй развернулась и вышла из зала тем же мерным, бесшумным шагом. Только слабый, едва уловимый звон снега, оседающего на полу, отмечал её путь.